Глава 17

Я слышу щелчок замка.

Мгновение – сначала мозг не успевает, тело реагирует раньше: мы оба вскакиваем с кровати одновременно, как будто нас обоих дёрнули за одну верёвку.

Свечи горят. Бокалы стоят. Всё очень романтично.

– Кто это? – шепчу я.

Наташа смотрит на меня такими глазами, что я всё понимаю без слов.

Я хватаю джинсы с пола – в трусах, в одних трусах, господи, – и судорожно пытаюсь засунуть в них ногу, но нога не лезет, я промахиваюсь, снова промахиваюсь, – и именно в этот момент в дверях комнаты появляется Виталик.

Я замираю.

Нога – в воздухе. Джинсы – в руке. Сам я – в трусах, посреди чужой комнаты, со свечами и бокалами шампанского на столике. Картина, которую не нужно объяснять. Картина, которая сама всё объясняет.

Виталик стоит в дверях.

Я знал, что он крупный. Я видел его на праздниках, за столом, с кружкой пива. Но там он был просто «муж Наташи» – фоновый, молчаливый, чуть тяжёлый. Сейчас он занимает весь дверной проём, и это уже совсем другой человек.

– Ви... Виталик! – Наташа делает шаг вперёд, голос у неё ломается. – Ты как... Ты почему...

– Ну здравствуй, жена, – говорит Виталик.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Джинсы у меня в руке.

Он делает шаг.

Наташа бросается к нему – наперерез, руки вперёд:

– Нет, нет, Виталь, всё не так, подожди, послушай, это всё не так, как выглядит!

Он берёт её за плечи и отшвыривает в сторону – не грубо, но очень уверенно, как отодвигают предмет, который мешает пройти. Наташа отлетает на кровать и немедленно начинает рыдать:

– Виталик, пожалуйста, не делай глупостей, я тебя прошу, не надо...

Я ещё успеваю подумать: может, объяснить? Может, сказать что-нибудь взрослое и разумное? Что-нибудь про то, что всякое бывает, что жизнь сложная штука, что никто никому специально не...

Виталик бьёт меня в лицо.

Удар – как из кувалды. Я лечу назад, теряю равновесие, теряю джинсы, лечу вниз и приземляюсь на пол со звуком, который мне самому неловко слышать. Лежу секунду. Лицо горит.

Потом слышу скрип – и поднимаю взгляд.

Виталик держит мою гитару.

– А ты знал, мразь, – говорит он спокойно, почти задумчиво, как будто объясняет что-то очевидное ребёнку, – что брать чужое нельзя?

Он смотрит на меня сверху вниз. Я смотрю на него снизу вверх. Расстояние между нами – один шаг.

– Как ты посмел тронуть мою жену?

Гитара поднимается.

Я думаю: это конец. Вот прямо сейчас – конец. Меня сейчас убьют моей же собственной гитарой, и это будет самая нелепая смерть в истории человечества, и на похоронах будет неловко всем присутствующим.

Наташа кричит.

Виталик замахивается.

Я не успею. Я это понимаю физически, телесно – не успею, никуда не денусь, поздно, вот и всё, вот и...

Удар.

Но не по мне.

Гитара уходит вправо – в пол, со всей силы – и разлетается с оглушительным треском, деки в одну сторону, гриф в другую, струны жалобно дребезжат и замолкают.

Тишина.

Я лежу на полу. Живой. Целый. Все части тела на месте.

Виталик стоит над обломками и смотрит на меня.

– Надевай, – говорит он и кидает мне футболку.

Я сижу на полу и надеваю футболку. Я надеваю футболку, сидя на полу, посреди обломков собственной гитары, пока огромный мужик смотрит на меня сверху вниз, и единственная мысль, которая есть у меня в голове: лишь бы уйти отсюда живым.

Я встаю.

Виталик снова бьёт меня в лицо.

Я снова лечу на пол.

Наташа визжит так, что, наверное, слышат на три этажа.

– Заткнись! – рявкает Виталик.

