Глава 18

**Вика**

Адвокат – женщина лет пятидесяти, в тёмно-сером пиджаке и очках на цепочке – говорит чётко, без лишних слов. Это мне нравится. Я пришла сюда не за сочувствием.

Офис небольшой: стол, два стула для клиентов, стеллаж с папками от пола до потолка, окно с видом на крышу соседнего дома. Всё функциональное, без украшений. Именно такое место, где не нужно делать лицо.

– Квартира куплена в браке? – спрашивает она, не поднимая взгляда от блокнота.

– Да.

– Ипотека на кого оформлена?

– На обоих. Созаёмщики.

– Остаток долга?

Я называю цифру. Она записывает. Листает что-то в компьютере, снова смотрит на меня – спокойно, деловито, как смотрят на задачу, которую нужно решить.

– Ребёнок – дочь, семь лет. При разводе суд с высокой вероятностью оставит её с матерью, это стандартная практика. Отец сможет претендовать на встречи по соглашению или через суд. Алименты – от двадцати пяти процентов дохода, можно зафиксировать соглашением, можно через исполнительный лист.

Она говорит ещё что-то – про сроки, про раздел имущества, про то, что ипотечную квартиру делят с участием банка и это занимает время. Я слушаю. Записываю в телефон отдельные слова – «соглашение», «оценка», «банк-созаёмщик».

И в какой-то момент я понимаю, что не плачу.

Это странно. Я ждала, что будет хуже. Что придёшь сюда, сядешь напротив чужого человека, и он начнёт говорить «раздел», «доля», «алименты» – и это слово, «алименты», применительно к твоей семье, к твоей дочери, к человеку, с которым ты прожила двенадцать лет, – и ты развалишься от слёз прямо в кресле, и будет стыдно, и придётся извиняться.

Но я сижу ровно. Слушаю. Записываю.

Что-то изменилось.

Я не знаю, когда именно. Может, в ту ночь под горячим душем, когда вышли все слёзы. Может, в то утро, когда я ставила его кружку в дальний угол полки. Может, постепенно – за эти дни, пока я улыбалась ровной улыбкой и ждала, пока всё встанет на своё место.

Но что-то изменилось.

Это не равнодушие. Внутри всё ещё есть – тяжёлое, тёмное, такое, что иногда ночью накрывает с головой. Есть злость, которая вспыхивает в самый неожиданный момент – например, когда я вчера нашла в кармане одной из курток его старый чек из кафе, просто чек, ничего особенного, а меня накрыло так, что пришлось остановиться и постоять у стены. Есть горе – да, именно горе, потому что двенадцать лет – это не просто число, это Сонин день рождения, это море, это то, как он варил мне кофе по утрам, не спрашивая.

Всё это есть.

Но слёз нет. Есть что-то другое – твёрдое, тихое, устойчивое. Как будто я наконец встала ногами на твёрдую землю после долгого времени, когда под ногами был только туман.

– Вам понятно то, что я объяснила? – говорит адвокат.

– Да, – говорю я. – Понятно.

– Тогда вот список документов, которые нужно собрать до следующей встречи. – Она протягивает мне листок. – Свидетельство о браке, свидетельство о рождении ребёнка, документы на квартиру, справки о доходах – ваши и, если возможно, его. Кредитный договор с банком.

Я беру листок. Смотрю на него. Обычный белый листок с обычным шрифтом. Список дел. Просто список дел.

– Хорошо, – говорю я. – Соберу.

Она кивает.

– И последнее, – говорит она, чуть меняя интонацию – не мягче, просто другая. – Постарайтесь не принимать сейчас никаких устных договорённостей с мужем. Ничего на словах, без бумаги. Всё через меня или через нотариуса. Мужчины в таких ситуациях часто предлагают «договориться по-хорошему» – это может быть искренне, а может быть выгодно только им.

Я смотрю на неё.

– Он уже предлагал, – говорю я. – «Начать с чистого листа».

Она смотрит на меня поверх очков – секунду, не дольше.

– Я слышу это примерно трижды в неделю, – говорит она.

И возвращается к своим бумагам.

***

Соня стоит у ворот школы с рюкзаком и с таким выражением лица, с каким стоят люди, которые давно ждут и потеряли надежду.

– Ты опоздала на десять минут, – сообщает она.

