Глава 1

Я нахожу его случайно.

Не ищу ничего особенного – просто разбираю верхнюю полку шкафа, куда мы годами складываем всё то, чему нет места в обычной жизни: старые чеки, инструкции к давно выброшенной технике, какие-то квитанции, которые жалко выбросить и незачем хранить. Соня просит достать её зимние сапоги – уже май, но она вдруг решила, что они ей нужны сейчас, немедленно, потому что хочет играть в «принцессу из снежного замка». Семь лет. Всё срочно, всё немедленно, весь мир вокруг неё.

Я встаю на цыпочки, тянусь рукой вглубь полки, нащупываю что-то твёрдое за стопкой пожелтевших журналов. Вытаскиваю. В руках – конверт. Плотный, бежевый, с логотипом в углу: силуэт гор и надпись «Ретрит-тур. Здоровье. Движение. Жизнь».

Я стою посреди комнаты и смотрю на него несколько секунд, не понимая.

Потом открываю.

Внутри – два ваучера на заезд. Красивая бумага, тиснение, водяные знаки. «Программа «Активные выходные». Название загородного отеля. Заезд: пятница, 16:00. Выезд: воскресенье, 14:00. На двух персон». Дата заезда – через пять дней.

Я читаю ещё раз. Ещё.

Глеб.

Он купил путёвку. Для нас двоих. Ретрит-тур на выходные – медитации, походы, бассейн, судя по буклету, который тоже оказывается в конверте. Утренние пробежки по лесу, массажи. Всё включено. Два дня – только мы.

Мы не были вдвоём – по-настоящему вдвоём, без Сони, без мамы, без его работы, которая всегда где-то рядом, в кармане, в телефоне, в его глазах, смотрящих куда-то сквозь меня, – мы не были так уже... я пытаюсь вспомнить. Семь лет? Нет, даже раньше. Соне семь, а до родов я уже была другим человеком – тревожным, большим, вечно уставшим от своего же живота. До беременности? Значит, восемь лет.

Восемь лет.

Господи.

Я смотрю на буклет. Там фотография: пара идёт по лесной дорожке, она смеётся и оглядывается на него, он смотрит на неё. Обычная стоковая фотография, каких миллионы. Но я смотрю на неё и думаю – вот. Вот именно так. Чтобы он смотрел на меня, а не в телефон. Чтобы я смеялась – просто так, от того что хорошо, а не потому что надо создать атмосферу за ужином.

Значит, он помнит.

Значит, он слышал – все те разы, когда я говорила «нам надо куда-нибудь выбраться», когда вздыхала над чужими фотографиями в соцсетях, когда однажды, полгода назад, в три часа ночи, когда Соня наконец уснула после температуры, я сказала ему в темноту: «Глеб, я соскучилась по нам». Он тогда ничего не ответил. Я думала – спит. Оказывается, слышал.

Он помнит, что мне нужно внимание. Он не совсем потерялся в своей работе, дедлайнах. Он думал обо мне. Планировал. Выбрал место, оплатил, спрятал конверт – ждёт подходящего момента, чтобы сказать.

Сюрприз.

Он готовит мне сюрприз.

От этой мысли я улыбаюсь так широко, что становится немного стыдно – хорошо, что никто не видит. Сорок лет, а стою с буклетом и улыбаюсь как девчонка.

Я складываю всё обратно в конверт. Аккуратно, стараясь попасть точно в те же складки. Встаю, задвигаю его обратно – за журналы, в темноту полки. Всё так же, как было.

Пусть он скажет сам. Пусть будет сюрприз – настоящий, с его словами, с его лицом в тот момент, когда он достанет конверт и протянет мне. Я хочу это видеть. Я хочу сказать «ой» и сделать вид, что не ожидала, и обнять его, и он будет доволен – он всегда так доволен, когда удаётся меня удивить, с ним такое редко бывает в последние годы, он стал таким предсказуемым, таким... домашним. Не в плохом смысле. Просто – домашним.

Пять дней.

Я могу подождать пять дней.

***

За ужином я не могу на него смотреть спокойно.

Мама приехала сегодня утром – на электричке, с двумя сумками, полными варенья, солёных огурцов и «вот тут пирог, ешьте пока тёплый». Она сидит напротив меня, рассказывает что-то про соседку Валентину Петровну и её внука, который «совсем от рук отбился, представляешь, Вика, в двадцать три года – и ни работы, ни семьи». Соня рядом с ней, болтает ногами, не ест суп, возит ложкой по тарелке и время от времени вставляет что-нибудь невпопад, например: «А у принцесс бывают внуки?»

