Глава 20

Беру трубку прямо у полки с молоком.

– Вик, – говорит Эмма без предисловий, – уже серьёзно. До Виталика дозвониться не могут, до Наташи тоже. Я уже переживаю, не случилось ли что-нибудь.

Я смотрю на пакеты с молоком – полтора процента, два и восемь, три и два. Выбираю три и два, потому что Соня любит жирное.

– Они взрослые люди, Эмма. Разберутся сами.

Пауза. Я слышу, как она выдыхает – тем особенным выдохом, которым выдыхают, когда понимают, что давить не нужно.

– Ну не знаю, я волнуюсь, – говорит она. – Ладно. Слушай, давай на неделе увидимся? Просто так, без поводов.

– Давай. Напиши мне во вторник, – говорю я. – Придумаем что-нибудь.

– Договорились.

Мы прощаемся. Я кладу телефон в карман, беру молоко, иду к хлебу.

Разберутся сами – это я сказала Эмме, и я верила в это, пока говорила. Они оба взрослые. Виталик – крупный, молчаливый, очень конкретный человек, который разломал гитару о пол, а не о голову. Это, наверное, что-то говорит о его самоконтроле.

Я беру хлеб. Берy яйца. Иду к кассе.

Но пока стою в очереди – думаю.

Окна тёмные. Телефон не берёт. Два дня.

Расплачиваюсь. Выхожу.

На улице я достаю телефон и набираю его номер.

Длинные гудки. Раз, два, три. Потом – тишина. Сбросил или нет сети – не знаю.

Убираю телефон. Иду домой.

***

Дома я разбираю пакеты, ставлю молоко в холодильник, кладу хлеб на полку. Режу овощи для ужина – методично, по одному, морковь потом лук, потом перец.

Телефон вибрирует на столешнице.

Виталик.

– Да, – говорю я.

– Вика, привет. – Голос у него такой же – низкий, немногословный, с той же хрипотцой, что и всегда. – Ты звонила?

– Привет, Виталь! Звонила. Волновалась – до тебя никто не может дозвониться.

– Аа. Ну да. – Пауза. – Вик, я сейчас мимо вашего двора проезжаю. Можешь выйти, поболтаем немного.

Я смотрю на морковь в руке. Потом откладываю нож.

– Выйду, – говорю я. – Пять минут.

***

Он стоит у лавочки у дальнего забора. Высокий, широкий в плечах, куртка нараспашку, хотя вечером уже прохладно. Я иду к нему через двор и думаю, что видела его последний раз, наверное, в ноябре – на чьём-то дне рождения, они с Наташей сидели через стол, он пил пиво и разговаривал с Серёжей Петровым про рыбалку.

– Привет, – говорю я.

– Привет. – Он смотрит на меня прямо – без неловкости, без растерянности. – Ну ты как?

– Да как сказать… около дела, – говорю я. – А ты?

– Держусь. – Коротко, без подробностей. – Спасибо, что написала. Тогда.

– Виталь, – говорю я, – все наши уже в курсе, что ты приехал. И что там был скандал. И что вы пропали. Переживают.

Он усмехается. Медленно, одним уголком рта – без веселья, просто так усмехается, как усмехаются, когда ситуация одновременно нелепая и серьёзная.

Достаёт из кармана пачку, закуривает. Долго молчит – я уже привыкла к его паузам, он всегда так, с этими паузами, как будто каждое слово проверяет перед тем, как сказать.

– Ты знала, что Наташа не работает? – говорит он наконец.

Я смотрю на него.

– Нет. Она же наоборот говорила – вся в работе, проекты навалились, в выходные из дома не выходит.

– Полгода врёт всем, – говорит он спокойно, как говорят о чём-то давно известном. – Уволили её давно. Ещё осенью. – Затягивается. – Сказала, у хороших мужиков жёны не работают. Жила тут в своё удовольствие. Спа, тренажёрка, массажи… любовник.

Я молчу.

– Квартира, в которой мы живём, – моя, – продолжает он. – Досталась от деда. Наташа туда ни копейки не вложила. – Пауза. – В случае развода её право там жить – нулевое.

Я начинаю складывать картинку.

– Ты хочешь сказать, что ей невыгодно с тобой разводиться?

– Абсолютно невыгодно. – Он смотрит на огонёк сигареты. – Вот я всё для неё. Всю жизнь. Детей не хочет – ладно, смирился. С вахты приеду, сам готовлю, убираю. Работать не хочет – пусть не работает. А она... Ноги об меня вытерла. Потому что всегда знала – люблю. Что не выгоню. Что приеду и никуда не денусь.

Он говорит это без надрыва – просто как факт. Это как-то особенно тяжело слушать, такое спокойное.

– Виталь, – говорю я, – это не первый раз, да?

Он смотрит на меня. Долго.

– Несколько лет назад было. Пока я в рейсе был, кто-то появился. Я узнал – случайно, сама же проговорилась. Я тогда сказал ей: не прощу. – Затяжка, выдох, дым уходит в сторону. – Простил.

