Глава 9

**Виктория**

Они уехали.

Я стою в коридоре и слушаю, как стихает лифт. Соня успела крикнуть «пока, мамочка!» уже из-за закрытой двери – с тем особым воплем, который у неё бывает, когда она одновременно спешит и не хочет уходить.

Глеб сказал «увидимся в воскресенье» ровным голосом, не глядя на меня. Или глядя – я уже не отслеживаю, куда именно он смотрит, когда говорит. Перестала несколько дней назад. Это требует слишком много сил, которых и так нет.

Дверь закрыта. Лифт уехал. В квартире – тишина.

Я стою в коридоре ещё секунду.

Потом иду в кухню, ставлю чайник и сажусь за стол. Чайник закипает. Я заливаю кипяток – на этот раз с пакетиком, и думаю: ну вот. Они уехали. Я сделала то, что задумала, и это сработало именно так, как я рассчитывала, – с поправкой на то, что «рассчитывала» громко сказано.

Я не садилась с листочком и не писала план. Просто в какой-то момент я поняла, что именно нужно сделать.

Не кричать. Не плакать при нём. Не устраивать сцену на кухне, которую Соня услышит через стенку. Не звонить ему с трясущимися руками и не спрашивать «кто она», потому что на этот вопрос у него будет готов ответ – спокойный, логичный, такой, после которого ты сама начинаешь сомневаться в том, что видела своими глазами.

Нет.

Я выбрала другое.

Тихое. Почти незаметное. Жена уехала к заболевшей маме. Дочку оставила с папой. Придумала семейную поездку. Пригласила общих знакомых. Всё правильно. Всё заботливо.

Просто Глеб не знает, что это не так.

***

Пью чай. Смотрю на пустой стул напротив – Сонин, с нацарапанной на спинке буквой «С», которую она сделала два года назад карандашом, думая, что я не замечу. Я заметила. Не стала говорить – решила, что это её стул, пусть подпишет.

Думаю: что теперь?

Вот они уехали. Вот у меня два дня – суббота и воскресенье, – и в этих двух днях нет ни Сони, ни Глеба, не нужно ничего изображать. Можно сидеть с некрасивым лицом, в растянутой майке, и думать то, что думается.

Я не знаю, что делать дальше.

Это, наверное, самое честное, что я могу себе сказать прямо сейчас.

Не «я хочу развода». Не «я хочу, чтобы он объяснил». Не «я хочу, чтобы всё оказалось не так».

Просто – не знаю. Двенадцать лет. Соня. Ипотека, которую мы делим пополам. Его зелёная кружка с отколотым краем. Всё это – не абстракция, это вещи, которые существуют в конкретном пространстве, и это пространство – моя жизнь.

Мне нужно с кем-то поговорить.

Не с мамой – мама будет переживать так, что я начну успокаивать её, и в итоге окажется, что я поддерживаю её, а не наоборот. Это всегда так работает, и я её не виню – просто это не то.

Мне нужны мои девочки. Эмма и Наташа.

Наташа – мы не разговаривали с ней с февраля, я вспоминала об этом ещё в пятницу, в ту долгую пятницу, когда сидела дома и убеждала себя не садиться в машину. Не поссорились – просто у неё дела, у меня дела, так бывает. Хотя это странно – раньше мы не могли прожить и недели без созвона.

Я беру телефон.

Пишу сначала Эмме – коротко: «Ну что, встретимся в субботу вечером?»

Потом набираю Наташе. Долго смотрю на её имя в контактах. Мы дружим семнадцать лет – с института, с той скамейки в коридоре перед первой парой по статистике, когда обе опоздали и обе делали вид, что не очень-то хотели попасть. Она знает меня так, как не знает никто, кроме мамы. Может, лучше мамы – потому что Наташа не переживает за меня с той разрушительной материнской интенсивностью, которая всегда чуть больше про неё, чем про меня.

Пишу ей: «Наташ, привет. Я соскучилась. Ты в субботу вечером свободна? Давай встретимся втроём, с Эммой».

Отправляю. Кладу телефон.

