Глава 19

Я иду по Садовой и думаю о пластилине.

Не о разводе, не об адвокате, не о списке документов, который лежит в телефоне аккуратной строчкой – об оранжевом пластилине, который Соня вчера вечером превратила в нечто среднее между осьминогом и облаком и назвала это «портретом настроения». Я спросила: чьего настроения? Она подумала и сказала: «Твоего, мам. Ты сейчас немного оранжевая».

Я не знаю, хорошо это или плохо – быть оранжевой. Но она сказала это без тревоги, деловито, как говорят факты, и мне от этого стало чуть легче.

Май стоит тёплый, настоящий, уже без той майской неуверенности, про которую мы говорили с девочками в кафе. Сейчас уже не неуверенный – решившийся, распустившийся. Каштаны на Садовой в цвету, пахнет так, что хочется остановиться и просто стоять, но я иду – за хлебом, за молоком, за какой-то обычной жизнью, которая продолжается независимо от того, что у меня внутри.

Телефон вибрирует в кармане.

Я смотрю на экран.

Глеб.

Беру.

– Вика, привет!

Голос у него странный. Приглушённый, чуть напряжённый, как у человека, который говорит осторожно – то ли потому, что болит, то ли потому, что выбирает слова.

– Слушаю, – говорю я.

– Мне нужно, чтобы ты объяснила Соне. Что меня не будет несколько дней. Ну, скажи что-нибудь – уехал по делам, командировка, что угодно.

Я иду и слушаю его голос в ухе. Тротуар подо мной, каштаны над головой, и где-то справа, за припаркованными машинами, я вдруг вижу – тёмно-синяя Вольво. Третья от угла. Я отлично знаю этот номер.

Останавливаюсь.

Смотрю.

Он в машине. Двигатель не работает – просто сидит в машине, один, в тёмных очках, телефон у уха. Не видит меня. Я стою метрах в двадцати и наблюдаю, как он сидит в собственной машине и просит меня объяснить дочери его отсутствие.

– Это правда? – говорю я в трубку. – Что по делам?

– Да, – говорит он коротко.

Я начинаю идти к нему – медленно, не торопясь.

– А может, правда немного в другом? – говорю я. – Может, правда в том, что ты сейчас сидишь с разбитой физиономией, которую нельзя показывать ребёнку?

Пауза.

Я подхожу к его двери и смотрю на него сквозь стекло – сверху вниз, с той улыбкой, которую я хорошо научилась делать за последние недели: лёгкой, ровной, с тем особым сарказмом, который не кричит, а просто есть.

Он видит меня.

Реакция – секунда полной неподвижности, как у человека, которого застали врасплох дважды за одну неделю и который начинает подозревать, что это система, а не случайность. Потом – медленно, без лишних движений – нажимает кнопку, и стекло опускается.

Я вижу его лицо.

Очки он не снимает, но и в очках всё видно: левая скула – тёмная, синюшная, такая, что смотреть неловко. Под правым глазом всё жёлто-лиловое, опухшее, веко чуть прикрыто. Губа – вздутая, с коркой в углу. В целом – произведение.

Виталик не халтурил.

Глеб смотрит на меня из-за очков. Молчит.

Я опираюсь локтем о крышу его машины. Смотрю на него пристально – изучающе, как смотрят на что-то, что давно знали, но видят по-новому.

– Виталик, конечно, молодец, – говорю я негромко. – Чётко сработал.

Что-то в нём – сжимается. Он резко отворачивается, смотрит прямо перед собой, на лобовое стекло, на Садовую, на каштаны. Желваки ходят. Молчание – секунды три, не меньше.

Потом поворачивается обратно.

– Не знал, что ты такая жестокая, – говорит он.

Голос злой. Не громкий – тихий, сквозь зубы, именно так говорят, когда громко нельзя, а молчать тоже не хочется.

Я смотрю на него:

– Жизнь учит.

Пауза.

– Я поняла, – говорю я спокойно. – Скажу Соне, что вернёшься через пару недель.

Он кивает. Коротко, почти незаметно.

Я отвожу взгляд в сторону – на улицу, на прохожих, на женщину с собакой, которая тащит хозяйку к газону с таким видом, будто газон уйдёт, если не успеть.

– Ох, – говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь, просто вслух, – мне даже самой как-то неловко. За тебя. Это же надо – прийти к чужой жене, а потом получить от её мужа. Неловко, понимаешь? Даже мне. А тебе, наверное, совсем унизительно?

– Вика, – говорит он. – Прекрати.

В голосе – не просьба. Что-то между приказом и усталостью, то и другое одновременно, и ни того ни другого по-настоящему. Он тянется к ключу – собирается уезжать, это видно по тому, как чуть подобрался.

– Подожди, – говорю я. – Я сейчас скину тебе список документов. Для развода.

Тишина.

Он смотрит на меня – по-настоящему смотрит, не в сторону, не сквозь очки куда-то поверх, а прямо – с тем выражением, которое бывает, когда слышишь что-то, к чему был не готов, хотя, казалось бы, должен был.

– Подожди, – говорит он. Голос изменился – стал другим, живее, что ли. – Я думал, мы с тобой поговорим. Нормально поговорим, Вика. Без этого всего.

Я смотрю на него.

– А это и есть мой разговор, – отвечаю твёрдо.

Разворачиваюсь.

И ухожу.

Не быстро – просто иду, как шла: по Садовой, мимо каштанов, мимо женщины с собакой, мимо лотка с клубникой, которую ещё рано покупать, она ещё не та. Телефон в кармане – я уже открыла список, уже нашла то, что нужно, уже нажала «отправить». Это заняло секунд пять. Я заранее составила его – ещё в кабинете у адвоката, пока та объясняла про созаёмщиков и исполнительные листы.

Сзади – сигнал.

Громкий, нервный, чужой – кто-то сзади не может выехать, потому что Глеб стоит у обочины и не двигается. Ещё сигнал. Потом ещё.

Я не оборачиваюсь.

Слышу, как Вольво наконец заводится. Как отъезжает – медленно, нехотя, как будто против воли. Звук двигателя удаляется, поворачивает где-то за углом, исчезает.

Я иду дальше.

Каштан роняет лепесток – белый, чуть розоватый по краю, он падает прямо передо мной и ложится на тротуар. Я обхожу его. Не знаю зачем – просто обхожу.

Думаю: он хотел поговорить нормально. Это смешно – «нормально поговорить». Нормально – это было до того, как он нашёл в себе способность два года ездить к моей подруге и смотреть мне в глаза за ужином. Нормально поговорить – это когда оба стоят в одной реальности. Мы уже давно в разных.

Он думает, что я жестокая.

Может быть.

Я думаю о Соне – о том, что сегодня вечером мне нужно будет сесть напротив неё и сказать что-то про папу – спокойно, с той интонацией, которая не пугает, но и не врёт больше, чем нужно. Пару недель. Он скоро вернётся. Пока – так.

Впереди – магазин. Я вижу вывеску. Хлеб, молоко, что-нибудь на ужин. Обычный список, обычная улица, обычный май.

Телефон молчит.

Он не перезванивает.

Я не жду, что перезвонит, – и именно это, наверное, и есть самое главное, что изменилось. Я больше не жду. Не смотрю на экран с той особой готовностью, с которой смотрят, когда на самом деле хотят, чтобы позвонили.

Список документов отправлен.

Адвокат знает своё дело.

А мне сейчас просто нужно купить продукты.

Толкаю дверь магазина, захожу.

И тут мне звонит Эмма.