Глава 23

**Вика**

Вечер. Мы у меня дома. Эмма говорит: «Нам нужно выйти», – и я понимаю, что она права.

Не потому, что мне плохо. Не потому, что я сижу и смотрю в стену. Просто пятница, просто вечер, просто квартира слишком тихая после того, как Соню забрали на ночёвку родители её подружки, и тишина эта – не та хорошая, про которую я думала несколько дней назад, а другая, та, в которой слишком много места для мыслей.

– Я знаю приличное место, – говорит Эмма. – Не пиво из кружки, хорошее. Там живая музыка по пятницам, говорят, отлично. Мы просто посидим.

Я соглашаюсь.

Мы приходим туда около девяти.

«Медный» – именно такой, каким его описывала Эмма: полумрак, хорошее дерево, свет правильный, не режет глаза. Пахнет чем-то вкусным и немного деревом. Народу много, но не давка – именно столько, сколько нужно, чтобы чувствовать себя частью чего-то живого и при этом не задыхаться.

Я стою у входа и жду, пока глаза привыкнут к свету.

И вот тут я его вижу.

Глеб.

Он сидит за столом в углу – не один, с компанией, рядом с ним ребята из группы, я узнаю Костю, остальных. Но это всё неважно, потому что рядом с Глебом девушка.

Молодая. Блондинка. Длинные волосы почти до пояса, в чём-то тёмном и облегающем. Она наклоняется к нему, что-то говорит ему в ухо, смеётся.

Наши взгляды встречаются.

Одна секунда – и он смотрит на меня с тем выражением, от которого у меня внутри что-то сжимается. Спокойный. Довольный. Такой, каким бывает человек, которому хочется, чтобы его увидели именно сейчас, именно таким.

Эмма берёт меня за локоть.

– Вика, – говорит она тихо. – Уйдём?

– Нет, – говорю я.

– Вика...

– Нет, – повторяю я. – У нас бронь. Я не собираюсь сбегать.

Администратор – девушка в чёрном, с профессиональной улыбкой – ведёт нас к нашему столику. Я уже понимаю, куда она нас ведёт, ещё до того, как мы доходим. Конечно. Конечно же именно сюда.

Наш столик – в трёх метрах от его столика.

Я сажусь. Беру меню. Смотрю в него с таким видом, как будто меня очень интересует разница между двумя видами ризотто.

– Ты в порядке? – шёпотом спрашивает Эмма.

– Абсолютно, – говорю я в меню.

– Не моргай так часто, когда врёшь.

– Эмма.

– Хорошо, хорошо. – Она тоже берёт меню.

Я не смотрю в его сторону. Принципиально не смотрю – смотрю на Эмму, смотрю на свой бокал, который нам уже принесли, смотрю на зал, на людей, на барную стойку, на что угодно. Пусть видит, что мне всё равно. Пусть видит, что я пришла сюда просто так, потому что пятница, потому что хотела, потому что я живу свою жизнь, и она не имеет к нему никакого отношения.

Обида и злость колют где-то под рёбрами – тихо, ритмично, как плохо настроенный метроном. Я не даю им выйти наружу.

– Как вино? – спрашивает Эмма.

– Хорошее.

– Ты не пробовала.

– Я его знаю.

Эмма смотрит на меня. Потом – быстрым, почти незаметным взглядом – на соседний стол. Потом обратно на меня.

– Вика, она ему на колени села.

– Знаю.

– Ты видела?

– Краем глаза.

– И?

– И ничего, – говорю я. – Пусть развлекается. Мне нет до него дела.

Я думаю: он свободный человек, почти бывший муж, и то, что он сидит в трёх метрах от меня с молодой блондинкой на коленях – это его жизнь, не моя.

Но боль всё равно есть. Вот она – тихая, колючая, противная. Не потому, что я его люблю, не потому что хочу обратно. Просто потому, что он делает это намеренно. Он прекрасно понимает, что я вижу. И ему нравится, что я вижу.

Это – оскорбление. Не измена, не ложь, не два года за спиной. Вот это – прямо сейчас – оскорбление.

– Они целуются, – говорит Эмма.

– Эмма, прекрати мне докладывать.

– Мне казалось, ты хочешь знать.

– Мне не надо знать. Я сижу и пью красное.

Именно в этот момент входная дверь открывается с такой силой, что несколько ближайших столиков оборачиваются.

Молодой человек.

Не старше двадцати пяти, в куртке нараспашку, волосы взлохмачены – он врывается в зал с таким видом, с каким врываются люди, которые знали, куда идут, и шли быстро, не останавливаясь. Он смотрит по сторонам – одна секунда, две – и находит то, что искал.

Он бросается к столику Глеба.

К блондинке.

– Я так и знал! – кричит он, и голос его ломается на последнем слове – не от слабости, от ярости. – Так и знал, что ты такая!

Он хватает её за шею – грубо, резко – и тянет прочь от Глеба. Блондинка вскрикивает, вскакивает, что-то кричит в ответ – слов не разобрать, всё перекрывает шум, люди вокруг уже встают, оглядываются.

Я вскакиваю со стула.

За молодым человеком в зал влетает ещё один – старше, лет под пятьдесят, высокий, в хорошем костюме, запыхавшийся:

– Миша! Михаил, отойди!

Но Миша уже разворачивается к Глебу.

И бьёт его в лицо.

