Глава 22

Роман Аркадьевич смотрит на меня и молчит.

Это плохое молчание. Не то, которое означает «я думаю» – то, которое означает «я вижу то, что вижу, и мне это не нравится».

Кабинет у него большой, солидный: стол из тёмного дерева, за спиной – панорамное окно с видом на центр города, на подоконнике кактус в дорогом горшке, который явно никто никогда не поливает, но он всё равно живёт. Роман Аркадьевич – из тех людей, при которых даже кактусы не смеют засохнуть.

Он смотрит на мою скулу. Потом на глаз. Потом на губу.

Потом – снова на скулу.

– Глеб Андреевич, – говорит он наконец.

– Да, Роман Аркадьевич.

– Должность, которую мы обсуждаем, – он делает паузу, берёт ручку, кладёт обратно, – серьёзная. Публичная. Партнёры, клиенты, представительские функции.

– Я понимаю.

– Вы понимаете. – Он смотрит на мою скулу ещё раз. – Тогда объясните мне, пожалуйста, что произошло с вашим лицом.

Я смотрю на него прямо. Спокойно. С тем выражением, которое я репетировал сегодня утром в зеркале гостиничного номера – по-прежнему тонкое одеяло, по-прежнему чужое мыло, но лицо уже чуть лучше, жёлто-лиловое немного сошло, стало просто жёлтым.

– Чрезвычайная ситуация, – говорю я. – Защищал девушку от хулиганов. Их было несколько, вышло некрасиво.

Роман Аркадьевич смотрит на меня. Долго. С тем выражением человека, который за двадцать лет в бизнесе слышал разные объяснения и умеет отличать ложь от полуправды.

Я не знаю, в какую из этих категорий он определяет мой ответ. Я жду.

– В целом, – говорит он наконец, медленно, – защита девушки от хулиганов – это, конечно, хорошее качество. Для руководителя.

– Я так и думал.

– Но. – Он поднимает палец. – Давайте мы с вами сделаем вот что. Испытательный срок. Месяц. Всё как обсуждали, должность та же, полномочия те же – но официально оформим через месяц. Чтобы к тому времени и лицо прошло, и... чрезвычайная ситуация разрешилась.

– Разумно, – говорю я.

– Вы не против?

– Абсолютно нет.

Он кивает – один раз, коротко, тем кивком, которым закрывают вопрос.

Мы жмём руки. Его рукопожатие – твёрдое, уверенное, без лишних движений. Я выхожу из кабинета.

***

В лифте я смотрю на своё отражение в полированных дверях.

Отражение – размытое, золотистое, почти без деталей, – смотрит на меня с видом человека, у которого всё складывается.

Испытательный срок.

Один месяц – это ничего. Этот месяц я пройду с закрытыми глазами, с завязанными руками, в темноте, ориентируясь по запаху. Я знаю эту работу. Я знаю этих людей. Я знаю, как устроен этот офис и эта индустрия, и то, что сейчас у меня синяк под глазом, а не должность в трудовой книжке – это временно. Временно – это слово, которое сейчас мне нравится больше всего.

Лифт открывается в холле.

Я достаю телефон, открываю общий чат нашей музыкальной группы – там последнее сообщение от Кости, позавчерашнее: «Как лицо?» – и пишу:

«Ребята, у меня повышение. Я проставляюсь. Встречаемся сегодня вечером!»

Три минуты – и чат взрывается. Серёга пишет два восклицательных знака и смайлик с огнём. Дима пишет: «Молодец, чувак, поздравляю!». Костя пишет: «Ты в теме, что нас сегодня позвали в «Медный»? Звонили час назад, у них там что-то слетело с основным исполнителем, просят нас».

Я смотрю на это сообщение.

«Медный» – это не просто бар. Это место, куда приходят, чтобы быть замеченными: хорошая акустика, хороший свет, публика – не та, которая пьёт пиво и смотрит в телефон, а та, которая приходит слушать. Мы там не играли ни разу – пробивались полгода, Костя звонил им, кажется, раз пятнадцать.

