28

— Поля…

ЕГО голос прозвучал тихо, надсадно, надтреснуто. Толик зашевелился, пытаясь зачем-то встать.

Я спешно присела с ним рядом, как можно аккуратнее удержала на месте.

— Не двигайся. Неизвестно, какие у тебя травмы. И силы тратить на разговоры, наверно, тоже не стоит.

Я придерживалась базового правила, известного любому водителю: пострадавшего нельзя перемещать без участия медиков, если нет на то острой необходимости. Не зная, что именно у него повреждено — можно сделать только хуже.

Поэтому я не трогала Толика, а просто стояла рядом, ожидая приезда врачей. И очень надеялась, что детей, которых уже уложила спать, не разбудил шум, и они не попытаются внезапно выскочить на площадку.

Последнее, что им нужно видеть — это отца в таком состоянии.

— Поля… — упрямо заговорил он снова, но хотя бы не пытался больше двигаться. — Поля, прости меня.

Я не успела никак отреагировать прежде, чем он продолжил — спешно, сумбурно.

— Я просто хотел попросить прощения… сказать, как мне жаль. как мне стыдно за все… как я хочу исправиться. не знаю, смогу ли, но очень хочу..

Казалось, он торопился сказать мне все это, боясь, что другого шанса не будет.

Я верила, что он говорил это искренне — в таком состоянии обычно не лгут. Но я не верила, что он и впрямь способен измениться. Не меняются взрослые люди, как бы ни хотелось в это верить.

И если простить такого человека — первое время он, может, и будет шёлковым, будет искренне стараться, но заложенные в его натуре эгоизм, жадность и склонность к предательству никуда не денутся. Снова возьмут над ним вверх. Это неизбежно — в этом я уже убедилась за те годы, что с ним прожила.

Впрочем, если он по-настоящему захочет наладить отношения с детьми — тут я мешать не стану. Не в моих правах вставать между отцом и детьми. Паша и Лиза сами прекрасно разберутся, нужен он им или нет.

— Скажи. что-нибудь, — взмолился Толик и его рука с изуродованными пальцами беспомощно потянулась к моей.

В груди что-то дрогнуло. Уж чего-чего, а смерти я ему точно не желала. Как и подобных страданий.

— Поговорим потом, когда поправишься, — ответила ровным тоном.

Он закашлялся. Изо рта полетели брызги крови.

Это напомнило мне о том, что я не вызвала полицию.

Вызов срочной медицинской помощи казался куда более важным, чем все остальное, ведь от этого зависела его жизнь. Тем более, что скорая в любом случае сообщила бы в полицию, но, возможно, было критически важно, чтобы полиция выехала немедленно.

Конечно, преступников они уже не поймают — те явно сразу скрылись. Не факт даже, что их вообще найдут — камер у нас во дворе установлено не было. А Толик, возможно, даже не видел их лиц..

И все же это был мой долг — обо всем сообщить в органы.

Несомненно, меня допросят. И что мне тогда говорить? Не хватало ещё, чтобы этот Николя Антонович потом решил отомстить мне и детям.

А впрочем, вряд ли. Я ведь не могла дать против него показаний — просто потому, что ничего не знала. Догадывалась — да, но рядом не находилась во время нападения, ничего не видела. Никаких доказательств у меня не было. А подозрения на Агапова падут и без меня, как на самую очевидную версию, ведь мотив у него был. А вот смогут ли что-то доказать — другой вопрос…

Уж явно он наказал Толика не своими собственными руками.

— Я звоню в полицию, — сообщила Толе, снова хватаясь за телефон.

— Не надо! — простонал он испуганно в ответ.

Похоже, и сам прекрасно понимал, от чьих рук пострадал и за что. Вернее — за кого. И что заявлять на Николя может оказаться себе же дороже.

— Стоила она того? — вырвался сам собой наружу горький вопрос.

Ответом мне был дрожащий выдох. Одно короткое слово.

— Прости.

— Скорая все равно сообщит в полицию, — снова заговорила я. — Нет смысла тянуть.

Совершив ещё один звонок, я теперь могла только ждать.

Ловила взглядом то, как он дышал. Прислушивалась к хрипам, вырывающимся у него изо рта…

Подспудно боялась, что эти звуки, говорящие о том, что он ещё жив, внезапно стихнут.

Радовало одно — он оставался в сознании. Это казалось мне добрым признаком.

Периодически даже порывался что-то сказать…

Сирена скорой помощи, наконец послышавшаяся снаружи, принесла облегчение.

Пока медики суетились рядом, осторожно ощупывая Толю и задавая вопросы, следом подъехала и полиция…

Они пытались задавать ему вопросы, но он молчал. В итоге его погрузили на носилки и повезли в больницу.

Я с ним не поехала. Во-первых, не могла оставить детей дома одних, а они для меня были важнее всего на свете. Во-вторых, не считала себя обязанной это делать. Для того и звонила свекрови, чтобы предупредить о случившемся. Толик теперь был её заботой.

Мне он стал чужим в тот момент, когда променял меня и детей на шлюху. И окончательно поставил на всем крест, когда поднял на меня руку. Он не считал себя обязанным о нас заботиться, не считал нужным вкладываться в семью, не терзался сомнениями, когда бросился на меня и только чудом, благодаря дочке, не избил. Он стал жалеть обо всем только теперь, когда получил от судьбы бумеранг.

