Глава 10

Я делаю шаг.

Один. Просто один шаг вперёд, потому что стоять в дверях больше нельзя – Эмма машет рукой, Наташа смотрит на меня, и если я простою ещё секунду, они поймут, что что-то не так.

Внутри – быстро, почти неслышно – я говорю себе: держи себя в руках. Может, ты ошиблась? Надо понаблюдать. А пока, это просто Наташа. Ты знаешь её семнадцать лет. Ты знаешь, как она смеётся, как она убирает волосы за ухо, как говорит «девочки» с той особой интонацией, которая означает одновременно нежность и лёгкое осуждение. Это Наташа. Просто Наташа.

Я иду к столику.

Улыбка встаёт на лицо раньше, чем я успеваю подумать об этом – тело умеет делать то, чего не может голова. Восемь шагов от двери до угла, и за эти восемь шагов я успеваю выдохнуть, расправить плечи, стать тем человеком, которым нужно быть прямо сейчас: подругой, которая просто опоздала на две минуты.

– Наконец-то, – говорит Эмма и тянется ко мне, и я наклоняюсь, и мы обнимаемся через угол стола – неловко, как всегда, локтём в её оранжевый шарф.

– Вииика, – протягивает Наташа. Голос тёплый. Родной. Она встаёт – мы обнимаемся по-настоящему, она худее, чем я помню, – и я стою, уткнувшись носом в её волосы.

Затем я сажусь.

***

Первые минут пятнадцать мы говорим о том, о чём всегда говорим после долгого перерыва: о том, что давно не виделись и надо исправлять, о кафе – Эмма уже успела попробовать пирожное с малиной и объявить его «лучшим за последние полгода», – о том, что снаружи всё-таки холодно, хотя май уже, и почему в этом городе весна всегда такая неуверенная.

Я сижу, держу кружку, отвечаю, смеюсь в нужных местах. И одновременно – наблюдаю.

Не демонстративно. Не так, чтобы было заметно. Просто – замечаю. Как Наташа держит бокал. Как смотрит на Эмму, когда та рассказывает. Как реагирует на что-то неожиданное – чуть вскидывает брови, чуть улыбается раньше, чем смеётся. Я знаю все эти жесты наизусть. Я слежу за тем, не появится ли что-то новое. Что-то, чего раньше не было.

Пока – ничего.

Эмма рассказывает про Костика – как они со мной договорились отправить мужей с детьми за город, и Серёжа поехал, и она впервые за два года провела пятницу вечером в тишине, и это было настолько хорошо, что она немного поплакала, просто от облегчения, прямо у раковины.

– Понимаешь? – говорит она Наташе. – Просто стояла и мыла чашку, и тихо, и я заплакала. Нормально вообще?

– Абсолютно нормально, – говорит Наташа. – Это называется «нервная система выдыхает».

– Вот оно как. Если хочешь, чтоб было от чего выдыхать, – говорит Эмма и сама же смеётся. – заведи ребёнка, Наташ.

Наташа тоже смеется, но ничего не отвечает. Мы знаем ее позицию, она никогда не хотела детей, и даже её муж смирился с этим.

Затем я рассказываю про маму – что неважно себя чувствовала, что я жила у неё несколько дней, что Глеб оставался с Соней. Наташа сочувствует – спрашивает, что с мамой, серьёзно ли, говорит: «Вик, ты если что – говори, я могу помочь, отвезти куда-то или просто приехать». Это так по-Наташиному, так точно в её манере – предложить конкретное, а не просто «держись», – что у меня на секунду что-то сжимается в горле.

Я говорю: всё хорошо, уже лучше, спасибо.

И добавляю – легко, между делом, глядя в свою кружку:

– Слушай, я думала, пока у тебя муж в море, мы с тобой хоть почаще будем видеться. А ты совсем пропала. Я уже беспокоиться начала.

Наташа улыбается. Берёт бокал.

– Работа, Вик. Навалилось в последние месяцы – сдача проекта, потом ещё один, я в выходные иногда вообще не выхожу из дома.

– Да, это странно, – говорит Эмма с той интонацией, которая означает лёгкое недоверие. – Наташа, ну признайся уже. Новое хобби? Или – Эмма делает паузу с видом заговорщика – новый мужчина?

Она смеётся сразу после вопроса – сама над собой, как человек, который пошутил и рад шутке.

Я смотрю на Наташу.

Одну секунду. Может, меньше.

Вижу, как что-то мелькает по её лицу – быстро, почти неуловимо – прежде чем она тоже начинает смеяться.

Но эта секунда есть. Она была. Лёгкий румянец, который Наташа мгновенно убирает смехом, – но я заметила его.

– Девочки, ну что за шутки, – говорит она. – Какой мужчина. Я жду Виталика из моря. Вся в работе. Нагружают и на выходные, сил уже никаких нет.

– Бедная, – говорит Эмма, уже серьёзнее.

