Глава 13

Я слышу Соню ещё на лестнице.

Дверь открывается – и она уже здесь, уже летит ко мне по коридору, косички растрёпаны, носок на одной ноге сполз до пятки, и лицо такое, с каким она всегда врывается, когда у неё есть что-то важное.

– Мама, мама, я читала рассказ про собачку! Там такая история, ты не поверишь, там собачка потерялась, и шла через весь лес, и нашла дорогу домой по запаху, представляешь, по запаху! Я сейчас расскажу, там сначала она попала в лужу и...

– Соня.

Голос выходит ровным. Я не знаю, как это получается – ровным, спокойным, обычным голосом, голосом, которым говорят «иди ужинать» и «не забудь почистить зубы». Просто так выходит.

– Слушай, это звучит очень интересно. Знаешь, что – нарисуй мне рисунок по этому рассказу. Про собачку. Как она шла через лес. Я потом посмотрю.

– Прямо сейчас? Но я хотела рассказать...

– Конечно сейчас, – говорю я. – Пока всё свежо в голове. Самый лучший момент.

Она смотрит на меня секунду – тем своим взглядом, в котором всегда слишком много – потом кивает и убегает. Я слышу, как хлопает дверь её комнаты. Через секунду – шуршание бумаги.

Я стою в коридоре.

Бросаю ключи на полку – они падают с металлическим звуком, соскальзывают и летят на пол. Я смотрю на них и не поднимаю.

Расстёгиваю куртку. Вешаю. Разуваюсь – сначала одна нога, потом другая. Иду в ванную. Открываю кран, жду, пока вода станет тёплой, и мою руки – долго, дольше, чем нужно. Смотрю, как вода стекает с ладоней. С запястий. Просто смотрю.

Выхожу. Иду на кухню.

Сажусь за стол. Подпираю голову рукой.

***

Вот всё.

Это странная мысль – простая, короткая, без лишних слов. Просто: вот всё. Как будто долго шла куда-то – в темноте, на ощупь, не зная, куда идёшь, – и вдруг дошла. Пришла. Оказалась у стены, за которой ничего, только другая сторона этой жизни, которую я ещё не видела и не знаю, как она выглядит.

Теперь развод.

Это слово я произношу внутри себя – аккуратно. Развод. Двенадцать лет. Его зелёная кружка с отколотым краем. Сонина буква «С» на спинке стула...

Соня.

Вот где у меня останавливается всё.

Я пока сама не знаю, как переживу это. Не знаю, как встану утром. Как поставлю чайник. Как буду смотреть на его половину кровати, которая будет пустой. Как скажу маме – а маму инфаркт хватит, я это знаю наверняка, у неё давление. Я не знаю ничего про то, как буду жить дальше.

Но я хотя бы взрослая. Переживу, разберусь.

А Соня?

Соня, которой семь лет, которая рисует принцесс с улыбками – даже драконов, даже злых волшебников. Соня, которая сейчас в своей комнате рисует собачку в лесу и думает, что мама пришла домой и всё хорошо.

Что она скажет про папу?

Что скажу я?

Глеб – мерзавец. Это слово выходит внутри жёстко, без смягчений, без привычного женского «ну, он просто» и «с другой стороны». Нет. Мерзавец.

Он не только меня предал. Он предал Соню. Он сидел за ужином и слушал, как она спрашивала: «Папа, а ты умеешь делать гнездо?», – и говорил «надо подумать», и смотрел на неё с той мягкостью, которая только для неё, – и при этом уже знал, уже планировал, уже держал в голове расписание своей другой жизни.

Он разрушил не только то, что было между нами. Он разрушил то, что было у Сони – её уверенность, что мир устроен правильно, что папа приходит домой и это навсегда.

Она ещё не знает.

И я не знаю, когда скажу.

И как.

Тут я понимаю, что лицо у меня мокрое. Я не чувствовала, как начала плакать. Слёзы просто текут. Молча, без всхлипов, без рыданий.

Это всё напряжение последних дней. Все те улыбки, которые я держала на лице. Ровный голос, которым я отвечала, когда хотела кричать.

Вышло.

Наконец вышло.

Я сижу за кухонным столом, подпираю голову рукой, и плачу. Тихо. Совершенно тихо – Соня в комнате, Соня не должна слышать.

Телефон звонит – я смотрю на экран. Эмма.

Беру трубку. Голос выходит странным – хриплым, как будто я не говорила несколько часов.

– Вик, – говорит Эмма. И сразу, без паузы: – Ты как? Что там у вас в итоге?

– Застала их, – говорю я.

– Что? Ты зашла к ней?

– Он был в душе. У неё.

Молчание. Секунда. Две.

– Какая скотина, – говорит Эмма. Голос у неё такой, каким говорят, когда уже не ищут слов – просто выдают то, что есть, без обёртки. – Оба. Уроды. Вик, господи.

Я молчу.

– Я сейчас приеду.

Я не говорю ничего. Не знаю даже – хочу ли, чтобы она приехала. Хочу ли вообще, чтобы кто-то был рядом, или лучше просто сидеть вот так, в тишине, и пусть текут эти слёзы, пока сами не кончатся.

