Глава 2

Утро начинается хорошо.

Пять дней. Четыре, если считать с сегодняшнего утра. Я лежу несколько секунд, слушаю, как Глеб уже возится на кухне – он всегда встаёт раньше меня, это его единственная утренняя добродетель, – и думаю: может, сегодня скажет? Может, именно за завтраком достанет конверт и положит передо мной?

Я встаю, умываюсь, нахожу чистую майку. В зеркале – обычная я: сорок лет, немного сна в глазах, волосы пора стричь. Но я смотрю на себя и думаю почему-то: ничего. Нормально. Через четыре дня буду идти по лесной дорожке рядом с мужем.

На кухне Глеб варит кофе. Соня ещё спит – мама её уложила поздно, они строили гнездо до половины десятого, и в итоге гнездо стоит теперь на книжной полке: конструкция из картона, скотча и куска старого шарфа. Мама спит тоже. Мы вдвоём.

Я сажусь за стол. Он ставит передо мной кружку – молча, привычным жестом, таким выверенным за эти годы, что он, наверное, уже не осознаёт, что делает. Я обхватываю кружку ладонями. Смотрю на него.

Он садится напротив.

Ест тост. Смотрит в окно.

Я жду.

– Слушай, – говорит он наконец.

Вот. Сердце делает что-то неловкое – как будто споткнулось.

– Слушай, тут такая история. – Он чуть наклоняется вперёд, и в его голосе то деловитое, сдержанно-довольное, которое бывает, когда он говорит о чём-то, что у него получилось. – Выбили нам площадку в соседнем городе. Кафе на двести мест, нормальная акустика. В эти выходные играем.

Я не сразу понимаю.

Просто сижу с кружкой в руках и жду, пока слова сложатся во что-то осмысленное.

– В субботу вечером – звук, репетиция с залом. В воскресенье – сам концерт, в семь. Так что, скорее всего, уеду в пятницу с утра, вернусь в воскресенье поздно. Может, в ночь.

Думаю. Это три часа на машине. Я знаю, потому что однажды мы ехали в этот город к его школьному другу, и Соне было два года, и она орала всю дорогу, и мы поклялись больше никогда.

Я не говорю ничего.

– Ребята давно пробивали это место, – продолжает он, намазывая масло на второй тост. Как будто рассказывает, что в магазине кончился хлеб. – Там хозяин всё никак не соглашался, а тут вдруг позвонил –говорит, окно есть, берёте? Ну мы и взяли. Такие вещи не откладывают.

Я смотрю на его руки. Он держит нож, равномерно размазывает масло до самых краёв. Красивые руки –длинные пальцы, чуть огрубевшие от гитарных струн. Я знаю эти руки наизусть.

– Понятно, – говорю я.

Голос выходит ровным. Я сама удивляюсь.

– Ты не против?

Я хочу сказать: против чего? Хочу сказать: Глеб, а путёвка? Хочу сказать: подожди, ты же купил – там конверт на полке, я видела, через пять дней, ты же помнишь?

Но что-то останавливает меня.

Не страх. Не гордость. Что-то более мягкое и одновременно более цепкое – надежда, наверное. Мысль: может, он просто не успел сказать. Может, собирался вчера, но мама была, и Соня, и неловко при всех. Может, он уже придумал, как перенести. Может, позвонит в отель сегодня и договорится на другие выходные.

Может.

– Нет, – говорю я. – Всё хорошо. Это здорово.

Он кивает. Откусывает тост. Снова смотрит в окно.

***

Я провожаю его до двери в 8:42.

Он надевает пиджак – банковский, тёмно-серый, – берёт портфель, проверяет телефон. Я стою в коридоре и смотрю, как он делает все эти ежеутренние движения, которые я видела тысячи раз и на которые сейчас почему-то больно смотреть.

– Пока, – говорит он.

– Пока.

Он наклоняется, касается губами моего виска. Быстро. Привычно.

Дверь закрывается.

