Глава 12

Я не забыл ни единого хрипа

Твой рот, запах, смех и волнистость волос

Мне не помогают подруги и выпивка

Я так хочу тебя. Но боюсь твоих слез.

Максим

Я твержу себе, что мое интервью на утро — просто желание сделать самую ответственную работу в первой половине дня, и никак не связано с первой «взрослой» летучкой у Насти.

Потом просто плюю, и признаюсь, что в глубине души ужасно не хочу присутствовать при этом. Не потому, что не хочу вмешиваться. Как раз-таки наоборот — велик шанс, что моя натура не позволит остаться в стороне, и влезет грацией бегемота на ее поле деятельности.

Я не знаю, как она справится. Не видел ее в работе, и ума не приложу, насколько она вложиться в задание главреда. Но я в курсе другого — насколько жестким человеком бывает наш руководитель, если кто-то не выполняет должным образом работу. А Настена с ее слабостью и неумением воспринимать повышенный голос… Блять, да я точно не дам ее отчитывать. Просто не смогу, понимая последствия…

Поэтому я уезжаю из редакции, едва там появляюсь, и твержу себе, что мне лучше быть подальше во время летучки. Нахуй лишние проблемы? Мы существуем с ней на тесной территории, и умудряемся всю неделю почти не попадаться друг другу на глаза — так лучше бы продолжать в том же духе.

Но, видимо, я конченное трепло сам с собой, потому что сам не замечаю, как гоню интервью на нереальных скоростях, чтобы успеть вернуться назад. До конца этой ебучей летучки.

Потому что перед глазами не работа. Не возмодность заехать в любимое место за чаем после заданного списка вопросов, чтоб там еще раз прослушать ответы на диктофоне. Не вся важная раньше хрень.

Перед глазами бледное, худенькое лицо Насти. Которая там одна против жестких, серьезных мужчин. Которые ждут стойкости от этой маленькой женщины.

Поэтому, начхав на все свои внутренние барьеры, я возвращаюсь за рекордно короткий срок, и скорее шагаю к совещательному залу. Оттуда не доносится ничего страшного — вроде ора, слез, или бурного обсуждения — поэтому я замираю на пороге, и осторожно заглядываю внутрь.

Как раз «вовремя». Настена замирает в какой-то неестественной позе у своего стула, стоя перед всеми, как будто ее уже приговорили без права оправдаться. Сжимает в руках блокнот — кажется, она с ним носится постоянно, записывая кучу всего, что боится забыть. А еще сегодня она в плотном бежевом платье, таком уютном и желающим ее хрупкое тело соблазнительно мягким, что я немедленно завожусь от одного ее вида со спины.

Блять, и как у нее получается так влиять? Да и с какого хера именно сегодня она вдруг решила сменить свои бесконечные свитера на что-то столь манящее?!

Александр Дмитриевич с сомнением смотрит на девушку, и я осознаю, что что-то не так. Напрягаюсь с полоборота — ума не приложу, в чем Настин косяк, но, кажется, отстаивать себя она не сможет.

Но я другого и не ожидал.

Со вздохом, я уже собираюсь обнаружить свое присутствие. Как вдруг главред задает простой вопрос своим «фирменным» тоном. Не кричит или прогибает — а вкрадчиво интересуется, почему вариант статьи только один.

Я знаю, что от этого тона у некоторых мужиков реально поджимаются яйца. И прекрасно понимаю, что будет дальше — Настины эмоции сложно не предугадать. И ни секунды не сомневаюсь, что буду делать дальше. Я выйду и встану между Настей и шефом. И похуй, что вообще будет — не смогу я просто стоять и смотреть, как эту женщину прогибают.

Хотя сам же и занимаюсь подобным…

Но неожиданно я вижу, как плечи Насти расправляются, а поза перестает напоминать натянутую тетиву. Она слегка наклоняется грудью вперед — словно готова к каждому слову и удару, и складка между ее бровей усиливается — и я снова затихаю, даже не представляя, что будет дальше.

А дальше Настя спокойно и с жаром доказывает, почему эта ее статья — действительно достойна, и высказывает свою позицию и мнение.

Мнение, которое настолько твердое, что я четко понимаю — у нее есть другие варианты и статьи. Но она пришла с одной этой — и на все сто уверена, что она должна быть первой в ее колонке. Настя с какой-то поразительной энергией четко и ясно преподносит своим мысли, и в какой-то момент даже откидывает блокнот на стол — чтобы активнее жестикулировать руками. Кажется, даже сама не замечает этого, а просто делает то, что чувствует, а я, стоя за ее спиной, понимаю, что попал.

Конкретно, блять.