Мы оба молчим несколько секунд.

– Виталик, – говорю я осторожно, – так где сейчас Наташа?

Он смотрит на меня – и усмехается снова, уже чуть теплее, если это слово вообще к нему применимо.

– Неужели после её подлости ты за неё волнуешься?

Я думаю. По-настоящему думаю – секунду, две.

– Да я за тебя больше волнуюсь, – говорю я честно.

Он смотрит на меня. Что-то в его лице меняется – не сильно, едва заметно, как меняется лицо человека, которому сказали что-то неожиданное.

– В общем, – говорит он, – я сказал ей, что прощу. При одном условии.

– При каком?

– Уедет на всё лето к моей матери. В деревню. – Он говорит это совершенно ровно. – Мать одна, хозяйство – корова, куры, овцы, огород. Помогать будет. Всё лето.

Я пытаюсь представить Наташу – ту Наташу, которую я знаю, с её прямыми волосами и светлыми блузками, с её смехом в кафе, с тем, как она держит бокал вина – с коровой.

Не получается.

– И что она? – говорю я.

– Согласилась, – говорит Виталик. И в этом слове – не злорадство, нет. Что-то другое, усталое и немного горькое. – Это проще, чем снимать жильё и идти на работу. По специальности её сейчас не возьмут – полгода без практики, рекомендации нехорошие. Она это понимает.

Я смотрю на него.

И вдруг – смеюсь. Не истерически, не с тем надрывом, который был у меня последние недели. Просто смеюсь – по-настоящему, от неожиданности, от абсурдности этой картины, от того, что мы стоим здесь вдвоём после всего, что случилось, и он рассказывает мне это с таким лицом.

– Виталик, – говорю я, – так вот каков твой план. Мы все переживали, что ты убьёшь её, а ты решил сделать из неё работницу на лето?

– Ну а что я могу сделать? – говорит он, и в голосе – что-то живое, почти детское, что ли. – Хоть как-то обману. Обидно ведь. Надо хоть что-то получить.

– Ты как ребёнок, – говорю я.

– К осени вышвырну её из квартиры, – говорит он, как будто это совершенно логичное продолжение. – Развод будет. А сейчас в деревню её отвёз, там со связью плохо. Пусть пашет. Через неделю снова на вахту уезжаю. Короткий отпуск получился.

Я перестаю смеяться.

Смотрю на него – на это крупное, немного усталое лицо, на то, как он стоит с сигаретой в руке – и думаю, что он сейчас на самом деле одинок. Не так, как я – у меня Соня, у меня Эмма, у меня мама. У него – рейс через неделю и пустая квартира до осени.

– А ты как? – спрашивает он. – Своего выгнала?

– У меня ситуация сложнее, – говорю я. – Ребёнок, общая ипотека. Адвокат уже есть, документы собираю. Но быстро не получится.

– Ты, главное, не прощай, Вик, – говорит он. – Такое нельзя прощать. Я вон однажды простил – видишь, что вышло.

– Да я и не думала.

– Правильно. – Он бросает окурок, тщательно тушит каблуком. – Я ведь твоему морду начистил.

– Видела, – говорю я. – На Садовой сегодня встретились. В очках сидел.

– В очках? – Виталик смотрит на меня с тем выражением, которое у другого человека было бы довольной улыбкой. У него это просто чуть расслабленные плечи. – Я тогда еле сдержался, чтоб гитару об него не сломать.

– Но сломал.

– Об пол. Всё же сдержался, – говорит он серьёзно.

Я смотрю на него секунду.

– Такие люди не стоят потом твоих проблем, – говорю я тихо. – Ни он, ни она. Не стоят того, чтобы ты сидел под следствием или с чем-то на душе. Правда не стоят.

Он молчит. Кивает – медленно, один раз.

– Это точно, – говорит он.

Пауза.

– Спасибо, Вик. За то, что написала. За это вот всё. – Он делает неопределённый жест – то ли в сторону двора, то ли вообще в сторону всего, что произошло за эти дни.

– Держись, – говорю я.

Он открывает руки – чуть неловко, как открывают люди, которые не привыкли обниматься первыми. Я обнимаю его – он тёплый, тяжёлый, от него пахнет сигаретами и какой-то мужской туалетной водой. Обнимаю секунду – и отступаю.

Он кивает мне. Разворачивается. Идёт через двор к парковке – той самой тяжёлой, уверенной походкой, которую я всегда замечала.

Я смотрю ему вслед.

Потом поднимаю взгляд – просто так, куда-то в сторону улицы, за забор – и вижу.

На противоположной стороне дороги стоит машина.

Тёмно-синяя Вольво.

Я знаю этот номер.

Глеб сидит за рулём – неподвижно, руки на руле, смотрит на меня. Очки снял. Выражение лица видно даже отсюда, через дорогу, через несколько метров воздуха между нами.

Злое.

По-настоящему злое – не усталое, не растерянное, не то многоуровневое, которое я разучилась читать. Именно злое, голое, без всяких слоёв.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.