Но я ничего не говорю. И Эмма, видимо, понимает это молчание по-своему.

– Я с Аней. Девочки поиграют. Еду.

***

Они приезжают через полчаса.

Соня слышит звонок раньше меня – вылетает из комнаты, открывает дверь и издаёт тот вопль восторга, который бывает только когда приезжает Аня. Они немедленно исчезают в Сониной комнате, и оттуда сразу доносится что-то про собачку, про гнома, про то, что Аня обязательно должна посмотреть рисунок, который Соня только что нарисовала.

Эмма входит в кухню.

Смотрит на меня.

Я сижу на том же месте, где сидела.

Эмма подходит. Не говорит ничего – просто обнимает меня, сверху, руками вокруг плеч, прижимает к себе. Она тёплая. От неё пахнет тем оранжевым шарфом – шерстью и чем-то немного сладким.

– Ну всё, – говорит она. – Ну всё, дорогая. Всё будет хорошо.

И я рыдаю ей в грудь.

По-настоящему – не тихо, не аккуратно, – рыдаю с теми самыми всхлипами, которые я держала внутри, пока Соня была рядом. Эмма держит меня и ничего не говорит – просто держит.

***

Потом она хозяйничает на кухне.

Я сижу с кружкой чая – горячего, с лимоном, она нашла где-то лимон, я даже не помню, был ли он, – и смотрю, как Эмма открывает морозилку, вытаскивает что-то, смотрит на упаковку.

– Индейка есть. – Она произносит это деловито, с видом человека, который знает, что делать в любой ситуации. – Поставлю в духовку.

– Эмма, не нужно...

– Нужно. Девочки проголодаются. И ты поешь.

Я не спорю.

Она ставит духовку, вытаскивает картошку, начинает чистить – методично, быстро, без лишних движений. Стружки летят в мойку.

– Так значит ты уже неделю знаешь, – говорит она. Не вопрос – просто констатация. – У тебя накопилось. Сейчас эмоции проживёшь, напряжение спадет – и потом будешь думать, что делать.

Я молчу. Пью чай.

– А Наташа, – говорит Эмма, и в голосе у неё что-то такое, чего я раньше у неё не слышала – не злость, нет, что-то тяжелее злости. – Вот никак не ожидала. Никак. Сидела ведь с нами за столом. Смотрела тебе в глаза. Спрашивала про маму – как, мол, серьёзно ли. Предлагала помочь. – Она откладывает картошку. – А сама за спиной с Глебом. Вот ведь...

– Я включила аудиозапись, – говорю я. – Когда вошла к ней в квартиру.

Эмма смотрит на меня.

– Надо было видео, – говорю я. – Но я не сообразила. Отправила Виталику. Дописала, что Наташа спит с Глебом.

– Ого, – говорит Эмма. И потом, после паузы: – Ого. И что он?

– Пока не прочитано. Может, связи нет. Он же в море.

– Молодец, Вика, – говорит она, и в голосе у неё – настоящее, без всякой натяжки. – Правильно. Пусть знает.

Я киваю.

Она возвращается к картошке.

***

Проходит полтора часа.

Индейка пахнет на всю квартиру – хорошо, по-домашнему, так пахнет воскресный ужин, когда всё нормально и все вместе. Эмма зовёт девочек, кормит их, Соня рассказывает Ане про гнома в пне – история обрастает новыми подробностями, теперь у гнома есть имя и семья. Аня слушает серьёзно, кивает. Обе едят почти без капризов.

Я смотрю на них из-за стола.

На Соню, которая болтает ногами и размахивает вилкой для наглядности.

– Ты поешь? – говорит Эмма мне.

– Не могу.

Она не настаивает. Убирает тарелки. Накрывает кастрюлю крышкой – на потом.

– Остаться с тобой на ночь? – говорит она. Просто, без нажима – предлагает, не решает.

Я думаю. Смотрю в окно – там двор, фонарь, всё то же, что всегда.

– Не нужно, – говорю я. – Спасибо. Справлюсь.

Она смотрит на меня ещё секунду. Потом кивает.

Они уезжают в половине десятого. Соня виснет на Ане, они обещают друг другу созвониться завтра и что-то обсудить. Эмма обнимает меня у двери – быстро, крепко, – говорит: «Звони в любое время. Серьёзно». Я говорю: «Хорошо».

Дверь закрывается.

Я укладываю Соню. Она ещё пытается рассказать про собачку – я обещаю послушать завтра, целую её в лоб, выключаю свет. Она засыпает быстро – устала за день, набегалась.

В квартире тихо.

Я сижу на кухне в темноте – не включаю свет, незачем. Просто сижу. За окном кто-то выгуливает собаку – маленький силуэт на поводке, хозяин курит, рыжий огонёк в темноте. Они уходят за угол.

Часы показывают без десяти одиннадцать.

И тут – ключи в замке.

Тот самый звук – я знаю его столько лет, что слышу ещё до того, как он начинается. Знакомый, привычный, сто раз слышанный звук: он всегда немного подворачивает ключ, прежде чем замок поддаётся.

Дверь открывается.

Глеб вернулся домой.