Глава 11

Дома тихо.

Я снимаю куртку, вешаю на крючок, стою в коридоре секунду. Потом набираю Соню.

Она берёт трубку после первого гудка – это значит, что телефон был в руке, что она ждала звонка или играла во что-то, – и сразу, без паузы:

– Мамочка, тут так классно! Мы сегодня в бассейне были, и там горка, и я съехала четыре раза, нет, пять! Папа считал. И ещё мы нашли пень с гномом, ну, Аня говорит что без гнома, но я точно знаю что с гномом, просто он прячется, потому что день, гномы выходят ночью…

– Соня, – говорю я, улыбаясь. – Дыши.

– Я дышу! – Она смеётся – тем своим смехом, который я слышала бы сквозь стены, сквозь стекло, сквозь что угодно. – Мам, ты скучаешь?

– Очень, – говорю я. И это правда.

– Я тоже немножко скучаю. Но тут правда классно. Можно мы потом ещё раз приедем? С тобой?

– Можно, – говорю я.

Это слово выходит ровно. Я сама удивляюсь.

– Дай папе трубку, – говорю я.

Секунда. Слышно, как Соня топает, что-то говорит, трубка шуршит.

– Да, – говорит Глеб.

Голос у него недовольный, серьёзный, плоский. Как будто я – пункт в списке дел, который он разбирает в конце дня: закрыть, галочка, следующий.

– Всё нормально? – спрашиваю я.

– Нормально. Соня набегалась, спать не хочет.

– Как ты?

– Устал.

Пауза. Я жду. Он не добавляет ничего.

– Я сегодня виделась с девочками, – говорю я. – С Эммой и Наташей.

Что-то происходит на другом конце провода. Я не слышу этого – я чувствую. Как будто что-то в воздухе между нами меняет температуру на несколько градусов. Очень тихо. Очень быстро.

– Хорошо провели время? – говорит он.

Голос другой. Не плоский больше – мягче. Чуть осторожнее. Как будто он услышал что-то, что заставило его внутренне перестроиться и выбрать другую интонацию. Не тепло – это не тепло. Это осторожность, одетая в тепло.

– Хорошо, – говорю я.

– Ну и отлично. – Пауза. – Мы соскучились. Завтра приедем.

– Хорошо, – говорю я снова.

Он говорит «соскучились» – во множественном числе, за себя и за Соню. Удобно. Соня точно соскучилась, это правда. Это его страховочная сетка – Соня всегда его страховочная сетка, и он, наверное, не осознаёт, как часто прячется за ней.

Я говорю «спокойной ночи». Он говорит «спокойной ночи».

Я кладу телефон на стол и смотрю на него несколько секунд.

Потом иду на кухню. Ставлю чайник. Смотрю, как закипает.

***

Телефон звонит, когда я уже в халате, с кружкой, на диване.

Эмма.

Я беру трубку, и ещё до того, как она говорит первое слово, я слышу в её голосе что-то – не тревогу, нет, что-то плотнее тревоги, что-то, что бывает, когда человек знает, что скажет что-то важное.

– Вик, – говорит она. – Я довезла Наташу.

– Хорошо, – говорю я осторожно.

– Зашла к ней. Из-за свитера – ты помнишь.

– Помню.

– Она сняла свитер. Ну, отдала мне обратно. Пока переодевалась, я стояла в прихожей.

Эмма делает паузу. Я сижу на диване и чувствую, как что-то внутри медленно – очень медленно, как бывает, когда не хочешь понимать, но понимаешь – начинает сжиматься.

– Там гитара, – говорит Эмма. – В прихожей. В белом чехле. Я – Вик, я не знаю, может, это ничего, но я почему-то – я её сфотографировала. На чехле наклейка. Я отправлю, посмотри.

Фотография приходит через несколько секунд.

Я смотрю на экран.

Белый гитарный чехол. Боком, у стены, в прихожей, которую я видела сто раз – тот узкий коридор с вешалкой, с зеркалом в деревянной раме, которое Наташа привезла с какого-то блошиного рынка лет пять назад и которым очень гордилась.

На чехле – наклейка.

Маленькая, чуть потёртая по краям. Синяя, с белыми буквами. Группа, которую они любили в молодости, Глеб и его друзья – он наклеил её на чехол лет восемь назад, я ещё сказала «зачем», а он сказал «для опознавания на репетициях, там у всех белые чехлы».

Для опознавания.

Вот я и опознала.

Я смотрю на наклейку и не двигаюсь. Кружка в руке. Чай остывает. За окном – двор, фонарь, совершенно обычная ночь.

– Вик? – говорит Эмма.

– Да, – говорю я.

– Это его гитара?

Молчу секунду. Одну секунду – последнюю, когда ещё теоретически можно сказать «не знаю», «не уверена», «может быть». Потом говорю:

– Да.

