Глава 15

Телефон звонит в половину восьмого.

Я не сплю – точнее, я спала, но как-то неправильно: без глубины, без отдыха, просто тело лежит горизонтально и не двигается, а голова продолжает что-то прокручивать в темноте. Сон был про Соню – она строила что-то из картона, очень серьёзно, и я стояла рядом и не понимала, что именно строит, и не спрашивала.

Незнакомый номер. Длинный – международный что ли?

Я беру трубку.

– Вика. – Голос низкий, чуть с хрипотцой. – Это Виталик. Привет.

Я сажусь на кровати.

– Виталик. Привет, – говорю я.

Пауза. Небольшая, но плотная.

– Открыл сообщения. – Он говорит коротко, без лишних слов, как говорят люди, которые умеют держать себя в руках, но не привыкли много объяснять. – Ты мне там написала. Записи прислала.

– Да, – говорю я.

– Слушай. – Ещё одна пауза. – Скажи, что это розыгрыш.

Я слышу в его голосе – не просьбу. Что-то другое. Человек, который говорит «скажи, что это неправда», уже знает, что это правда. Он просто проверяет, может ли мир оказаться другим, если задать вопрос вслух.

Не может.

– Виталик, прости. – Я стараюсь говорить тихо, Соня ещё спит. – Ты там сейчас далеко... Я понимаю, что это неправильный момент. Но я решила, что ты должен знать.

Молчание. Долгое.

Я слышу – что-то на фоне. Какой-то гул, механический, ровный. Судовые двигатели, наверное. Или просто помехи связи. Он где-то там, в сотнях миль от берега, держит трубку и молчит.

– Ясно, – говорит он наконец.

Одно слово. Просто: ясно.

– Спасибо, что сказала. – Пауза. – Придётся вернуться немного пораньше.

И кладёт трубку.

Я сижу на кровати с телефоном в руке и смотрю в экран – на этот незнакомый номер, который уже исчез, превратился обратно в тишину. За окном – утро. Серое, прохладное, майское. Виталик... Он показался сейчас мне таким маленьким, слабым от этой новости. А на самом деле он крупный. Я всегда это замечала – когда он бывал на наших встречах, на праздниках, на тех редких случаях, когда они с Наташей и мы с Глебом оказывались за одним столом. Крупный, немногословный, с той тяжёлой спокойностью, которая бывает у людей, привыкших к физической работе и долгим месяцам в замкнутом пространстве. Он всегда казался мне чуть чужеродным на наших посиделках – пил пиво, пока мы пили вино, коротко отвечал на вопросы, смотрел на Наташу с той простой, необъяснимой преданностью, которая у мужчин его склада не требует слов.

Он в шоке. Я слышала это – в том «скажи, что это розыгрыш», в этой секундной паузе перед «ясно». Обескураженный человек, которому только что показали, что мир, который он считал своим, был чужим.

Я знаю это чувство. Я его знаю очень хорошо.

«Придётся вернуться немного пораньше».

Что он сделает? С Наташей – что он сделает?

Я встаю с кровати. Подхожу к окну. Смотрю во двор – там уже кто-то ведёт собаку, маленькую, рыжую, которая останавливается у каждой лужи и изучает её с научным интересом.

Виталик всегда казался мне жёстким. Не злым – именно жёстким: из тех, кто не кричит, не скандалит, но и не отпускает. Резкий в словах, скупой на нежность. Я никогда не понимала, почему Наташа выбрала его – она смеялась, лёгкая, быстрая, а он всегда казался слишком тяжёлым для неё.

Теперь он поедет домой.

Я стою у окна и думаю: а вдруг он...

Мысль обрывается, не заканчивается, но я её понимаю. Я её чувствую, как тошноту – тихую, неожиданную. Не за Наташу. Просто – вообще. Просто потому, что я отправила аудиозаписи и написала пару строчек, и теперь откуда-то оттуда, из-за границы, большой молчаливый человек поедет домой раньше срока. И я не знаю, что будет, когда он приедет.

Я не злодейка.

Это важно – произнести это внутри себя и не отмахнуться. Я не злодейка. Виталик имел право знать – так же, как я имела право знать. Она его предала, а не я. Всё это правда.