Она замолкает. Всхлипывает. Замолкает снова.

Виталик смотрит на меня с видом человека, который делает что-то неприятное, но необходимое. Вроде выноса мусора или ремонта в ванной.

– Ты понимаешь, урод, что я тебя сейчас кастрировать могу? – говорит он. Голос у него совершенно ровный. Это, пожалуй, пугает больше всего остального. – Ты понимаешь, сука, что на чужих жён даже смотреть нельзя? Гнида. За спиной мою жену тра....

– Виталий, – говорю я с пола, – послушай...

Я снова встаю.

Виталик бьёт ногой – куда-то туда, куда бить не надо.

Я складываюсь пополам и опускаюсь на пол с таким звуком, который сам не хотел бы слышать. Лежу. Дышу. Мир немного вращается.

Потом чувствую, как что-то хватает меня за шиворот футболки.

Виталик тащит меня по коридору. Как котёнка. Буквально как котёнка – за загривок, легко, как будто я ничего не вешу, хотя я вешу восемьдесят три килограмма и последние полгода бегаю по утрам.

Дверь.

Пинок.

Я лечу.

Лестница – это, оказывается, не просто слово. Это конкретные ступени, конкретный угол, конкретный холодный пол площадкой ниже. Я приземляюсь и лежу, глядя в потолок подъезда.

Сверху, через секунду, прилетает гитара.

Вернее, то, что от неё осталось.

Потом – грохот, крики, Наташин голос, снова грохот, потом дверь хлопает, и на площадке оказывается Наташа – в нижнем белье, тушь потекла, волосы растрёпаны, дверь за ней закрыта.

Она садится у стенки и рыдает.

Я лежу на ступеньках.

Мы молчим некоторое время. Из-за двери доносятся приглушённые звуки – что-то двигают, что-то падает. Виталик наводит порядок.

Постепенно я прихожу в себя.

Сажусь. Потом встаю – медленно, с остановками, проверяя, что всё более-менее на месте. Лицо горит, опухшее, это я чувствую. Вкус крови во рту. Хожу с некоторым трудом, но хожу. Живой. Это главное. Это просто отлично.

– Наташ, – говорю я.

Она смотрит на меня. Тушь у неё – в двух широких дорожках по щекам, волосы торчат в разные стороны, нижнее бельё, май месяц, подъезд.

– Мне нужна барсетка. Там телефон, документы. И брюки бы не помешали – мне надо добраться до гостиницы, а я не очень хочу делать это в трусах.

Она встаёт. Стучит в дверь.

Долгая пауза.

Потом дверь открывается – чуть-чуть, на ширину цепочки.

– Валите, – говорит Виталик из щели. – Оба. На все четыре стороны.

– Виталь, – Наташа говорит в щель тихо, тихо, – прости. Прости меня, пожалуйста. Я тебя люблю. Только тебя. Это была ошибка, это всё была огромная ошибка, я...

Пауза.

– Дай ему барсетку. Пусть уходит.

Из щели вылетает барсетка. Дверь закрывается.

Я поднимаю барсетку с пола, достаю телефон, нахожу в контактах Костю.

Костя – наш барабанщик. Костя живёт в пятнадцати минутах езды. Костя видел всякое.

– Кость, – говорю я. – Мне нужна помощь.

– Ты где?

– В подъезде. У Наташи. Ты знаешь адрес.

Пауза.

– В смысле – в подъезде?

– В прямом. Приедь, пожалуйста. Привези какие-нибудь брюки – свои и ещё одни. И футболку. И отвези меня в гостиницу.

Долгая пауза.

– Глеб, ты в трусах что ли сидишь?

– Костя, пожалуйста.

– Еду, – говорит он.

Я убираю телефон. Сажусь рядом с Наташей у стены. Мы сидим в подъезде: я в футболке и трусах, она в нижнем белье с потёкшей тушью. Сломанная гитара лежит на ступеньке. Обломок грифа торчит вверх, как памятник чему-то.

