Глава 24

**Глеб**

Лежу на больничной койке и смотрю в потолок.

Потолок белый. Ровный. На нём нет ничего интересного, но я смотрю на него уже, наверное, второй час, потому что больше смотреть некуда – голову поворачивать больно, тянуться за телефоном больно, дышать глубоко тоже, собственно, больно. Два сломанных ребра. Врач сказал: минимум три дня, лучше пять. Потом домой.

Домой. Это хорошо сказано. Домой – это в гостиничный номер с тонким одеялом.

Я думаю, что у меня завелась какая-то нехорошая традиция – получать по лицу из-за женщин. Виталик, потом этот мужик. Следующим будет кто? Я начинаю перебирать в уме знакомых женщин и их возможных мужей, братьев, отцов – и останавливаюсь, потому что это больно: не рёбра, просто смешно, а смеяться тоже больно.

Дверь открывается.

Я не жду никого. Костя обещал заехать к вечеру. Остальные ребята написали в чат – все варианты поддержки от «держись, брат» до смайликов с огнём, что в данном контексте выглядит двусмысленно.

Вика.

Она стоит в дверях с пакетом – большим, клетчатым, таким, в какие кладут всё сразу. Смотрит на меня. Я смотрю на неё. Мы молчим секунды три.

– Принесла тебе вещи, – говорит она. – Одежда, зубная щётка, зарядка. Больше ничего не придумала.

Она ставит пакет на стул у кровати. Не садится. Стоит – руки свободны, выражение лица нейтральное, как у человека, который пришёл сдать документы в МФЦ.

– Ты приехала, – говорю я. Голос хриплый – то ли от лекарств, то ли просто.

– Ну да, – подтверждает она.

– Почему?

Она чуть поднимает брови – не удивлённо, а так, как поднимают, когда вопрос кажется странным.

– Ты отец моего ребёнка. Лежишь в больнице. – Пауза. – Зубная щётка нужна всем.

Я смотрю на неё. На это лицо, которое знаю двенадцать лет. На то, как она стоит – прямо, спокойно, без лишних движений. Она не пришла мириться. Это я понимаю сразу и без слов. Но она пришла – и это уже что-то, это уже больше, чем я заслуживаю после вчерашнего.

– Вика, – говорю я. – Прости меня. За вчера. Это было... – ищу слово, не нахожу подходящего, – глупо. Это было глупо и гнусно: выделываться перед тобой.

Она смотрит на меня секунду.

– Если тебя устраивает поведение детсадовца, – говорит она ровно, – за которое ты потом лежишь в больнице со сломанными рёбрами, мне всё равно. Это твоя жизнь.

Разворачивается. Идёт к двери.

– Вика.

Останавливается, но не оборачивается.

– Спасибо, что приехала.

Небольшая пауза.

– Выздоравливай, – говорит она и выходит.

Дверь закрывается тихо. Не хлопает – просто закрывается.

Я лежу и смотрю в потолок.

Она приехала. Она собрала пакет – одежда, зубная щётка, зарядка, – села в машину и приехала в больницу к человеку, с которым собирается разводить через суд. Это не равнодушие. Равнодушные люди не собирают пакеты. Равнодушные люди не едут.

Значит, ей не всё равно.

Я держусь за эту мысль – потому что больше не за что.

***

Мысли начинают двигаться по кругу, и в какой-то момент я вспоминаю.

Вчерашний вечер. Бар. До того, как всё началось – до драки, до пола с привкусом крови во рту –за секунду до того, как всё пошло не так, я видел кого-то ещё. Солидный мужчина в хорошем костюме. Запыхавшийся.

Я смотрю в потолок и думаю: нет.

Не может быть.

Это память искажает – стресс, удары, больница. Просто похожий человек. Мало ли мужчин в хороших костюмах.

Беру телефон. Нахожу номер.

Роман Аркадьевич берёт трубку после второго гудка.

– Глеб Андреевич, – говорит он. Голос ровный. Не холодный, не тёплый – именно ровный, деловой, без интонаций. – здравствуйте.

– Добрый день. – Я делаю паузу. – Роман Аркадьевич, я звоню сообщить, что ближайшие несколько дней буду на больничном. Переломы. Это никак не скажется на сроках испытательного, я наверстаю…

– Глеб Андреевич, – перебивает он. Мягко, без раздражения. – Я вчера был в «Медном».

Тишина.

Я слышу, как в коридоре кто-то едет с каталкой. Далеко, за стеной. Ровный звук колёс по линолеуму.

– Тот молодой человек, – говорит Роман Аркадьевич, – который устроил там эту драку... Михаил. Это мой сын.

Я не двигаюсь.

– Я ехал за ним от самого дома, – продолжает он всё тем же ровным голосом. – Знал, что он поедет туда. Он узнал про Лену. Они почти год вместе были. – Пауза. – Я не успел его остановить.

– Роман Аркадьевич, – говорю я. – Я понимаю, что это была чрезвычайная ситуация, и я не собираюсь…

– Вопрос не в этом, – говорит он. – Если вы хотите подать заявление на Михаила – это ваше право. Он не смог контролировать свои эмоции, пусть разбирается с последствиями. Я не буду вмешиваться. – Ещё одна пауза, чуть длиннее. – Но вопрос в другом.

Я жду.