Я стою в коридоре ещё секунду. Потом иду на кухню, выливаю остывший кофе, мою кружку. За окном –обычный май, обычный двор, обычные голуби на козырьке соседнего подъезда.

Может, он перенесёт.

***

Весь день я живу в этом «может».

Оно тянется за мной повсюду. Я готовлю завтрак Соне – «может». Везу маму на рынок, потому что она хотела купить рассады – «может». Стою у прилавка с помидорной рассадой и слышу, как мама объясняет продавщице разницу между «розовым медком» и «бычьим сердцем», а сама думаю: он просто не нашёл момента. Их накрыло с этим концертом внезапно – сам сказал, хозяин позвонил неожиданно. Он разберётся. Позвонит в отель, перенесёт даты, придёт вечером и скажет: Вика, тут такая история, концерт, но я договорился, у нас теперь следующие выходные.

Следующие выходные – тоже хорошо. Даже лучше, может. Мама к тому времени уедет, и Соню можно будет оставить с тётей Леной, она давно предлагала.

– Вика, ты какую берёшь? – спрашивает мама.

– Любую, мам.

– Нельзя любую, они разные.

Я выбираю «бычье сердце». Мама покупает восемь стаканчиков.

Дома я раскладываю рассаду на балконе, кормлю Соню обедом, читаю ей книжку, укладываю днём. Мама дремлет в кресле. В квартире тихо.

Я сажусь на кухне с телефоном и жду, что он напишет. Что-нибудь. Хоть что-нибудь. Просто: «разобрался с выходными, всё окей». Три слова.

Телефон молчит.

В три часа он присылает: Задержусь. И всё.

Я отвечаю: Окей.

И снова тишина.

Я думаю: он же взрослый человек. Если бы помнил про путёвку, уже сказал бы. Это выходные. Это два дня. Он бы не взял концерт, зная, что у нас поездка.

А потом следующая мысль – тихая, нехорошая: а вдруг он забыл?

Нет.

Нет, вряд ли.

Но тогда – почему?

***

В половину восьмого я не выдерживаю.

Мама с Соней смотрят мультики в комнате. Глеб ещё не вернулся. Я иду в спальню, открываю шкаф, встаю на цыпочки.

Тянусь рукой за журналы.

Пусто.

Я шарю рукой – вправо, влево, в самый угол. Журналы на месте. Старые квитанции на месте. Инструкция к кофемашине, которую мы выбросили три года назад, на месте.

Конверта нет.

Я стою, не двигаясь, с рукой, всё ещё запущенной в темноту полки.

Потом начинаю искать по-настоящему.

Вытаскиваю журналы – все, стопку за стопкой. Перебираю квитанции. Заглядываю за картонную коробку с ёлочными игрушками, которая стоит там с декабря. Проверяю соседнюю полку, нижнюю, верхнюю – всё, до самого дна.

Ничего.

Я сажусь на край кровати.

В голове – полная тишина. Не та хорошая тишина, когда всё спокойно. Другая – как после удара, когда ещё не успело прийти.

Он забрал конверт. Сам. Достал его с полки и унёс – в портфель, в машину, куда-то. Зачем? Зачем забирать путёвку, если ты собираешься отдать её жене? Зачем прятать то, что является сюрпризом?

Я сижу на кровати и слушаю, как в соседней комнате Соня хохочет над чем-то в мультике. Звонко, безоглядно.

Мне сорок лет. Я нашла в шкафу конверт с путевкой. Я решила, что это сюрприз. Я ждала весь день.

Конверта больше нет.

Может, он перенесёт, – говорю я себе последний раз.

Но «может» теперь звучит иначе. Тоньше. Как будто уже само себе не верит.

За окном темнеет. Я слышу, как поворачивается ключ в замке – Глеб вернулся с работы. Слышу, как он снимает обувь в коридоре, как Соня кричит: «Папа!» и несётся к нему.

Я остаюсь сидеть на краю кровати.

Просто сижу.

И жду, сама не зная чего.