– Поехали со мной, – говорю я. – Костян привезёт тебе тоже одежду. Переночуешь в гостинице.

Наташа смотрит на меня долго.

– Нет, – говорит она.

– Что – нет? Ты тут будешь сидеть в подъезде?

– Да. Буду ждать. – Она смотрит на дверь. – Он успокоится. Я его знаю. Если я сейчас уеду с тобой – это конец. Совсем конец, понимаешь? А если я буду здесь – он откроет.

Я смотрю на дверь. Потом на неё.

– Наташ...

– Иди, Глеб, – говорит она тихо. – Просто иди.

Через двенадцать минут в подъезде появляется Костя.

Я слышу его ещё снизу – он насвистывает что-то, поднимается по ступенькам, и когда видит нас – останавливается, молчит секунду, обводит взглядом всю картину: я с опухшим лицом, Наташа в нижнем белье у стены, обломки гитары на ступеньке.

Костя смотрит на это минуту.

Потом говорит:

– Слушай. Ну ты прямо как в анекдоте.

– Костя.

– Нет, правда. «Приходит муж домой...» – у него уже трясутся плечи.

– Костя, дай брюки.

Он протягивает мне джинсы – свои, короткие мне сантиметров на восемь, щиколотки торчат вполне жизнерадостно. Я надеваю. Потом беру вторые – смотрю на Наташу. Она берёт только футболку. Кутается в неё.

– Я тебе позвоню, – говорю я ей.

Она не отвечает. Смотрит на дверь.

Мы с Костей идём вниз.

На улице он всё-таки не выдерживает – ржёт, по-настоящему, со звуком, от которого оглядываются прохожие.

– Глеб, брат. Тебя муж поймал. Как в кино. Прямо вот – муж пришёл домой, а ты в трусах. Еще и гитара.

– Теперь я без гитары. Гитара там осталась.

– В виде дров, – уточняет Костя и снова ржёт.

Я иду к его машине. Каждый шаг даётся с некоторым усилием. Лицо ноет. Пах болит. Джинсы коротки. Ночь тёплая, майская, фонари горят жёлтым.

– Больно? – спрашивает Костя, чуть успокоившись.

– Терпимо.

– Он большой?

– Очень.

– Понятно. – Костя открывает машину. – Садись. В гостиницу?

– В гостиницу.

Я сажусь. Прислоняюсь к спинке сиденья. Закрываю глаза на секунду.

Костя едет и молчит. Потом не выдерживает:

– Слушай, Глеб. А гитара – это он специально?

– Он сначала замахнулся на меня. А потом – в пол.

– То есть пожалел?

Я думаю об этом секунду.

– Наверное.

– Ну и зря, – говорит Костя. – Я бы тебя тоже стукнул. – И снова смеётся.

Гостиница. Я выхожу из машины. Кивая портье, иду в лифт, еду на третий этаж, нахожу свой номер, открываю, вхожу.

Чужая кровать. Тонкое одеяло. Зеркало в ванной, в котором я смотрю на своё лицо – первый раз с того момента, как всё началось.

Смотрю долго.

Лицо разбито. Левая скула. Под правым глазом намечается что-то монументальное – к утру будет полноценный фонарь. Губа вздулась.

Я смотрю на себя в зеркало и думаю о том, что сегодня утром я проснулся в этой же гостинице и думал: Вика успокоится. Я знаю Вику. Я умею с ней разговаривать. Всё решится разумно.

Вот оно – решилось.

Я выключаю свет в ванной и ложусь на кровать поверх одеяла.

За окном – ночной город. Где-то там, в подъезде на четвёртом этаже, Наташа сидит у стены и ждёт, пока откроется дверь. Где-то – Вика. Где-то – Соня, которая спит и видит что-то про принцесс и гномов в пнях.

Я лежу и смотрю в потолок.

Гитара сломана. Это я понимаю как-то особенно отчётливо – не то, что с Виталиком, не то, что с Наташей, не то, что с Викой. Гитара сломана. Я играл на ней восемь лет.

Вот тебе и точка.