И потому я теперь тоже не считала себя что-то ему должной.

Выяснив у бригады скорой, в какую именно больницу его везут, я перезвонила свекрови, чтобы сообщить об этом.

А после ещё давала показания полиции. Не слишком долго, потому что рассказать мне им было особо нечего.

Вернувшись наконец в квартиру, выдохнула. Даже не понимала, какое испытывала напряжение все это время… И теперь оно отдалось дрожью по всему телу — от макушки до самых пят.

Я не знала, смогу ли спокойно спать после всего увиденного.

Утром я позвонила подруге — Лиде, и попросила её посидеть с детьми несколько часов.

Ничего пока говорить сыну и дочери о случившемся не стала, потому что и сама еще ничего не знала. А пугать их заранее не хотелось.

Как несправедливо выходило — залез на чужую бабу именно Толик, не думая о последствиях, а страдали теперь из-за него все вокруг.

Препоручив детей Лиде, я поехала в больницу — была суббота и приёмные часы начинались с утра. Поехала не ради самого Толика, а только ради Паши и Лизы.

Свекровь встретила меня на входе. Судя по её виду — в эту ночь она тоже вряд ли сомкнула глаза. Вот её, Елену Викторовну, мне и было по-настоящему жаль во всей этой истории.

Мы хорошо ладили. Я была ей благодарна за то, что она никогда не вмешивалась в наши с Толей отношения. Она присутствовала в наших жизнях ровно столько, сколько сама хотела. Иногда я просила её посидеть с внуками, но старалась этим не злоупотреблять.

Понимала, что детей рожала прежде всего для себя, не для их бабушек, и сама должна нести за них ответственность. А Елена Викторовна своего ребёнка уже вырастила.

— Спасибо, что приехала, Поля, — произнесла она, когда мы поравнялись.

Я коротко кивнула. Она продолжила…

— Знаю, вы с Толей поссорились…

Я едва не хмыкнула вслух. Поссорились? Как он скромно обозначил перед матерью все то, что натворил!

— Что врачи говорят? — поинтересовалась я, пока мы, идя рядышком, направлялись в палату.

— Эти звери ему пальцы сломали, и там… ну, ты понимаешь… побили хорошенько. Другие органы не повреждены, так что он в сознании, перевели в обычную палату. Суставы пальцев ему вправили, но прогнозов пока не дают — неизвестно, как будет срастаться..

Да, привет от Николя Антоновича читался весьма чётко. Отбили Толику именно те места, которыми он касался чужой жены.

— Я все переживаю — а если много денег понадобится на восстановление… где же вы возьмёте? У вас ведь ипотека и… я тут подумала — у меня накопления есть, хотела внукам оставить, но если ты не против — я помогу.

Я мягко коснулась её плеча. Свекровь и не подозревала о том, что дорогой сыночек не особо нуждался в её деньгах. Что получал в месяц столько, сколько она не накопила и за всю жизнь.

Я попыталась преподнести все достаточно деликатно.

— Елена Викторовна, не переживайте заранее. У него же есть полис, в него входит в том числе и физиотерапия. А если понадобятся платные процедуры…

Я была абсолютно уверена — Толик не пропадёт. Во-первых, он имел оплачиваемый больничный и скоро ему должна была прийти зарплата с официального места работы. Во-вторых — выплаты за игры будут дальше поступать регулярно. Даже ничего не делая, он будет получать с них пассивный доход.

— У Толика есть дополнительный заработок, — продолжила я отстранённо, без особых эмоций, предоставляя свекрови право самой сделать обо всем выводы. — Весьма шикарный. Такой, что за несколько месяцев он накопил денег на Порше, который подарил своей любовнице.

Свекровь резко побледнела, зажала рукой рот. Значит, сынок и в самом деле не рассказал ей, что крылось в действительности под этим его «поссорились».

Я продолжила…

— Поэтому вы не обижайтесь, Елена Викторовна, но я обратно его не приму. Он скрывал от нас с детьми свои доходы, экономил на всем, а другой женщине дарил такие подарки.

Вдобавок, он поднял на меня руку, не избил только потому, что помешала Лиза. И никакого шанса снова это повторить я ему не дам. И не забуду всего, что он сделал только потому, что его избили. Это никак не отменяет всего плохого, что было. Не делает его святым. И бегать вокруг него, угождая и хлопоча, я не стану. Если вам самой будет сложно за ним ухаживать — наймите сиделку. Деньги на это у него есть.

Потрясенная, свекровь добрела до лавки, стоявшей у палаты, без сил на неё опустилась.

Потрясенная, свекровь добрела до лавки, стоявшей у палаты, без сил на неё опустилась.

— У него отец был такой же… скупой. Я так радовалась, Поля, когда он тебя встретил, была счастлива, что ты терпишь его недостатки… Потому и не лезла никогда к вам, ничего не навязывала. Не хотела мешаться там, где все было, казалось, так хорошо…

Она горестно покачала головой.

— Не могу тебя осуждать за такое решение. И не буду. Но попрошу. если можно.

— Конечно, — коротко отозвалась я.

— Поговори с ним. Он несколько раз про тебя спрашивал.

Я кивнула. И, ободряюще погладив её по спине, направилась в палату.