За окном – обычный день: кто-то паркуется во дворе, два голубя на козырьке соседнего подъезда, дальше – небо, серовато-голубое, майское, такое, каким оно бывает до полудня.

Телефон вибрирует. Эмма: «Конечно! Куда идём?»

Потом, через минуту, Наташа: «Вика!! Сто лет не виделись. Да, я свободна».

Я улыбаюсь – впервые за несколько дней по-настоящему, не тем выверенным выражением, которое я держала на лице всю неделю.

Пишу им ответ, договариваемся о встрече всеми завтра вечером.

Я соскучилась. А самое главное – мне нужно с ними поговорить. Поговорить о том, что у меня случилось. Просто произнести: я видела его там, в ресторане, с другой женщиной, и он держал её руку, и смеялся так, как давно не смеялся при мне. Мне нужно, чтобы это перестало существовать только внутри моей головы. Пока оно только там – оно давит.

***

В субботу днём я убираю квартиру.

Медленно, тщательно, с той сосредоточенностью, которая не даёт думать о постороннем. Перекладываю вещи в шкафу. Нахожу Сонин рисунок за холодильником – принцесса верхом на коте, у обоих одинаково серьёзные лица – и вешаю его на холодильник магнитом. Мою окно на кухне, потому что давно собиралась и всё время откладывала.

В шесть иду переодеваться.

Стою у шкафа и долго смотрю на вещи. Потом достаю тёмно-зелёное платье – то, которое купила в марте и ни разу не надевала, потому что «некуда особо». Вот – куда. Расчёсываю волосы, делаю локоны плойкой.

Смотрю на себя в зеркало.

Сорок лет. Платье зелёное. Волосы, чуть вьющиеся на концах, распущены. Ничего, думаю. Нормально.

Иду.

***

Кафе на Садовой – небольшое, с деревянными столиками и той особой приглушённой освещённостью, которая делает всех чуть красивее, чем они есть. Эмма любит его за пирожные с малиной, Наташа – за то, что всегда можно поговорить не перекрикивая музыку. Я люблю его просто так, по привычке – мы ходим сюда лет пять.

В двадцать минут восьмого мне звонит Эмма, я иду по тротуару.

– Вик, мы уже в кафе. Ты где?

– Две минутки, подхожу, – говорю я, и это правда. – Уже вижу вывеску.

Открываю дверь.

Внутри тепло, пахнет кофе и чем-то сдобным. Я останавливаюсь в дверях, пока глаза привыкают к свету – снаружи уже сумерки, внутри теплее и светлее.

Оглядываюсь.

Столик в правом углу – там Эмма машет мне рукой, я вижу её оранжевый шарф, она всегда в чём-нибудь оранжевом.

А рядом с ней…

Я делаю шаг вперёд.

И останавливаюсь.

Не потому что споткнулась. Не потому что кто-то меня остановил.

Просто – замираю.

Тёмные волосы. Прямые. Распущены.Тонкие плечи в светлом – кремовом или белом, отсюда не видно точно. Она сидит чуть боком, чуть развернувшись к Эмме, и смеётся чему-то – я вижу, как поднимаются её плечи.

Именно так.

Именно в таком ракурсе.

Именно такие волосы.

Если бы она сидела другой стороной…

Или если бы я подошла к столику слева, а не справа…

Если бы Наташа, как обычно, убрала волосы в хвост – тот свой небрежный пучок, который она носит всю жизнь каждый день, и который я видела тысячу раз…

Я бы не заметила…

Я стою посреди кафе и не могу сделать следующий шаг.

Потому что женщина в ресторане с Глебом тогда – та, с тёмными волосами и светлым плечом, та, чьего лица я так и не увидела – она сидела именно так. Именно этим силуэтом. Именно с этим наклоном головы, когда смеётся.

Эмма снова машет мне рукой.

Наташа оборачивается.

– Вика! – кричит она и улыбается – своей обычной улыбкой, той самой, которую я знаю семнадцать лет. – Ты чего застыла?

Я смотрю на неё.

На её лицо. Знакомое, родное, чуть удивлённое.

Наташа.