Пишу: «Идеально. Там и посидим потом. Заодно».

Костя: «Договорились. Саундчек в шесть».

Я убираю телефон в карман и выхожу на улицу.

Солнце – настоящее, майское, уже тёплое, не то робкое, что было неделю назад. Я стою на ступенях офисного здания и подставляю лицо свету – секунду, просто секунду – и думаю: вот. Вот именно так.

Всё складывается.

***

В «Медный» мы приезжаем в начале шестого.

Нас пятеро: Костя, я и Дима – гитары, Макс – барабаны, Серёга – вокал. Я с Костиной старой гитарой, которая немного не такая, чем моя была, но звучит чисто.

Администратор – парень лет тридцати, с той деловитой приветливостью, которая в таких местах означает «мы рады, что вы есть, и давайте без лишнего» – проводит нас на сцену. Сцена небольшая, но правильная: хороший мониторный звук, подвесной свет не слепит, зал перед ней – три десятка столиков, народа еще нет, подходить начнут с восьми.

Мы расставляем оборудование. Дима настраивает свою гитару, смотрит на меня, потом смотрит ещё раз.

– Глеб, – говорит он, – ну это... Ты же понимаешь, что вот так тебе выходить нельзя.

– А что такого-то? – говорю я.

– Публика будет думать, что у нас тут бойцовский клуб.

Макс подходит, смотрит на моё лицо. Серёга подходит, тоже смотрит.

– Художественные ссадины, – говорит Серёга.

– Да уж, – говорит Дима.

Из-за колонки выходит Катя – это девушка Макса, она сегодня тоже с нами, пришла «послушать», что означает «сидеть за столиком и нервничать вместе с Максом». Катя – маленькая, рыжеватая, с тем профессиональным взглядом, которым смотрят на лица люди, которые с ними работают.

– Подожди, – говорит она. Подходит ближе. Изучает. Наклоняет голову вправо, влево, как художник, оценивающий холст. – Я могу сделать. Лёгкий грим, ничего сложного. Сойдёт для сцены.

– Катя, – говорю я, – я не буду...

– Глеб, – перебивает Костя, – Катя визажист. Профессиональный. Молчи и не мешай.

Катя уходит куда-то в глубину зала, возвращается с небольшой сумкой. Я сижу на краю сцены. Она встаёт передо мной, открывает сумку, достаёт что-то телесное, что-то ещё, начинает работать – аккуратно, деловито, кисточка тут, что-то там.

Парни наблюдают.

– Красота-то какая, – говорит Серёга.

– Закрой рот, – говорит Костя.

Катя заканчивает через минут семь. Отступает, смотрит критически. Что-то чуть поправляет.

– Нормально, – говорит она. – Для сцены сойдёт. При дневном свете всё равно будет видно – тут уж ничего не поделаешь, пока припухлость не сойдёт. Но сейчас – можно выходить.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле за баром.

Хмыкаю.

– А что, – говорю я. – Жизнь-то налаживается. Может, мне вообще всю неделю с гримом ходить?

Катя смотрит на меня, потом смеётся – по-настоящему, неожиданно для самой себя. Макс за барабанами тоже смеётся. Костя качает головой.

– Ты неисправим, – говорит он.

– Это комплимент.

***

Зал наполняется быстро.

К восьми – полный. Столики все заняты, у стойки бара стоят, у стены стоят. Свет приглушён, пахнет деревом и немного хорошим табаком откуда-то с улицы. Именно так должен пахнуть вечер пятницы.

Мы выходим.

Это всегда один и тот же момент – когда становишься на сцену, берёшь гитару, играешь первые аккорды, и зал, который до этого гудел и смеялся, немного затихает, поворачивается, смотрит. Вот сейчас – или нет. Вот сейчас публика решает: слушать или нет.

Они решают слушать.

Я это чувствую после первой же песни – по тому, как реагирует зал, по аплодисментам, которые приходят ровно в нужный момент, по тому, что за первым столиком от сцены девушка в красном что-то говорит своему спутнику и кивает на нас.