Но я нажала «отправить». Я приняла это решение. И теперь оно живёт отдельно от меня – там, в море, в чужой судьбе, в том, что случится, когда он переступит порог их квартиры.

Я надеюсь, что он не причинит ей вреда.

Это тоже правда, и она немного меня удивляет – что я вообще надеюсь на это. После всего. После семнадцати лет, которые она разрушила. Но надеюсь.

Из Сониной комнаты доносится движение.

Я иду на кухню. Ставлю чайник. Достаю хлеб – нарезать, поджарить, намазать маслом, сделать всё то, что нужно делать утром, когда просыпается семилетний ребёнок. Руки делают это сами, без участия головы. Это хорошо.

Соня появляется через несколько минут – растрёпанная, в пижаме с мишками, с одной косичкой, которая не расплелась за ночь, а вторая – разлетелась в разные стороны. Она щурится от кухонного света. Садится на свой стул – тот самый, с буквой «С».

– Доброе утро, – говорю я.

– Угу, – говорит Соня.

Она не утренний человек. Это от Глеба – он тоже первые полчаса молчит, двигается медленно, не хочет разговаривать.

Я ставлю перед ней тост. Стакан молока. Она смотрит на тост, потом на молоко, потом на меня.

– А папа где?

Я ждала этого вопроса. Готовилась к нему – ночью, в той полудрёме, пока голова что-то прокручивала. Придумывала слова. Примеряла разные интонации.

– У папы сейчас много дел, – говорю я. – Работа навалилась. Ещё концерты у него – ты же знаешь, они готовятся к следующему выступлению. Так что пока будет приходить пореже.

Соня смотрит на меня.

Этот взгляд – я уже упоминала. В нём всегда слишком много для семи лет. Как будто она слышит не слова, а что-то ещё, что живёт под словами.

– А ночевать он тоже не будет?

– Когда как, – говорю я.

– Он уехал куда-то?

– Да. По делам.

Она думает секунду. Потом берёт тост. Откусывает.

– Ладно, – говорит она.

Просто: ладно. Семь лет – и это «ладно» такое же ровное, такое же спокойное, как всегда, и я не знаю, верит ли она мне, или просто решает отложить все вопросы на потом – как умеют дети, которые чувствуют, что взрослым сейчас не до расспросов.

Я сижу напротив неё. Пью чай.

Сегодня она поест тост и пойдёт в школу, и у неё будет обычный понедельник, с физкультурой и уроком рисования, и она вернётся домой и расскажет мне что-нибудь важное – про гнома, про Аню, про собачку, которая шла через лес по запаху. И я буду слушать. И кивать. И это, наверное, и есть то, что мне сейчас нужно делать.

Слушать. Кивать. Ставить чайник.

Это не слабость. Это просто – следующий шаг. Один шаг. Я больше не жду, пока что-то произойдёт само.

Это пугает – по-настоящему пугает, если честно.

Надо действовать. Я пока не знаю, как именно. Адвокат – это слово приходит само, спокойно, как что-то очевидное. Квартира – общая, ипотека – общая, Соня – общая, всё это нужно как-то делить и оформлять, и для этого нужен человек, который умеет делать это профессионально, а не на эмоциях.

Не сегодня. Но скоро.

Соня допивает молоко. Смотрит на меня.

– Мам, а ты сегодня придёшь за мной?

– Конечно.

– Можем зайти в магазин? Я хочу пластилин. Жёлтый. У меня кончился жёлтый.

– Зайдём, – говорю я.

Она кивает удовлетворённо. Слезает со стула, уходит одеваться.

Я сижу за столом. Смотрю на её недоеденный тост. На пустой стакан. На Сонин рисунок – тот самый, с принцессой-птицей и гнездом на башне, – который до сих пор висит на холодильнике. Принцесса улыбается. У неё огромные крылья. Замок чуть кривой, но прочный.

За окном светлеет.

Я встаю. Убираю со стола. Мою посуду. Обычные движения, обычное утро, обычный свет в кухонном окне.

Просто теперь – другое утро. Первое из тех, что будут.

Я ставлю его зелёную кружку в дальний угол полки.