Глава 21

**Глеб**

Я сижу в машине и смотрю на них.

Вика стоит у лавочки у дальнего забора и разговаривает с Виталиком. Разговаривает – это мягко сказано. Они стоят близко, Виталик курит, что-то говорит, она слушает, кивает, потом смеётся. Смеётся! Я не слышу этого смеха через стекло, но вижу, и от этого почему-то ещё хуже.

Потом она его обнимает.

Я смотрю на это и не двигаюсь.

Виталик уходит через двор. Вика смотрит ему вслед, потом поднимает взгляд – и видит меня. Мы смотрим друг на друга через дорогу, через несколько метров воздуха, и в её лице – ничего. Никакой растерянности, никакого смущения. Просто смотрит на меня, как смотрят на постороннего человека, который случайно оказался в кадре.

Я снимаю очки.

Выхожу из машины.

Перехожу дорогу – медленно, потому что лицо всё ещё ноет при резких движениях, а я не хочу показывать ей ни одного лишнего признака того, что мне плохо. Хватит. Достаточно она уже насмотрелась на мои уязвимые места.

– Это что сейчас было? – говорю я, когда подхожу.

– А тебе какое дело?

Голос у неё ровный. Не злой, не насмешливый – именно ровный, как у человека, который давно уже не тратит энергию на интонации. Это, наверное, задевает больше, чем если бы она кричала.

– Вика, я приехал поговорить. – Я делаю шаг вперёд, держу голос спокойным. – О нас. О Соне. О нашей семье. Я хотел всё сохранить, я же говорил тебе об этом. А сегодня днём ты мне говоришь, что хочешь развестись. Документы присылаешь. – Я смотрю туда, куда ушёл Виталик. – А оказывается, ещё и этот тут ошивается.

Что-то меняется в её лице – не сильно, едва заметно, как меняется что-то у человека, который услышал что-то настолько неожиданное, что нужна секунда, чтобы обработать. Потом она делает шаг ко мне.

Один шаг. Небольшой, но точный – она останавливается близко, смотрит прямо на меня, снизу вверх, потому что я выше её на голову, но почему-то именно сейчас это не имеет никакого значения.

– Глеб, – говорит она тихо и очень отчётливо, – я не поняла: ты что, по лицу давно не получал? Так я могу устроить. Виталик вон ещё идёт, окликнуть?

Я молчу.

Смотрю на неё.

На это лицо, которое я знаю двенадцать лет, – спокойное, чуть приподнятый подбородок, взгляд прямой, без трепета, без того лёгкого испуга перед моим недовольством, который всегда у неё был. Я это замечаю только сейчас – что раньше он был, этот испуг, маленький, почти незаметный, но был. Сейчас – нет.

– Ты давно такой наглой стала? – говорю я.

– Надо было стать намного раньше.

Она смотрит на меня ещё секунду – тем самым взглядом, в котором нет ни злости, ни боли, только какое-то ровное, холодное, абсолютно окончательное презрение, – разворачивается и идёт к подъезду. Ровно, не торопясь, как ходят люди, которым незачем оглядываться.

Дверь подъезда хлопает.

Я стою посреди двора.

Один.

Смотрю на закрытую дверь несколько секунд – не знаю, чего жду. Что она вернётся? Выглянет? Что-нибудь крикнет? Нет. Конечно нет. Это было бы по-старому, а старого больше нет – это я наконец понимаю с той физической отчётливостью, с которой понимаешь что-то, когда оно ударяет тебя в лицо. Буквально – в лицо. Виталик постарался, Вика добавила.

Я разворачиваюсь. Иду к машине.

***

Еду по городу без цели.

Включаю музыку, выключаю, снова включаю, снова выключаю. Мне не нужна музыка. Мне вообще сейчас ничего не нужно, кроме того, чтобы руки держали руль и голова занималась чем-нибудь конкретным, а не тем, что там крутится по второму кругу.

Итак.

Вика хочет развестись. Это не блеф – я видел её сегодня дважды, в обоих случаях она была совершенно спокойна, без срывов, без слёз, без той уязвимости, на которую я рассчитывал. Список документов она прислала раньше, чем я успел что-то сказать. Адвокат у неё уже есть – это явно не сегодняшнее решение.

Она готовилась.

Пока я сидел в гостинице и думал, что «дам ей время, она успокоится» – она готовилась. Собирала документы, консультировалась, составляла этот проклятый список.

Я злюсь.