Потому что черта с два до этого понимал, какой потенциал в крошке. И насколько уменьшается в моих глазах ее трусость, когда она вот так убеждает наше начальство, не реагируя на посторонние взгляды и собственное одиночество тут.

Я охуеть как охуеваю, если честно.

И делаю неосознанный шаг вперед после ее речи, потому что испытываю лишь одно желание — выгнать всех, и перегнуть Настену через стол, задрав до шеи это долбаное платье.

Я даже сам не понимаю, отчего кровь внутри вдруг кипит, а мое самообладание летит к известным чертям. Откуда в ней это?! Откуда тот огонь, который я видел до этого лишь в постели?! В малышке, где раньше я видел лишь размазню и мягкость, теперь костяком вырос характер — и позвольте узнать, как она прятала его до сих пор?!

Хочу ее.

Хочу ее.

Хочу ее.

С этими мыслями я прохожу на свое место, когда главред замечает меня, и сажусь напротив Ангелочка. Она смотрит едва ли не со злостью — словно только дай повод, и перекусит мне хребет за единую придирку к ее мнению и статье. Боже, она реально вот так реагирует на критику на собственные буквы? Я готов пройтись по каждой — только бы вот этот огонь полыхал в ней и дальше.

Когда все заканчивается, Настя усаживается на место, утыкаясь в стол, и погружая пальцы в волосы. Сегодня она с кудрями — не завитыми локонами, а именно теми, что естественным образом закручиваются в локоны и спирали без какой-либо помощи. Мой любимый вариант — ее индивидуальный беспорядок, который в сочетании с горящими щеками служит моим личным крышесносным сигналом.

Пусть все уйдут. Свалят уже нахуй, и останемся только мы, ибо я реально не могу просто так сидеть, и не прикасаться к этой по-новому раскрывшейся женщине.

Пока Настя сидит и все расходятся, я отмечаю, с каким интересом поглядывает на нее Листьев. Отмечаю — и осознаю, насколько мне на это не похуй. Я уже видел, как она общалась с ним, и это явно больше, чем с коллегами из других отделов. Я всегда хорошо относился к любой дружбе, и между мужчиной и женщиной тоже — но в глазах нашего ППшника нет и намека на такие отношения. Она явно ему нравится, и эта симпатия вполне может стать взаимной.

Или, черт подери, уже стала?

Мне не хочется сейчас думать об этом. Слишком многое поменялось в моей голове, и самое главное, я не мог сдерживаться. Мне нужна сейчас эта девочка с ее горящими глазами, чтобы вылить в нее свой собственный адреналин, и потушить горящий в ней огонь.

Когда я подхожу ближе, она смотрит с опаской и затаенным страхом, который всегда меня так бесил. Но не сейчас — я понимаю каждую ее эмоцию в происходящих между нами конфликтов. Поэтому легко преодолеваю сомнения — и получаю в награду ее учащенное дыхание, и ножки, скрещенные за моими бедрами, и прижимающими мое тело к ее.

Хотя ее губы твердят совершенно другое.

— Не буду, Настен. Не буду… — шепчу я, утыкаясь в тонкую кожу на шее, и вдыхая ее запах, по которому скучал до несвойственной мужикам тоски.

— Не трожь меня, — жарко шепчет она, и я стискиваю ее тело в своих руках, как одурелый впечатывая ее в свое тело.

— Не целуй, не целуй… — хныкает она в мое плечо, а я тут же качусь губами от ее уха, по горлу и вниз к ключицам, — Максим….

— Что еще мне не делать, маленькая? — шепчу я, осознавая главное — она все это хочет, и точное так же, как и я помнит каждое наше совпадение на съемной квартире, — вот так?

Моя рука забирается под платье, и безошибочно ложится на клитор через слой одежды. Настя выгибается — и ее длинный стон, приглушенный моей шеей — лучший звук на свете.

— Максим, — снова всхлип, и я мягко массирую, зная, как ей нравится, — я прошу, остановись, пожалуйста…

— Правда? — надавливаю чуть сильнее, и Настя мотает головой, снова постанывая мне в кожу. — Остановиться?

— Ты беспощаден. Я не смогу… Я… Я хочу тебя, ты знаешь. Я так тебя хочу…

Мне не нужно большего. Тем более, что под пальцами я уже чувствую влагу — а потому врываюсь языком между ее губами, и пальцами повторяю те же движения на клиторе.

Она мычит что-то, пока я методично довожу ее до оргазма — и не даю кончить буквально за пару секунду до него. Знаю, прекрасно помню ее звуки и реакции, а потому убираю руку, вытягивая разочарованный стон.