– Я вчера видел достаточно, – говорит он. – И кое-что ещё мне стало известно. Про ситуацию с мужем той женщины, с которой вы встречались. Который тоже, насколько я понял, навестил вас весьма конкретным образом.

Я закрываю глаза.

– Глеб Андреевич, – говорит Роман Аркадьевич, и голос у него такой, каким говорят люди, которые приняли решение и теперь просто сообщают факт, – вы умеете работать. Это я не отрицаю. Но мне нужен человек, которому я могу доверять. Не только в профессиональном смысле. – Пауза. – Должность займёт другой человек.

– Роман Аркадьевич!

– Уволить вас я не имею права, и не собираюсь. Вы сотрудник, у вас есть контракт. Но лучше вам на глаза не попадаться. Испытательный срок закрыт.

Короткие гудки.

Я лежу с телефоном в руке и смотрю в потолок.

В белый ровный потолок, на котором по-прежнему нет ничего интересного.

Значит, это был он. Значит, не память исказила.

Я думаю об этом. Думаю об испытательном сроке, о том, как стоял на ступенях офисного здания вчера утром и подставлял лицо солнцу и думал: вот именно так. Всё складывается.

Потом думаю о блондинке. О том, как она обнимала меня за шею, как шептала «нормально так?», как я ухмылялся и смотрел на Вику через зал с тем своим видом победителя.

Победителя.

Я повёлся на девку, которую видел первый раз в жизни. Выделывался перед женой, как будто мне семнадцать и надо доказать что-то на дискотеке. Получил по морде – второй раз за неделю. Оказался в больнице. И лишился должности, которую ждал полгода.

Зла не хватает.

Я сжимаю кулак и бью по стене рядом с кроватью.

Боль – мгновенная, острая, от рёбер вверх и вниз одновременно. Я лежу, сжав зубы, и дышу через нос мелко и аккуратно, пока боль не отступает до терпимого.

Идиот.

***

На следующий день я заказываю цветы с доставкой. Большой букет – белые и розовые, я не разбираюсь, просто выбираю то, что выглядит шикарно. Пишу карточку: «От Глеба». Больше ничего. Адрес – наш. Её адрес теперь.

Она перезванивает через сорок минут.

– Мне от тебя ничего не нужно, – говорит она сразу, без предисловий. Голос спокойный, без злости. – Известна дата первого заседания. Адвокат пришлёт тебе уведомление.

– Вика, – говорю я. – Я был неправ. Я это понимаю. Я понимаю, что вёл себя... – снова ищу слово. – Я прошу прощения. По-настоящему. И это не телефонный разговор. Приедь в больницу, пожалуйста, нам надо поговорить нормально.

Пауза.

– Я думаю, – говорит она, – что Наташа с радостью поухаживает за тобой в конце лета, когда закончит крутить коровам хвосты.

Я молчу секунду.

– Каким коровам? О чём ты?

– Неважно, – говорит она. – Глеб, слушай меня внимательно. Наша история закончена. Дата суда назначена. Остаётся только Соня. Плати алименты, встречайся с ней сколько хочешь – я не буду мешать и настраивать её против тебя. Но когда она подрастет – я скажу ей, почему мы расстались. Не сейчас. Потом. Когда сама спросит.

– Вика…

– Подожди. – Она не перебивает – просто говорит дальше, ровно и без остановок, как говорят что-то, что давно сложилось внутри и теперь просто выходит. – Я не в обиде на тебя. И не сержусь. На детсадовцев не обижаются – к ним относятся снисходительно. Ты просто трус и обманщик, Глеб. Не справился со своей похотью – мог сказать прямо. Два года назад, год назад, в любой момент – мог сесть и сказать: Вика, я хочу другого, Вика, я ухожу. Это было бы честно. Это было бы как… как взрослый человек. Но ты не сказал. Ты выбрал по-другому. Низко и подло. – Пауза. Короткая. – Так что… не надо больше никаких цветов. Выздоравливай.

Она кладёт трубку.

Я лежу в тишине.

За окном – больничный двор, деревья, серое небо. Обычный день.

Трус и обманщик.

Я прокручиваю эти слова. Они не кричат, не рвут – просто лежат. Спокойные, как констатация. Именно это хуже всего: она не злилась, когда говорила. Злость – это ещё что-то. Злость означает, что тебя принимают всерьёз. А снисходительность – это когда ты просто обстоятельство, с которым нужно разобраться.

Я думаю о двух годах. О том, сколько раз я мог сесть и сказать правду. Сколько раз выбирал не говорить. Просто так было удобнее: и там хорошо, и здесь всё на месте, и Соня, и ужины, и кофе по утрам, и ничего не менять, потому что менять хлопотно.

Она права.

Это самое паршивое открытие за все эти дни – что она права, и я это знаю, и от этого знания ничего не меняется. Ни повышение не вернётся, ни гитара не склеится, ни Вика не откроет дверь и не скажет: ладно, приезжай.

Я смотрю в потолок.

За стеной едет каталка. Ровный звук колёс. Потом тишина.

Это, наверное, мой самый ужасный день. Хотя я уже несколько раз думал это про разные дни – и каждый раз оказывался следующий.

Я закрываю глаза.

Дышу мелко и аккуратно, чтобы не беспокоить рёбра.