Глеб летит со стула – буквально, вместе со стулом, – и это выглядит так нелепо и так больно одновременно, что зал ахает. Костя, который один оказался рядом – остальные ребята рассредоточились кто куда – бросается к нему, помогает встать.

– Михаил, – говорит мужчина молодому человеку, – выйдем. Сейчас же. Пожалуйста.

Но Глеб уже на ногах.

Я вижу его лицо, и понимаю, что он злой. По-настоящему злой, не растерянный, не испуганный – злой. И что он сейчас сделает, я понимаю за секунду до того, как это происходит.

Он бьёт Мишу с размаху.

Миша оказывается крепче, чем выглядит. Уходит в сторону, возвращается. Глеб получает ещё раз – и ещё – и оседает на пол с таким звуком, что у меня перехватывает дыхание.

– Стоп! – кричу я.

Я не думаю – просто иду туда, через три метра, через людей, которые либо отшатываются, либо, наоборот, тянутся посмотреть. Охрана уже бежит – двое, крупные, в чёрном – и я оказываюсь там одновременно с ними.

– Хватит! – говорю я Мише – в лицо, близко, очень отчётливо. – Хватит. Уже достаточно.

Миша смотрит на меня. В его глазах – ярость, и под ней что-то другое, живое и раненое. Он часто дышит.

Охрана берёт его под руки с двух сторон.

Глеб лежит на полу рядом с опрокинутым стулом. Костя опускается рядом с ним на колени, говорит что-то – тихо, я не слышу. Кто-то уже звонит – скорую, наверное.

Через пятнадцать минут нас всех выводят на крыльцо.

Мишу забирает полиция – он сопротивляется не сильно, скорее устало, как человек, у которого кончилось топливо. Блондинка куда-то исчезла – я не замечаю, когда.

На тротуаре остаёмся мы с Эммой, какие-то люди, и тот самый мужчина в хорошем костюме. Он стоит у края тротуара, роется в карманах – лихорадочно, методично, снова и снова, – и я понимаю, что ищет ключи. Достаёт телефон, смотрит на экран, пробует кому-то звонить, смотрит снова на карманы.

Эмма толкает меня локтем.

– Ему плохо.

– Вижу.

Мы подходим.

– С вами всё в порядке? – говорю я.

Он поднимает взгляд. Лицо у него серое, растерянное – так выглядят люди, которые привыкли контролировать ситуацию и вдруг обнаруживают, что ситуация живёт своей жизнью.

– Не могу найти ключи, – говорит он. – Мне надо ехать за сыном. За Михаилом. Его увезли.

– Ключи в машине оставили, может? – говорит Эмма. – Или выронили?

Он снова лезет в карман – и вытаскивает ключи. Смотрит на них с видом человека, который только что нашёл их в последнем месте, где искал.

– Вот, – говорит он.

– Вы в состоянии ехать? – спрашиваю я.

Он делает паузу. Долгую.

– Наверное.

– Может, лучше такси? – говорит Эмма.

Он смотрит на неё. Потом – на меня. Потом на дверь бара.

– Боже мой, – говорит он тихо, – как это вообще вышло. Я за ним ехал от самого дома. Знал, что он поедет за ней, ему сказали. Миша – он... узнал про Лену месяц назад. Они три года вместе. Три года, – повторяет он, как будто это число само по себе должно что-то объяснить. – И она вот так.

Мы с Эммой молчим секунду.

– Значит, она его девушка, – говорит Эмма.

– Была, – говорит мужчина.

– Да уж, бывает же, – говорю я.

Эмма смотрит на меня.

– Что?

– Бумеранг, – говорю я. – Он существует. Это уже второй раз за несколько дней, когда ему бьют физиономию из-за женщины. – Я думаю секунду. – Может, в следующий раз будет бояться к женщинам подходить.

Эмма смотрит на меня. Потом начинает смеяться – тихо, с тем виноватым видом, с которым смеются над вещами, над которыми смеяться не положено.

– Вика.

– Что?

– Тебе его не жалко?

Я думаю.

По-настоящему думаю – не секунду, чуть дольше. Вспоминаю, как он лежал на полу рядом с опрокинутым стулом. Вспоминаю, как выглядело его лицо. Вспоминаю, как я бежала туда – не думая, просто бежала, потому что надо было остановить.

– Я против драк, – говорю я. – И против насилия. – Пауза. – Но то, что он сегодня устроил с этой блондинкой – прямо у меня на глазах, специально, с видом победителя – это было гнусно. Так что вот, получил. По заслугам.

Эмма кивает. Серьёзно, без смешка.

– Справедливо.

Мужчина рядом с нами молчит – он смотрел куда-то в сторону, пока мы разговаривали, но теперь поворачивается.

– Простите, – говорит он. – Вы знаете потерпевшего?

– Да, – говорит Эмма. – Он себе любовницу пару лет назад завёл. Муж любовницы их на днях застукал. Жестоко поработал. – Она кивает на меня. – А это его почти бывшая жена. Он сегодня целовался с блондинкой ей назло.

Мужчина смотрит на меня.

– Вот значит как, Глеб, – говорит он медленно.

Я смотрю на него. Мы не упоминали имя Глеба.

– Вы его знаете?

Мужчина делает паузу. Небольшую, но плотную – из тех, после которых говорят что-то весомое.

– Конечно, – говорит он. – Я его начальник.

Он достаёт визитку – привычным жестом человека, у которого визитки всегда под рукой – и протягивает мне.

Я смотрю на неё.

«Роман Аркадьевич».