Глава 16

**Глеб**

Дверь захлопывается.

Я стою посреди прихожей – полотенце на бёдрах, капли воды на плечах, на лице – и слушаю, как затихают её шаги на лестнице.

Наташа сидит на полу у стены.

Я смотрю на неё – на то, как она обхватила колени руками, как волосы свисают вперёд, закрывая лицо, – и пытаюсь сообразить, что только что произошло. Голова не успевает. Всё случилось слишком быстро: вот я выхожу из душа, вот поднимаю взгляд – и Вика.

Здесь! В этой прихожей, с тем выражением лица, которое я никогда раньше не видел.

Не злость. Что-то хуже злости.

Ясность.

Пока я стою в ступоре, Наташа поднимает голову. Смотрит на меня. У неё размазана тушь – чёрные дорожки по щекам – и в глазах то выражение, с которым смотрят в момент, когда всё рушится и ещё не понятно, что будет дальше.

– Глеб, – говорит она. Голос хриплый. – Она написала Виталику.

– Я слышал.

– Она написала Виталику, – повторяет Наташа, как будто не может остановиться, как будто если повторить это достаточно много раз, оно перестанет быть правдой. – Сделала запись. Господи, какую запись, там же было всё...

Она снова прячет лицо в колени.

Я стою секунду. Потом иду в комнату, одеваюсь – быстро, механически, – возвращаюсь. Сажусь рядом с ней прямо на пол. Спина к стене, плечо к плечу.

Наташа плачет – уже не с надрывом, просто тихо, равномерно, как бывает, когда слёзы уже не от боли, а просто потому, что тело не знает, как ещё реагировать.

– Она назвала меня предателем, – говорит Наташа. – Прямо в глаза. Дрянью назвала. Виталику написала. Глеб, что теперь будет?

Я думаю.

По-настоящему думаю – отодвигаю в сторону всё, что сейчас происходит у меня внутри, весь этот шум, и пытаюсь сложить картинку. Виталик. Он в море. Сейчас – связь через спутник, сообщения доходят с задержкой. Прочитает – когда? Может, уже прочитал. Может, через сутки.

– Не паникуй, – говорю я. – Виталик сейчас там, в море. До конца вахты ещё месяц. К тому времени многое изменится.

– Как изменится? Она записала всё! Там же весь разговор!

– Запись, – повторяю я и думаю вслух. – Там был скандал. Вика была взвинченная, ворвалась в квартиру, что-то кричала. Если грамотно подать – жена поссорилась с мужем, нашла виноватых, устроила истерику у твоего порога. Аудиозапись – это просто сцена, которую она устроила.

Наташа медленно поднимает голову.

– Ты думаешь, это сработает?

– Я думаю, что Виталик услышит запись криков каких-то, – я говорю ровно, спокойно, тем голосом, которым говорю на переговорах, когда ситуация неудобная, но не безнадёжная. – Он не увидит, что и где происходит, не увидит, кто выходил из душа. Есть разрыв между тем, что было, и тем, что доказуемо.

Наташа смотрит на меня долго.

– А если Вика ещё что-нибудь напишет? Прямо скажет?

– Вика взвинчена. Сейчас – взвинчена. Но она умная женщина. Я поговорю с ней. Объясню, что скандал никому не нужен. Что Соне нужен отец. Вика любит дочь больше, чем ненавидит меня прямо сейчас. Я её знаю.

Наташа молчит.

– К приезду Виталика всё успокоится, – говорю я. – Я помирюсь с Викой, мы с тобой перестанем видеться, всё утихнет. Ты скажешь ему, что это была выходка обезумевшей женщины, которая поссорилась с мужем.

Наташа отворачивается к стене.

– Она назвала меня предателем, – говорит она снова. – Тихо так сказала. Смотрела в глаза и сказала.

Я не отвечаю на это. Потому что – правда. Потому что это именно то слово, которое здесь подходит, и мы оба это знаем, только произносить вслух незачем.

Я обнимаю её за плечи. Она не отстраняется – прижимается, прячет лицо в моё плечо, и мы сидим так на полу в прихожей, пока за окном темнеет и фонари снаружи набирают яркость.

Потом она затихает. Перестаёт плакать. Дышит ровнее.

Вот тогда я говорю то, что нужно сказать.

– Наташ. – Я чуть отстраняюсь, смотрю на неё. – Ты знаешь, что ты для меня важна. Что между нами это было... настоящее. Не просто так.

Она смотрит на меня. Ждёт.

– Но мы оба несвободны, – говорю я. – И нам обоим нужно возвращаться к своим семьям. Это правильно. Это единственный разумный выход – для нас, для моей дочери, для всех.

Наташа долго молчит.

