Глава 12

Наташа стоит в дверях и не двигается.

Испуг на её лице – живой, настоящий, не придуманный – длится секунду, две, три. Она открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

Я не даю ей заговорить.

Я просто прохожу.

Не прошу, не жду, не спрашиваю разрешения – просто выставляю ладонь и толкаю её в плечо, сильно, уверенно, так, как толкают дверь, которая не хочет открываться. Наташа отшатывается назад, халат слетает с одного плеча, она хватается за косяк.

Я вхожу в квартиру.

Прихожая – знакомая до последней трещины на плинтусе. Зеркало от блошиного рынка в деревянной раме. Вешалка с её пальто. И его. И его обувь. И там, у стены, белый гитарный чехол с синей наклейкой – стоит спокойно, как ни в чём не бывало.

Из глубины квартиры доносится шум воды.

Душ.

Я останавливаюсь посреди прихожей и слушаю этот звук – ровный, домашний, совершенно бесстыжий – и что-то внутри меня становится очень тихим. Не пустым. Тихим – как бывает перед тем, как что-то взрывается.

– Вика! – Наташа уже очнулась, уже идёт за мной, уже нашла голос – и голос этот злой, высокий, с той дрожью, которая бывает, когда человек напуган и пытается нападать, чтобы не было видно страха. – Что происходит?! Что ты себе позволяешь вообще?

Я оборачиваюсь к ней.

Смотрю на неё – на этот тёмно-синий халат, на распущенные волосы, на лицо, которое я знаю семнадцать лет и которое сейчас мне почти незнакомо – и улыбаюсь.

Не широко. Не истерично. Просто – улыбаюсь.

– Да вот, – говорю я спокойно. – Пришла посмотреть на твоего любовника. Который сейчас в душе.

Наташа смотрит на меня. В её глазах – целый водоворот: страх, и злость, и что-то ещё, что она пытается удержать внутри и не может.

– Какой, нафиг, любовник? – говорит она. – Ты совсем головой поехала? Убирайся немедленно, слышишь? Уходи!

Она делает шаг ко мне – протягивает руку, хватает меня за рукав, тянет к двери.

Я её толкаю.

Не думаю – просто делаю. Резко, с силой, которой сама от себя не ожидала. Наташа теряет равновесие, взмахивает руками и падает на пол – нескладно, с глухим звуком, халат разлетается, она сидит у стены с выражением человека, который не понимает, что только что произошло.

– А вот сейчас и посмотрим, – говорю я, – какой любовник.

И в эту секунду – вода стихает.

Шум душа обрывается. Тишина. И потом – шаги. И дверь ванной открывается, и оттуда выходит он.

Обмотанный полотенцем. С мокрыми волосами. Капли воды на плечах, на груди, на лице – и он вытирает их тыльной стороной руки, смотрит себе под ноги, ещё не видит ничего – и потом поднимает взгляд.

И видит.

Меня.

И Наташу на полу.

Он застывает.

По-настоящему – вот так, с рукой у лица, с полотенцем на бёдрах, с открытым ртом – застывает, как будто кто-то выключил внутри него всё сразу: и речь, и движение, и мысль.

Я смотрю на него.

На этого человека, которого знаю двенадцать лет. На эти плечи, на эти руки, на это лицо, мокрое, растерянное, ставшее мне сейчас почти чужим.

– Что, Глебушка? – говорю я тихо и очень ласково. – Дома воды нет? Пришёл помыться?

Он открывает рот.

– Вика, – говорит он, – я тебе сейчас всё объясню.

– А что тут объяснять?

Где-то внутри меня всё трясётся, всё горит, всё рвётся на части.

– Что тут объяснять, – повторяю я. – Съездил с дочкой за город. Хорошо провёл время. Как вернулся – сразу побежал к этой крысе.

Наташа на полу издаёт звук – не слово, просто звук – и начинает плакать. Не тихо – по-настоящему, с всхлипами, с руками, прижатыми к лицу.

Я смотрю на неё секунду. Потом – обратно на него.

– Удачно я зашла, – говорю я. – Уже успели покувыркаться. Ну что? Может, скажете, давно вы вместе?

Наташа рыдает. Глеб стоит – руки в боки, вздыхает тяжело, вытирает капли воды со лба, и в этом жесте – такая знакомая, такая невыносимая его повадка: человека, который сейчас будет объяснять мне, что я что-то не так понимаю.