– А когда Виталик возвращается? – спрашиваю я.

– Через месяц примерно. – Наташа делает глоток. – Жду.

Я киваю.

– Слушай, – говорит Эмма, поворачиваясь ко мне, – а у Глеба как там с музыкой? Он всё играет?

– Играет. – Я складываю руки вокруг кружки. – Репетиции с ребятами, иногда концерты. На прошлой неделе ездили в соседний город, говорит – зал хороший там, народу прилично пришло.

Я не смотрю на Наташу.

Я не смотрю на неё намеренно – смотрю на Эмму, на кружку, куда угодно. Именно поэтому я замечаю боковым зрением: Наташа снова краснеет. В этот раз сильнее.

***

Дальше мы говорим о разном – о том, о чём говорят три женщины, которые давно не виделись и которым хорошо вместе. Эмма рассказывает что-то смешное про соседа, который завёл козу на четвёртом этаже, и козу зовут Матильда. Наташа рассказывает про коллегу, которая ушла в декрет и оставила Наташе все свои проекты с формулировкой «ты справишься». Я рассказываю про Сонину принцессу-птицу и гнездо из картона и старого шарфа, которое до сих пор стоит на книжной полке, потому что у меня не поднимается рука убрать.

Мы смеёмся. Пьём вино и кофе. Официант приносит пирожные, которые Эмма снова заказала.

Всё как всегда. Всё совершенно как всегда.

И именно поэтому – так тяжело.

Я сижу среди этого тепла, среди этих смехов и пирожных и историй про Матильду на четвёртом этаже, и смотрю на Наташу – на её лицо, родное до последней черты, – и думаю: ты знаешь.

Ты знаешь, про что я говорила, когда упомянула концерт. Может, вы смеялись вместе над тем, как я позвонила и он положил телефон экраном вниз.

Или всё-таки… Чёрт! Зачем я ушла тогда? Надо было вломиться в этот ресторан, и всё было бы ясно.

Я не знаю.

Я ничего не знаю наверняка – только два раза, когда ты покраснела. Только силуэт в ресторане за стеклом. Только тёмные волосы и светлое плечо, которые могут принадлежать кому угодно.

Но я умею считать совпадения.

***

Мы встаём из-за стола около десяти.

Наташа идёт в туалет. Эмма достаёт карту, чтобы расплатиться, мы привычно делим счёт на троих. Официант – молодой, чуть неловкий – крутится рядом с терминалом. Я встаю первой, потому что сижу с краю, надеваю куртку.

Я не могу объяснить потом, как это вышло.

Официант делает шаг вправо, я разворачиваюсь, и мы оказываемся слишком близко – он с подносом, на котором стакан с молочным коктейлем, кем-то не забранным. Мой локоть. Его рука. Один момент – и коктейль летит.

Прямо на Наташу, которая возвращается из туалета именно в эту секунду.

Белое на шее, на декольте, на светлой блузке. Много.

– О боже, – говорит официант, бледнея.

– Ой, – говорю я.

Наташа стоит и смотрит на себя.

– Ничего страшного, – говорит она первой – потому что она всегда говорит «ничего страшного» первой, это одна из тех её черт, которые я знаю наизусть и за которые всегда любила.

Мы вытираем её салфетками – много салфеток, официант приносит ещё, извиняется трижды. Эмма смотрит на Наташу с видом человека, который изо всех сил держится.

– Наташ, – говорит она наконец, – ты сейчас выглядишь как... нет, я не могу. Прости. – И всё равно смеётся – коротко, виновато, прикрывая рот рукой. – Как девушки в фильмах для взрослых. Это пошло, я понимаю. Прости.

Наташа смеётся тоже – сначала через силу, потом по-настоящему.

– Ты ужасная, – говорит она Эмме.

– Я знаю. – Эмма снимает свитер – тёплый, серый, мягкий, который она носит поверх всего как панцирь. – На, доедешь домой. Завтра вернёшь.

– Эмма, не надо...

– Бери, – говорит Эмма. – У меня машина, не замёрзну. Бери, я сказала.

Наташа берёт свитер. Накидывает на плечи.

Мы выходим на улицу.

***

Я еду домой одна.

Улицы почти пустые – десять вечера, будний район, только редкие фары встречных. Я веду машину и думаю о двух секундах румянца. О том, как она смотрела в бокал, когда я сказала «соседний город».

Это ничего не доказывает.

Это всё доказывает.

Я останавливаюсь на светофоре.

Красный.

Сижу и смотрю на него – просто на красный свет, на то, как он горит ровно и спокойно, пока всё внутри меня выстраивается в одну прямую линию.

Мне нужно их застать. Не намёки, не румянец, не совпадения – а увидеть их вместе, лицом к лицу, так, чтобы не осталось ни одного «может» и ни одного «вдруг я ошибаюсь».

Светофор переключается на зелёный.

Не двигаюсь ещё секунду.

Потом жму на газ.

Я всё выясню.