24

Поцелуй получается вкусным и затяжным. Ни я, ни Захар никак не решаемся оторваться друг от друга. Потому что не хочется. А хочется продолжать чувствовать вкус и сладость, стекающее внутри облегчение и радость.

Когда, наконец, наши губы отрываются друг от друга для полноценного вдоха, я прикрываю глаза и упираюсь лбом в его слегка колючий подбородок, а он прижимается губами к моим волосам.

Я не знаю, как описать сейчас свои ощущения, не знаю, как идентифицировать тот огромный яркий цветок, который разворачивает свои лепестки у меня в груди. Но мне становится так хорошо и легко, что хочется смеяться. И плакать тоже хочется. Наверное, и правда гормоны шалят, хорошо, что на них списать можно.

— Ну ты чего сбежала, а? — спрашивает негромко и мягко.

— Уколов испугалась, — улыбаюсь. Я ведь написала ему реальную причину, не хочу вслух произносить.

— Трусишка, — отвечает ласково, приподнимает пальцами мой подбородок и снова целует.

Удивительно, как рядом с ним можно расслабиться. Я всегда ратовала за равноправие полов, за то, что женщины и мужчины должны быть одинаково сильными. Не то чтобы я в объятиях Зернова резко уверовала в учение мудроженственности и побежала покупать юбки в пол, чтобы прокачивать женскую энергию в служение мужчине. Нет, конечно, это всё считаю бредом. Но вот здесь, с ним, я могу просто выдохнуть. Прикрыть глаза и расслабиться. Побыть женщиной, побыть слабой, не получив на голову назиданий и поучений.

— Надеюсь, ты сумку не разбирала?

— Захар, — отстраняюсь, посмотреть ему в лицо не решаюсь сперва, но потом всё же поднимаю глаза. — Я не знаю, как и к чему мы идём, но, думаю, мне лучше пока пожить дома. Сегодняшний день это показал. Пойми меня, пожалуйста.

Затаиваю дыхание. Вот-вот и всё то ощущение расслабленности и защищённости рухнет, расколовшись об обиду и непонимание. Неужели не поймёт, почему я так поступаю? Мне трудно объяснить словами.

— Хорошо, — лёгкая улыбка трогает губы, но взгляд остаётся серьёзным.

— Но если ты будешь приезжать как можно чаще или даже не уезжать, я буду очень рада, — тянусь теперь сама к его губам.

— Я попробую, — отвечает, подхватывая игру.

И мы снова целуемся. Даже больше играем в поцелуй, если это так можно назвать. Прихватываем губы друг друга, играем языками, даже один раз выходит случайно стукнуться зубами. Как подростки, ей Богу.

— Может, войдёшь уже? — спохватываюсь, понимаю, что целуемся мы почти на лестничной площадке с открытой дверью.

Зернов входит и прикрывает дверь, сбрасывает кроссовки и вешает куртку на крючок. А я так жадно наблюдаю за каждым его движением. Чувствую, как он прорастает в меня, вытесняя горечь, что осталась после ухода мужа. Как развеиваются слои усталости от одиночества. Наверное, это Провидение, что отцом моего ребёнка суждено стать именно ему.

— Ты так смотришь, — замечает он, повернувшись ко мне и натолкнувшись на мой взгляд.

— Тебе неприятно?

— Шутишь? — поднимает бровь, подходя ближе и мягко оттесняя меня к стене. — Ты же как магнит.

Мужские пальцы мягко скользят мне в волосы и нежно откидывают голову назад. Зернов снова целует меня, погружая в невесомую негу. Так трепетно и нежно, что мне кажется, я сейчас расплавлюсь как масло на солнышке.

И градус поцелуя растёт. Само так получается, непреднамеренно. В ноги идёт жар, а в груди становится щекотно. Дыхание углубляется, и не только моё.

— Надо тормозить, — Захар упирается своим лбом в мой. — Тебе нельзя, Вика.