– Вика, – говорит он. – Тебе надо успокоиться. Поехали домой, я всё расскажу.

Я смотрю на него.

– Даже не смей, – говорю я тихо, и голос мой поднимается, ломается, и я уже не пытаюсь его удержать: пусть, пусть, достаточно я держала. – Даже не смей думать, что после всего этого ты зайдёшь в нашу квартиру! Я за себя не отвечаю! – последнее выходит взвизгом, высоким, неловким, но это правда, это чистая правда.

– Вик, – говорит он другим голосом: тише, осторожнее, – всё не так, как ты думаешь.

– Ты меня совсем за дуру принимаешь?!

Смотрю на телефон, который всё это время держала в руке на кнопке аудиозаписи.

– Я давно обо всём знаю, – говорю я, листая контакты.

Глеб смотрит на меня и молчит.

– Я даже видела вас в том отеле.

Тишина.

Он переглядывается с Наташей. Быстро, почти незаметно – но я вижу. Я всё вижу.

В их взгляде – шок. Не вина, не облегчение, не готовность объясниться. Шок. Как у людей, которые думали, что дверь заперта, а оказалось – всё это время открыта нараспашку.

– Я была там, – говорю я, и голос мой дрожит теперь по-настоящему. – И видела вас. Тебя, любимый муж. И тебя, дорогая подруга. – Голос ломается, но я не останавливаюсь. – Так интересно, знаете, наблюдать. За людьми, которые предают тебя за спиной, а потом смотрят в глаза. И улыбаются.

Я нахожу в телефоне нужный контакт.

Виталик.

Глеб видит, как я листаю.

– Что ты там делаешь, Вика?

– Ничего особенного, – говорю я. – Отправлю аудиозапись нашей сегодняшней драмы её мужу. Пусть тоже послушает. Он в море скучает, наверное. Развлечём.

Секунда – и Наташа вскакивает с пола.

Как будто её подбросили – стремительно, неожиданно для меня и, кажется, для неё самой. Она бросается ко мне с вытянутыми руками, с лицом мокрым от слёз, с тем выражением, которое бывает у людей в точке, где страх становится физическим.

– Нет! – кричит она. – Нет, не смей! Не смей, слышишь?!

Я поднимаю руку вверх – высоко, с телефоном – и смотрю на неё сверху вниз.

– Не прикасайся ко мне, – говорю я тихо и очень отчётливо. – Дрянь.

– Вика, пожалуйста, – она тянется к телефону, хватает меня за запястье, – пожалуйста, не надо, он не поймёт, ты не понимаешь что будет, пожалуйста…

– Уже поздно, – говорю я. – Запись отправлена.

И толкаю её ещё раз, чтоб она отстала от меня.

Она ударяется спиной об стену – не сильно, не так чтобы упасть, но достаточно, чтобы отступить – и съезжает вдоль стены, и сидит снова на полу, и рыдает, и что-то говорит сквозь слёзы – не слова, просто звуки. Я иду к выходу.

У двери – останавливаюсь.

Прикрываю лицо руками – обеими ладонями, пальцы сомкнуты, – и стою так секунду. Просто стою. И бормочу: за что мне это? Господи, за что мне это.

Потом опускаю руки.

Оборачиваюсь к Глебу.

Он стоит там, где стоял. Всё ещё в полотенце. Всё ещё мокрый. Всё еще в шоке.

Я смотрю на него.

На это лицо, которое я знаю двенадцать лет. На эти глаза, которые сейчас – странные, в них что-то такое, чего я не умею читать и больше, наверное, не буду учиться.

– Ненавижу тебя, – говорю я.

Тихо. Совершенно тихо – не крик, не визг, просто слова, но каждое – отдельное, весомое, с тем нутряным звуком, который бывает, когда говоришь правду, которую долго держала внутри.

– Не смей больше подходить ко мне.

Пауза.

– Сука.

Ещё пауза.

– Как же я тебя ненавижу.

Я открываю дверь.

И выхожу.

Дверь захлопывается за мной – громко, резко, с тем звуком, который отдаётся по всему коридору и, наверное, слышен на всех четырёх этажах.

Я стою на площадке.

Слышу, как внутри квартиры – плачет Наташа. Тихий, надрывный звук сквозь закрытую дверь. И тишина – там, где должен быть его голос.

Лифт. Первый этаж. Подъезд.

Воздух снаружи – холодный, с запахом асфальта.

Я иду к машине.