Глеб сидит во главе стола.

Я смотрю на него и думаю: ты купил нам путёвку. Ты думал обо мне. Ты сидел в своём офисе – или после репетиции, когда твои друзья разошлись и ты остался один в этом их гараже с колонками и музыкальными инструментами, – и листал сайты, выбирал. Вот этот, бассейн и лес, потому что я говорила, что хочу лес.

Я опускаю глаза в тарелку, потому что чувствую, что улыбаюсь, и не хочу, чтобы он спросил «что такое», не хочу разрушить сюрприз раньше времени.

– Вика, ты суп попробуй, я немного по-другому сделала, с сельдереем, – говорит мама.

– Вкусно, мам, – говорю я, не попробовав.

– Ты не ела ещё.

– Ем, ем.

Я беру ложку. Ем суп. Он правда вкусный – мама всегда варит лучше меня, что-то в этом есть невыносимое и одновременно утешительное. Краем глаза смотрю на Глеба.

Он смотрит в телефон.

Не грубо – он не держит телефон над тарелкой, не игнорирует нас демонстративно. Просто телефон лежит рядом, и он периодически скашивает на него взгляд. Отвечает на сообщение. Снова кладёт. Снова берёт через минуту. Ест машинально – ложка, глоток, ложка, – взгляд уходит в экран.

– Глеб, как на работе? – спрашивает мама. Она всегда спрашивает это с особой интонацией, в которой есть и вежливость, и лёгкое осуждение: «ну вот, опять твоя работа».

– Нормально, – говорит Глеб, не поднимая взгляда.

– Устал?

– Немного.

Мама делает паузу – ту самую, которую я знаю с детства: пауза перед тем, как она скажет что-то, что хочет сказать, но не уверена, стоит ли. Потом решает не говорить. Берёт хлеб.

– Папа, а ты умеешь делать гнездо? – спрашивает Соня.

Глеб отрывается от телефона и смотрит на неё. На его лице – мгновение растерянности, потом мягкость. Он всегда так смотрит на Соню. Всегда.

– Какое гнездо?

– Ну, птичье. Для принцессы-птицы. Нам надо построить дворец, но там должно быть гнездо на башне.

– Это... сложный архитектурный вопрос, – говорит Глеб серьёзно. – Надо подумать.

– После ужина подумаем?

– После ужина мне нужно ещё немного поработать.

Соня вздыхает – глубоко, всем телом, как умеют только дети, когда им что-то не дают. Потом говорит философски: «Ладно, тогда мы с бабушкой построим».

– Конечно построим, – говорит мама и гладит её по голове.

Я смотрю на Глеба. Он уже снова в телефоне.

И что я замечаю? Я не сержусь. Вот прямо сейчас – не сержусь. Потому что я знаю то, чего он не знает, что я знаю. Потому что на верхней полке шкафа лежит конверт, и в нём – два ваучера, и через пять дней мы поедем в отель в лесу, и там не будет работы, и телефон будет в режиме «не беспокоить», и он посмотрит на меня – так, как смотрит на Соню, с этой мягкостью, – только на меня.

Он просто устал. Это же видно. Под глазами тени, плечи чуть опущены, ест механически. Конец квартала, у них всегда конец квартала – сдача объектов, отчёты, клиенты. Он работает на нас. На Соню, на ипотеку, на то, чтобы я могла выйти из декрета в своём темпе, а не потому что деньги кончились. Он вымотан.

Но он всё равно думал обо мне и купил путёвку.

– Вика, ты опять улыбаешься куда-то, – говорит мама, глядя на меня с прищуром.

– Просто так.

– Просто так не улыбаются.

– Мам, – говорю я с нежностью, – иногда улыбаются просто так. Суп вкусный.

Она смотрит на меня ещё секунду, потом переключается на Соню, которая опять не ест и снова рассказывает про принцессу.

Я смотрю на Глеба.

Он поднимает взгляд – как будто почувствовал. Встречается со мной глазами. Смотрит секунду – чуть удивлённо, как бывает, когда тебя застают за чем-то. Потом слегка, почти незаметно, уголки его губ поднимаются вверх.

Маленькая улыбка. Беглая.

Но – есть.

Я думаю: пять дней.