29

Палата, куда поместили Толика, была самой обычной, восьмиместной.

Помимо него самого, внутри я заметила ещё двух человек, лежащих на другой стороне.

Коротко поздоровавшись, направилась к Толе. Это была не совсем та обстановка, которая располагала бы к откровениям, но, по большому счету, между нами все и так уже было сказано.

Приблизившись к его койке, я подтащила к себе стул и присела.

Этот лёгкий шум заставил его распахнуть здоровый глаз. Второй был заплывшим из-за побоев.

Но выглядел он уже гораздо лучше, чем накануне. На лице, конечно, было несколько швов и обильно расцвели синяки, все пальцы рук оказались в гипсе, но его вид уже не пугал так сильно, как прежде.

Я подумала, что это довольно суровое наказание — не имея возможности двигать пальцами, он, по большому счету, не мог воспользоваться даже телефоном. Или ноутбуком.

Не мог отвлечься на то, что стало неотъемлемой частью человеческих жизней — зависание в соцсетях, просмотр видео и все остальное, что подарил нам прогресс.

Зато у него теперь было достаточно времени подумать обо всем, что натворил. Может, из этого даже выйдет толк. И он по-настоящему осознает свои ошибки и действительно захочет их исправить — на деле, а не только на словах.

ЕГО взгляд ожил, когда Толик меня увидел. Разбитые губы растянулись в слабой, наверняка болезненной для него улыбке…

— Поля… ты пришла. Спасибо. И что не бросила… спасибо тоже.

Я не была настроена к нему враждебно — ему уже и так досталось по полной, но и строить из себя всепрощающую святую тоже не собиралась.

— Не благодари, — ответила ровным тоном. — Все это ради детей, которые наверняка про тебя спросят. И ради твоей матери, которой ты не потрудился даже сообщить о своих подвигах.

Он отвёл в сторону взгляд.

— Не смог… так стыдился самого себя, что просто не смог сказать ей всю правду. Хотел…но позже.

— Ну, боюсь, теперь она все узнала от меня.

Он шумно сглотнул, но упрекать меня не рискнул.

Мы немного помолчали, а потом он тихо спросил.

— Что ты сказала полиции?

Я легонько пожала плечами и ответила так же приглушенно.

— Сказала все, как есть — что ещё я могла им сказать? Что тебя, избитого, нашла у дверей наша соседка.

— Про того… человека ты им не говорила?

— Они на этот счёт ничего не спрашивали. Спросят — скажу.

Он отчаянно помотал головой.

— Не надо. Я не хочу на него заявлять. Мы с тобой оба понимаем, что это бесполезно.

Даже если поймают тех, кто это сделал, что вряд ли, потому что я даже не видел лиц… то они и присядут. Не он.

— Как знаешь.

Больше ничего добавлять я не стала. Это была война Николя и Толика. Не моя.

— Кроме того, в следующий раз мне могут сделать ещё хуже, если я против него пойду, — продолжил он говорить, словно желал меня убедить, хотя я не спорила. — Нет, я хочу оставить всю эту историю позади. Забыть и не вспоминать. Просто начать жизнь заново…

— Это твоё дело, Толя.

Снова возникла пауза. Я видела, что он хочет сказать что-то ещё, поэтому не торопила его, не порывалась уйти.

И он, наконец, спросил…

— Ты разрешишь мне видеться с детьми?

Я склонила голову набок и честно призналась:

— Когда ты вместо меня ударил дочь, все, чего я хотела — это лишить тебя родительских прав, больше никогда не подпускать к детям. А теперь… если ты искренне хочешь наладить с ними отношения — это твоё право. Я не буду тебе ни помогать, ни мешать. Лиза и Паша в том возрасте, когда сами могут решить, хотят они с тобой общаться или нет. И только от тебя зависит, сможешь ли ты их убедить, что они тебе действительно нужны.

Его грудная клетка приподнялась в тяжёлом, отчаянном вздохе. Ну а чего он хотел?

Годами он был отвратительным отцом. И этого не исправить за один день.

— Что ты им скажешь. про меня? — спросил встревоженно.

— Правду. Что ты в больнице. Если они захотят тебя навестить — я их привезу. А если нет…

— То я сам в этом виноват. Знаю.

Я не стала это комментировать.

Но меня радовало, что он, похоже, и впрямь волнуется о детях, думает о них.

Жизнь течёт, меняется, век пролетает за веком, меняются и сами люди. Но в любые времена у человека нет ничего важнее и ценнее, чем семья.

Мы никому в этом мире по-настоящему не нужны, кроме тех, кто нас родил. И тех, кого породили мы сами.

Только родители всегда придут на помощь, простят все на свете. Только дети нуждаются в нас так, как никто иной. И любят — даже если мы того не заслуживаем.

Может, до Толика эти истины все же действительно дойдут.

— Мне нужно ехать, — проговорила я, когда молчание затянулось. — Дети с Лидой, но я не могу оставить их с ней на весь день. Так что… поправляйся, Толя.

Может, до Толика эти истины все же действительно дойдут.

— Мне нужно ехать, — проговорила я, когда молчание затянулось. — Дети с Лидой, но я не могу оставить их с ней на весь день. Так что… поправляйся, Толя.

Я встала, но его голос вдруг меня остановил.

— Поля…

— Да?

— Я только сейчас понял, что в жизни был по-настоящему счастлив лишь с тобой. Прости, что ничего не ценил, не берег..

— Лучше думай о будущем, а не прошлом — его все равно не изменить. И береги себя.

Позаботься о своей матери, сделай для неё то хорошее, чего не сделал твой отец. Ты ещё очень многое можешь, Толя. Если действительно захочешь.

Махнув ему на прощание, я вышла из палаты.

И в этот момент мне так сильно хотелось верить, что люди все же меняются.