– Я сниму квартиру. Поживу отдельно, пока Вика не успокоится. Буду просить прощения. Возвращать жизнь в прежнее русло.

– В прежнее русло, – повторяет она.

Голоса нет. Просто слова.

– Наташ.

– Всё, – говорит она. – Я всё поняла. Иди, Глеб.

Она встаёт с пола сама. Не подаёт руку, не смотрит на меня. Идёт в комнату. Я слышу, как скрипит дверь – не хлопает, просто закрывается.

Я стою в прихожей, надеваю куртку.

Жду секунду – не знаю, чего именно. Может, что она выйдет, скажет что-нибудь. Не выходит.

Ухожу.

***

К Вике я прихожу поздно – чтобы Соня уже спала.

Разговариваю спокойно, уверенно. Говорю: хочу сохранить семью. Говорю: дам тебе время. Говорю: Наташа – это было несерьёзно, поверь мне.

Вика смотрит на меня – тем взглядом, который мне уже не читается. Раньше я всегда умел читать её взгляды. Сейчас – нет. Это меня немного беспокоит, но я говорю себе: она в шоке. Это нормально. Пройдёт.

Когда я ухожу с сумкой, она стоит в коридоре и не говорит ни слова.

На улице я сижу в машине минуту-другую.

Вика умная. Она любит Соню. Мы прожили вместе двенадцать лет – не выбрасывают двенадцать лет ради одного скандала. Она поплачет, успокоится, подумает. Ради дочки. Ради того, что было между нами – а оно было, это не выдумка.

Она простит.

Я заезжаю в гостиницу, бронирую номер. Двое суток я живу там – с портфелем и сумкой, с чужим мылом и тонкими полотенцами, листаю объявления о съёмном жилье. Смотрю на однушки, двушки. Думаю, что снимать что-то надолго не нужно. Временно. Пока Вика не отойдёт.

На второй вечер телефон светится.

Наташа.

«Глеб, ты так и не забрал гитару».

Я смотрю на экран.

Гитара. Конечно. Она стояла там, в прихожей – я не взял, когда уходил, всё случилось слишком быстро. Логично забрать. Это просто гитара.

Я говорю себе это, пока одеваюсь. Пока выхожу из гостиницы. Пока еду через полупустой вечерний город.

А у цветочного ларька возле её дома – останавливаюсь.

Просто стою несколько секунд.

Потом выхожу из машины и покупаю букет. Большой – белые и бордовые, я не разбираюсь в цветах, просто беру то, что красиво. Продавщица заворачивает в бумагу. Я плачу. Иду к подъезду.

Это просто жест. Человеческий жест. Мы провели вместе много месяцев, и мы расстаёмся, и это было больно для неё – я понимаю. Цветы – это не продолжение. Это точка.

Дверь открывается.

Наташа смотрит на букет. Поднимает взгляд.

– Это мне?

– Хотел сделать приятно, – говорю я.

Она улыбается – не широко, чуть смущённо, немного удивлённо, как улыбаются, когда не ожидали.

– Заходи.

В прихожей она обнимает меня – сразу, без предупреждения, просто прижимается всем телом, руками вокруг плеч, и говорит в мою куртку:

– Так скучала. Ты не представляешь.

Я обнимаю её в ответ – на секунду, не больше. Потом чуть отстраняюсь.

– Гитара где?

– В комнате. Я расчехлила её. Просто сидела с ней. – Она смотрит на меня. – Иди забери.

И уходит на кухню – ставить цветы в вазу.

Я иду в комнату.

Там – свечи. Несколько, на подоконнике и на комоде, горят ровно. Два бокала на столике. Бутылка шампанского в ведёрке со льдом. Гитара стоит в кресле – моя, чехол рядом на полу.

Я стою посреди комнаты и смотрю на свечи.

Руки берут гитару – привычно, без мысли, просто берут, потому что за этим пришёл. Но я не ухожу.

Наташа входит в комнату.

Обнимает меня руками – сзади, вокруг, щека к моей спине – и говорит тихо:

– Глеб. Ты не думал... Раз Вика всё узнала... Может быть, нам...

– Нет, – говорю я.

Пауза.

– Давай оставим всё как есть, – говорю я. – Мы можем иногда встречаться. Тайно. Как раньше.

Она не отвечает словами.

Просто разворачивает меня к себе.

И я позволяю этому произойти – я всегда ей позволяю, это моя слабость, которую я знаю и которую всё равно не умею остановить, – и гитара опускается куда-то, не думаю куда, и свечи горят, и мы падаем на кровать, раздеваемся, и я думаю: это последний раз, это точно последний раз, после этого всё, точка...

И тут из прихожей доносится сухой металлический щелчок замка.