По-настоящему злюсь – не на Виталика, не на Наташу, не на стечение обстоятельств. На Вику. На её спокойствие, на её прямой взгляд, на то, как она стояла близко и говорила про «окликнуть Виталика» без дрожи в голосе.

Это же нечестно. Я нагрешил, да. Я это признаю. Но я же пришёл – пришёл с желанием сохранить семью, пришёл с той мыслью, что двенадцать лет и дочь и ипотека – это не выбрасывают из-за того, что у человека была интрижка.

Интрижка.

Я произношу это слово внутренне и тут же слышу, как оно звучит. Два года. Это всё равно интрижка?

Ладно. Не важно, сколько времени. Важно, что всё кончено, что я хотел вернуться, что я был готов, а она – нет. Она уже ушла – не из квартиры, из наших отношений, раньше, чем я успел понять, что так бывает.

Виталик.

Я думаю о нём – о том, как они стояли и разговаривали, как она смеялась, как обняла его. Что между ними? Просто разговор, просто общее несчастье объединило? Или что-то другое, что я сейчас не хочу додумывать, потому что если додумаю – снова разозлюсь, и это будет совсем неконструктивно.

Хотя.

Хотя – что мне с этой злости? Что я сделаю? Пойду скандалить? Результат я уже видел – в зеркале, в виде опухшего лица. Нет. Я не пойду скандалить.

Я взрослый человек. Я умею проигрывать тактически и выигрывать стратегически.

Светофор. Красный. Я останавливаюсь и смотрю на него – просто смотрю, пока в голове что-то начинает, наконец, выстраиваться в более или менее пригодный для жизни порядок.

Ладно.

Вика хочет развода. Хорошо. Пусть. Это её право. Я не буду бороться с тем, что невозможно остановить, – это бессмысленная трата сил. Лучше сосредоточиться на том, что я могу контролировать.

А контролировать я могу многое.

Например – завтра с утра у меня встреча с Романом Аркадьевичем. Это не просто встреча. Это разговор, которого я ждал полгода – разговор, после которого, если я правильно понял все сигналы, мне предложат должность. Серьёзную. Не рядовую. Руководитель направления – это другие деньги, другой статус, другой разговор с адвокатами, банком и кем угодно ещё.

Роман Аркадьевич сказал «мы хотим видеть вас на другом уровне» именно с той интонацией, с которой говорят это, когда уже решили.

Зелёный. Я еду.

И гитара.

Костя дал мне свою запасную – старенькую, немного расстроенную, но живую. «Пока не купишь себе нормальную», – сказал он.

Я сворачиваю к гостинице.

Паркуюсь. Сижу ещё минуту в тишине.

Итого: работа даст новую должность, гитара есть, жильё – найду. Ипотека – это долгий процесс, адвокаты любят долгие процессы, у меня тоже будет адвокат, это дело решаемое.

И Соня.

Это единственное, что не делится на стратегию и тактику. Соня – это просто Соня: семь лет, косички, гномы в пнях. Она будет со мной. Не всё время – это я понимаю, суд оставит её с матерью, это стандартная практика, я не строю иллюзий. Но выходные, каникулы, звонки по вечерам – это будет. Это я ей обеспечу.

Выхожу из машины.

Лифт. Третий этаж. Номер с тонким одеялом и зеркалом в ванной.

Я кладу ключи на тумбочку, ложусь поверх одеяла, закидываю руки за голову.

Смотрю в потолок.

Думаю про Вику – про то, как она стояла в полуметре от меня и смотрела снизу вверх без страха, как говорила про «окликнуть Виталика», как потом повернулась и ушла, не оглянувшись. Думаю о том, что я двенадцать лет, кажется, знал другую женщину.

Или не знал – не в этом дело.

Дело в том, что она была. Была рядом, была понятна, была частью того устройства жизни, которое я выстраивал – квартира, работа, ужины, поездки летом, новогодние ёлки с Соней, совместные счета и совместные планы. Это было моё. Я это строил. И то, что сейчас всё это разваливается – не потому, что я плохо строил, а потому что она в какой-то момент вышла из этого – это несправедливо.

Я произношу это слово внутренне.

«Несправедливо».

И тут же слышу, как оно звучит.

Лицо болит. Несильно уже, но ровно, монотонно, как напоминание. Костя сказал «лёд прикладывай», я не прикладывал. Думал, что само пройдёт. Как и с Викой.

Закрываю глаза.

Ладно.

Я умею начинать сначала.

Посмотрим.