– Я знаю. Прости. Была встреча.

– Важная?

– Да.

Она думает секунду, потом решает принять этот ответ – кивает и подходит ко мне. Берёт меня за руку – просто так, по привычке, которую, я каждый раз думаю, что скоро перерастёт, и каждый раз рада, что ещё нет.

– Мы в магазин?

– В магазин, – говорю я. – за жёлтым пластилином.

– Жёлтый и ещё белый, – немедленно уточняет Соня. – У меня кончился белый тоже. Просто я не говорила, чтобы много не просить.

Я смотрю на неё.

– Соня, если кончился – говори. Не надо стесняться.

– Ладно, – соглашается она легко, как соглашаются с чем-то очевидным.

В магазине она ведёт меня прямо к нужной полке – уверенно, без сомнений, как человек, который знает, что ему нужно. Берёт жёлтый, берёт белый, потом останавливается и смотрит на оранжевый.

– Оранжевый не нужен, – говорю я.

– Нет, мне нужен. Я просто не знала, что нужен, а теперь вижу – нужен.

Я молчу секунду.

– Бери оранжевый.

Она кладёт его в корзину с видом человека, чьи решения подтвердились жизнью.

***

Дома мы лепим за кухонным столом.

Соня делает что-то сложное – она объясняет мне конструкцию по ходу, но объяснение не успевает за руками: то это замок, то гора, то «нет, подожди, это другое, сейчас поймёшь». Я леплю рядом с ней – просто так, без замысла, просто мять пластилин в руках, чувствовать, как он теплеет от ладоней.

– Мам, а ты что делаешь? – спрашивает Соня.

– Пока не знаю.

– Так нельзя. Надо знать.

– Почему?

– Потому что иначе получится непонятно что.

– А если непонятно что – это и есть то, что надо?

Она думает. Поворачивает голову и смотрит на мой кусок пластилина.

– Похоже на улитку, – говорит она.

– Пусть будет улитка.

– Улитки не бывают синими.

– Эта будет.

Соня смотрит на меня ещё секунду, потом решает, что синяя улитка – это нормально, и возвращается к своему замку-горе.

Мы лепим. За окном темнеет – медленно, по-майски, когда темнота приходит поздно и как бы нехотя. Я ставлю чайник, не вставая почти не отрываясь. Соня рассказывает что-то про школу – вполголоса, параллельно с лепкой, так что слова перемежаются с «подожди, мне надо вот тут» и «нет, гриб не получается, буду делать камень». Я слушаю. Киваю. Отвечаю в нужных местах.

Мне спокойно.

Вот так – просто спокойно. Не счастливо, не хорошо в том смысле, в каком было хорошо раньше – по-другому, тише. Как будто что-то, что долго гудело на заднем плане, наконец замолчало, и теперь слышно всё остальное: чайник, Сонин голос, пластилин, который мнётся в руках.

Первый спокойный вечер.

Я думаю: вот. Вот оно.

Не «всё будет хорошо» – я пока не знаю, как будет. Будет сложно, будет больно в разные моменты, будет много всего, что я ещё не умею себе представить. Но вот этот вечер – он есть. Он настоящий. Синяя улитка на столе и Соня с оранжевым пластилином, и чайник, и темнота за окном, приходящая поздно.

Это моё. Это никуда не денется.

– Мам, смотри! – Соня поднимает что-то. – Это гном. Видишь? Вот голова, вот шапка, вот руки.

Я смотрю.

– Вижу. Хороший гном.

– Он добрый, – объясняет она серьёзно. – Живёт в пне. Я сделаю ему пень.

– Делай.

Телефон вибрирует на столе.

Эмма.

Я беру трубку.

– Вик, – говорит Эмма. И сразу, без предисловий, тем своим голосом, в котором новость ещё не успела улечься: – Ты в курсе, что Виталик вернулся?

Я смотрю на синюю улитку перед собой.

– Нет, – говорю я. – Не в курсе.

– Вик, там такое! – Эмма говорит быстро, вполголоса, как будто боится, что её услышат, хотя она, судя по звуку, у себя дома. – Все наши гудят уже два дня, я сама только сегодня до конца поняла. Виталик приехал раньше срока. Внезапно, никого не предупредил. И застал их – Глеба и Наташу. Прямо там, у них дома.