Мы играем минут сорок. Сет короткий, но плотный – Костя составлял, он умеет выбирать: не всё подряд, а то, что работает именно в таком зале. Это правильное решение.

Когда заканчиваем, зал хлопает по-настоящему. Администратор у входа кивает нам – коротко, одобрительно.

Я спускаюсь со сцены.

***

Мы занимаем большой стол в углу – Катя уже там, уже заказала что-то, на столе стоят бокалы. Я сажусь, беру бокал, откидываюсь на спинку стула.

Хорошо.

Просто хорошо – без оговорок, без «несмотря на» и «хотя». Гитара в руках, зал слушал, должность уже практически моя. Синяк под гримом – это временно. Всё остальное – тоже либо временно, либо уже не моё дело.

– Поздравляем с повышением, – говорит Серёга и поднимает бокал.

Мы чокаемся. Вино хорошее – Костя заказывал, он в этом разбирается лучше всех нас.

За соседним столиком смеются. У бара кто-то кого-то ждёт. Обычная пятница, обычный бар, и я в нём – не чужой, не случайный, а именно тот, кто должен здесь быть.

– Молодой человек!

Я поднимаю взгляд.

Рядом со столиком стоит девушка. Лет двадцать пять, не больше, длинные светлые волосы, прямые, почти до пояса, в чём-то тёмном и облегающем, с той уверенной манерой стоять, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их замечают первыми.

– Вы ведь только что играли, да? – говорит она.

– Да.

– Мне очень понравилась ваша группа. – Она улыбается. – И вы.

– Спасибо.

Она не уходит.

Смотрит на меня – с тем прямым, необременённым интересом, который у молодых женщин иногда бывает: не кокетство, не игра, просто честное «ты мне понравился».

– Можно? – она кивает на свободный стул рядом.

– Садись.

Она садится. Ребята за столиком немедленно становятся очень занятыми своими разговорами – Костя смотрит в телефон с абсолютно безразличным видом, Серёга разворачивается к Диме. Профессионалы.

Мы разговариваем.

Она говорит легко, без пауз, без той напряжённости, которая бывает при знакомстве в баре, – про музыку, про что-то ещё. Я отвечаю. Она смеётся – хорошим смехом, настоящим. И я думаю: вот. Вот именно так должна выглядеть пятница.

Я не замечаю, когда открывается входная дверь.

Замечаю только потому, что что-то меняется – не звук, не движение, просто что-то в воздухе, и я поднимаю взгляд.

Вика.

И с ней – Эмма, в своём неизменном оранжевом шарфе.

Они стоят у входа, пока глаза привыкают к полумраку. Вика смотрит по сторонам – и тут наши взгляды встречаются.

Одна секунда.

Она видит меня. Видит стол, ребят, девушку рядом.

Я смотрю на неё – ровно, спокойно, с той лёгкостью, которая приходит, когда понимаешь: я не в руинах. Я не сижу в гостиничном номере и не смотрю в потолок. Я здесь, я играл, у меня – повышение, и рядом сидит блондинка с длинными волосами и хорошим смехом.

Говорю девушке тихо:

– Там моя бывшая жена только что вошла.

Она смотрит – быстро, незаметно, боковым взглядом. Потом смотрит на меня.

И улыбается.

Медленно, с тем коварным прищуром, который означает: я понимаю ситуацию и мне интересно в ней поучаствовать.

Я ухмыляюсь в ответ.

Она встаёт – плавно, без суеты, – обходит мой стул сзади. Я чувствую, как её руки ложатся мне на плечи, потом скользят вперёд – обнимают за шею, лёгко, небрежно, как обнимают того, кого знают давно.

Она наклоняется к моему уху.

– Нормально так? – шепчет она.

– Отлично, – говорю я.

И смотрю на Вику.

Через весь зал, через полумрак, через людей между нами – смотрю прямо на неё. Спокойно. Без злости, без демонстрации – просто смотрю с тем самодовольным, тихим видом человека, которому не нужно ничего доказывать, но который знает: всё видно.

Я здесь.

Я не страдаю.

У меня всё будет.