Эмма молчит на том конце. Долго – для неё, которая никогда не молчит. Потом:

– Вика.

– Всё хорошо, – говорю я.

– Вика, это не…

– Эмма. – Голос у меня ровный. Удивительно ровный. – Спасибо, что позвонила. Всё хорошо. Не говори пока никому.

Она молчит ещё секунду. Потом тихо:

– Если что – я здесь. В любое время.

– Знаю.

Я кладу трубку.

***

Неделю назад он сказал мне, что отвёз гитару на репетиционную точку. «Мы там после концерта оставили, чтоб не таскать». Спокойно. Без запинки. Как правду.

Конечно.

После их поездки она стояла там, в прихожей с зеркалом от блошиного рынка.

Я сижу на диване и думаю о том, сколько всего у него было готово заранее. Сколько ответов. Сколько интонаций. Сколько пауз нужной длины.

Я думала, что знаю его. Что я слышу его по голосу, вижу по плечам, понимаю по тому, как он держит кружку.

Оказывается – знала другого человека.

Я не плачу.

Слёз нет – уже несколько дней нет, закончились в тот вечер под горячим душем, вышли все. Осталась только эта стеклянная ясность, холодная и очень, очень чёткая.

Я иду спать.

***

Они приезжают после обеда.

Соня врывается первой – с рюкзаком, с короной на голове, с историей про то, как Костик уронил поднос в ресторане и как это было «ужасно громко, но смешно, мам, правда смешно». Я обнимаю её, прижимаю, держу чуть дольше, чем нужно. Она позволяет – секунду, две, – потом вырывается: «Мам, я хочу есть».

Глеб заходит следом. Ставит сумку. Смотрит на меня – нейтрально, ровно.

– Вот и мы, – говорит он.

– Вижу, – говорю я. – Идите есть суп.

За обедом Соня говорит за всех. Я слушаю её, киваю, смеюсь в нужных местах. Глеб ест. Иногда добавляет что-то к Сониному рассказу – «это когда Костик шишкой попал» – и она немедленно подхватывает, перебивает, уточняет.

Они провели хорошие выходные.

Это видно. Соня – другая, мягче и шумнее одновременно, как бывает с детьми после чего-то хорошего. Глеб – чуть менее закрыт, чем обычно, на нём что-то такое, что остаётся от настоящего отдыха: чуть расправленные плечи, менее сжатые.

После обеда Соня уходит в комнату – разбирать рюкзак. Глеб стоит у раковины, пьёт воду. Смотрит в окно.

Молчание.

Потом:

– Слушай, – говорит он. – Мне надо заскочить на точку. Ненадолго. Договорились с ребятами. А то завтра на работу, а я всю неделю не репетировал, надо разобрать кое-что по следующему выступлению.

Я смотрю на его спину.

На точку.

Разобрать кое-что.

– Хорошо, – говорю я.

Он оборачивается – чуть удивлённо, как будто ждал другого.

– Ты не против?

– Нет, – говорю я. – Езжай.

Он уходит через пятнадцать минут. Говорит Соне «пока, принцесса». Мне – «вечером буду».

Дверь.

Я стою в коридоре и считаю до десяти. Потом иду к окну – в спальне, откуда виден двор. Смотрю, как его тёмно-синяя Вольво выезжает со стоящего места. Поворачивает направо.

Не в сторону репетиционной точки.

***

Я жду полчаса.

Потом выезжаю от дома.

***

Его машина стоит у её подъезда.

Я вижу ещё с угла – тёмно-синяя, знакомая до последней царапины на бампере, которую он сделал в прошлом октябре на парковке у супермаркета и расстраивался три дня.

Выхожу из машины.

Подъезд. Домофон. Я знаю код – Наташа давала мне его сто раз, «на всякий случай, ты же знаешь, я всегда теряю ключи». На всякий случай.

Вот и случай.

Лифт. Четвёртый этаж. Я иду по коридору и чувствую, как каждый шаг – отдельный. Как будто между ними можно остановиться. Повернуть обратно. Сесть в машину и уехать и никогда…

Нет.

Теперь нет.

Я уже сбежала один раз.

Её дверь.

Я закрываю глазок большим пальцем. Звоню.

За дверью – движение. Потом шаги.

Щёлкает замок.

Дверь открывается.

Наташа.

Шёлковый халат – тёмно-синий, наброшен на плечи. Волосы распущены.

Она видит меня.

И всё в ней останавливается.

Я смотрю на неё – на это лицо, которое знаю семнадцать лет. На эти глаза, которые сейчас – испуганные. Не удивлённые, не растерянные – именно испуганные, и это само по себе уже ответ на все вопросы, которые я сюда принесла.

– А я не знала, – говорю я тихо, – что ты предатель.

Просто говорю – ровно, отчётливо, глядя ей прямо в глаза.

Она стоит в дверях, смотрит на меня.

И испуганно молчит.