Я молчу. Слушаю.

– Там был скандал, Вик. Серьёзный. Говорят, Виталик Глеба так отделал – у него теперь лицо, ну, как бы это сказать… фиолетовое. Морда синяя, опухшая. Он сейчас в группе играть не может, потому что физически не в форме. И гитара его, говорят, там же и осталась. В нескольких частях.

Я смотрю в окно.

Значит, Глеб был снова у неё.

После всего. После того, как он пришёл ко мне, взял сумку и говорил про «чистый лист» и «дай время».

Он поехал к ней... Снова к ней…

Я сделала всё правильно.

Это не злорадство. Я замечаю это в себе – что это не злорадство, не торжество. Просто тихая, холодная уверенность. Как когда решаешь задачу и проверяешь ответ – сходится.

Я всё сделала правильно.

– Вик, ты слышишь? – говорит Эмма.

– Слышу.

– Ты как?

– Нормально, – говорю я. – Правда нормально.

– Я понимаю, что ты сейчас думаешь, – говорит Эмма. Голос у неё стал тише, осторожнее. – Он был снова у неё. После всего.

– Да.

Пауза. Я слышу, как Эмма вздыхает – не тяжело, просто выдыхает.

– А Наташа? Что с ней? – спрашиваю я.

– Вот тут пока не знаю, – говорит Эмма. – Ни с кем не выходит на связь. Телефон не берёт. Кто-то из общих знакомых был у неё у подъезда – говорит, окна тёмные, не открывает. Что с ней – непонятно.

Я думаю об этом.

Но быстро убираю эту мысль – аккуратно, не отмахиваясь, просто убираю в сторону. Не сейчас. Это не моё сейчас.

– Ладно, – говорю я. – Спасибо, что сказала.

– Вик, ты точно нормально?

– Эмма. – Я смотрю на Соню, которая приделывает гному крошечную шляпу из белого пластилина, высунув язык от сосредоточенности. – Я сейчас леплю пластилиновую улитку. Синюю. Я вообще замечательно.

Секунда тишины. Потом Эмма смеётся – коротко, тепло.

– Синяя улитка – это хорошо, – говорит она.

– Я тоже так думаю.

Мы прощаемся. Я кладу телефон.

Соня поднимает голову от стола и смотрит на меня.

– Мам, ты чего?

– Ничего, – говорю я. – Думаю.

– О чём?

– Так. О разном.

Она изучает меня секунду с той своей серьёзностью, которая бывает только у детей и очень старых людей, – и возвращается к шляпе. Шляпа не получается ровной, она это чувствует и переделывает третий раз.

Я смотрю в окно.

Думаю о Виталике.

Не о Глебе, не о Наташе – именно о нём. О том, как он ехал домой через полмира с этой записью в телефоне. Как открывал дверь. Что увидел. Я не знаю деталей – Эмма говорила про синяки и сломанную гитару…

Я надеюсь, что он не наделал глупостей. По-настоящему надеюсь – и это до сих пор меня немного удивляет. После всего. После семнадцати лет, которые она превратила в ничто, – я всё равно надеюсь, что с ней всё в порядке. Что окна тёмные просто потому, что она не хочет никого видеть, а не потому, что случилось что-то страшное.

Виталик всегда казался мне тяжёлым человеком. Не злым – именно тяжёлым, из тех, кто не кричит, но не отпускает. Я не знаю, что он сделает с этим. С ней. С собой.

Это не моё.

Я это понимаю – отчётливо, без усилий, как понимают что-то, к чему долго шли.

Я сделала то, что должна была сделать. Виталик имел право знать – так же, как я имела право знать. Дальше – их жизнь, их выбор…

Я убираю эту мысль.

– Мам, смотри, – говорит Соня. – Шляпа получилась.

Я смотрю.

Шляпа кривая. Но она держится.

– Хорошая шляпа, – говорю я.

Соня ставит гнома рядом с моей синей улиткой. Они стоят на столе среди пластилиновых крошек и смотрят куда-то вперёд – туда, где ничего нет, просто кухонный стол и вечер, и темнота за окном, которая пришла поздно, по-майски.

Я встаю. Иду к чайнику – он давно остыл, я снова его ставлю. Второй раз за этот вечер.