— Вместе, маленькая. Я сам уже в неадеквате, как хочу в тебя…

— Быстрее! — тяжело дышит Настя, и выправляет рубашку из моих брюк, — Аллаев, твою мать, давай уже!

Я ухмыляюсь, одним движением укладывая ее на живот, и любуюсь этими бедрами. Стягиваю колготки с трусиками, и задираю платье — все, как я мечтал, и даже, блять, больше.

Я оглаживаю ягодицы, провожу пальцами между ног — она течет, как ненормальная, и я бы с большим наслаждением сейчас подразнил ее, входя сперва пальцами и языком. Но не здесь — у нас мало времени, слишком мало, чтоб устраивать игры.

А еще я охуеть как хочу кончить, даже больше, чем когда мы встретились впервые. Тогда я еще не знал, какая она — а теперь знаю слишком хорошо, и не могу терпеть.

— Максим! — стонет Настя, двигая попкой, и я вытаскиваю член, прикасаясь им между ног Ангелочка.

— Да-да?

— Я сейчас умру, если не кончу…

Аналогично, милая. Пиздец как понимаю…

Я слегка надавливаю всей длиной члена, увлажняя его в ее соках, а затем просто фиксируя бедра, и одним толчков вхожу до самого конца.

Кайф.

Нет, не так.

Если существует рай для члена, то он сейчас в нем. Просто вот так — раздвинув ее тесноту и замерев, я ощущаю себя на вершине всех блаженств тронутого мира.

Настя стонет, прикусив собственную ладонь, и я начинаю двигаться, размеренно и плавно, постепенно убыстряя частому движений. На самом деле, это совершенно лишнее — Настя такая влажная и возбужденная, что можно сразу брать быстрый темп, но я намеренно тяну, наслаждаясь сладостью.

Хотя блять, как же сейчас не до этого…

— Малыш, готова? — наклоняюсь к ее уху, и Настя лишь кивает — с закрытыми глазами и все так же прикусив ладошку.

Я еще раз оглядываю самый лучший вид — мой член в ней и ее попка в доступности ладоней — и резко всаживаю до конца, ритмично доводя нас обоих до оргазма.

Давай, маленькая. Я знаю, как быстро ты можешь кончить — и уж точно сам сразу последую за тобой…

Она взрывается еще скорее, чем я ожидаю — просто спустя пару быстрых толчков вся сжимается вокруг моего члена, и сама массирует его мышцами, заставляя стиснуть челюсти. Давай, до конца — а затем я за тобой, сразу, точно…

Она хныкает и стонет, не позволяя себе кончать громко и страстно, и это тоже заводит — ощущение опасности прибавляет адреналина в кровь, я делаю еще пару движений бедрами — и тут же вытаскиваю, щедро разливая себя по этой крутой заднице.

— Сейчас твоя Сахарная Попка покрыта глазурью, — шепчу откровенный бред ей на ухо, и тут же покидаю тесное влагалище, направляясь к шкафчику, где хранятся салфетки. — Сейчас, маленькая, я все уберу…

Я привожу за собой ее бедра в порядок, и самолично натягиваю трусики, не забывая поцеловать ягодицы. Затем колготки, и Настя уже тяжело поднимается со стола — трясущимися руками оправляя платье.

— Как ты? — я смотрю на растрепанные волосы и дикий румянец на щеках, и не хочу, чтоб она вот так выходила к остальным в редакции. — Пить хочешь?

Настя кивает, и я приношу воды из кулера в углу — мы с жадностью пьем из одного стакана, и девушка пытается пальцами пригладить волосы.

— Это лучше, чем я помнил. — Говорю я, потому что Настена молчит, а мне вдруг становится неуютно в тишине между нами.

— Да, — снова кивает, и проверяет, нормально ли выглядит после нашего бурного перепихона на столе, — я пойду работать, ладно?

Я еще раз оглядываю ее, и замечаю следы зубов на маленькой ладони. Аккуратно поднимаю вверх ее руку — и хмурюсь, проводя большим пальцем по отметинам.

В следующий раз пусть кусает меня.

В следующий раз?

Я целую укусы, осторожно дуя сверху, и Настя вздрагивает, отнимая ладонь. Слабо улыбается — и направляется к выходу, не говоря ни слова больше.

Я не останавливаю ее. Пока. Мне самому нужно обдумать свои действия, и понять, как вести себя дальше. Мы обязательно поговорим, но не здесь и сейчас, а чуть позже — хвала яйцам, она уже не за тысяча триста семьдесят четыре километра, а всего лишь через дорогу.

И впервые с ее приезда это становится не бесячей проблемой, а новой согревающей мыслью в моей жизни.