— Помню, — шепчу в ответ. — А ты… тебе ведь можно.

От него исходит умопомрачительный запах. Такой мужской и манящий. С ума сойти.

Я веду носом по его шее, как раз там, где пульсирует жилка. Скольжу ладонями по груди и вниз, но он перехватывает мои запястья и мягко отстраняет.

— Сейчас это было бы жестоко с моей стороны. Подождём середины второго триместра.

— Звучит как обещание.

— Если будешь послушной девочкой, — улыбается.

Я тоже в ответ улыбаюсь. Мне нравится эта игра.

— Это предпочтение?

— Это мотивация, чтобы сейчас уколов не боялась.

— А ты умеешь мотивировать, Зернов.

Уже было сильно накалившаяся атмосфера, плавно и легко остывает. Без жестокого облома, но с мягким обещанием.

— Может, хоть поедим? — предлагаю, совершенно не желая, чтобы он сейчас ушёл.

— Давай. А потом к морю? Я сто лет не был на набережной. Сегодня не сильно ветрено.

— С удовольствием.

Когда я вообще последний раз гуляла у моря? Вижу его вдалеке из окна офиса, но вот так, чтобы под ногами да мелкие солёные брызги в лицо, уже и забыла.

Я быстро сотворяю съестное, а Захар сетует, что то, что так умопомрачительно пахло, когда он днём вернулся к себе в квартиру, там и осталось. Обещает, что обязательно попробует.

Мы едим, болтая обо всём на свете. От погоды до подозрительно притихшего в последние годы Йеллоустоуна. В воздухе витает что-то такое лёгкое, воздушное, вдохновляющее. Вот как в счастливых семьях перед новым годом.

Я одеваюсь теплее, и мы едем к морю. Даже не на набережную, а на пляж. Я думала, «Русалочка» сейчас тиха и безжизненна, но это не так. Даже сегодня, в разгар буднего дня народу тут достаточно. Свадебная фотосессия, группа мамочек с детишками, немолодая пара. И даже есть один купающийся экстремал. Некоторых даже начало декабря не смущает, по-видимому.

Галька тут мелкая, идти удобно, но я всё равно беру Захара под руку. Мне просто так хочется быть к нему как можно ближе. 

Я прикрываю глаза и глубоко вдыхаю свежий морской воздух. Хочется облизать губы, чтобы понять, солёные они уже от мелких капелек, принесённых ветром, или ещё нет. Хочется и молчать, и болтать. Просто чувствовать.

У Захара снова звонит телефон. К этому придётся привыкнуть. Он врач, от этого никуда не деться, даже если и в отпуске.

— Мама, — как-то уж совсем обречённо выдаёт он, увидев контакт.

— Так ответь.

— Привет, мам, — Захар прикладывает телефон к уху, но я помню его маму. Скорее всего, тут и шумоизоляционная комната не поможет.

— Ты обалдел? — несётся зычный голос с того конца. — Тебя правда пузом заарканили?! Захарчик, скажи хотя бы, что ребёнок твой. Я всё понимаю, жизнь, но вот Анечка…

— Мама! — одёргивает её Зернов, глядя извиняющимся взглядом на меня.

Неприятно, конечно. Но мы не в ответе за эмоции наших близких.

— Сынок, ты у меня один. Я ж переживаю! Анютка…

— Хватит о ней, мама, — говорит строго, но не грубо. А я притихаю, позволяя ему спокойно выйти из щекотливой ситуации. — Мы давно расстались. Моя девушка беременна от меня, успокойся. Но если бы и нет, позволь нам самим разобраться. Кстати, ты её знаешь. Помнишь Вику Ташлыкову?

На том конце наступает тишина, и тут голос тёти Гали совершенно меняется.

— Офигеть, сынок. Я ещё в школе надеялась, но вы всё про друзей рассказывали. Так, пойду отцу расскажу. А вы там давайте, ждём завтра в гости. Сын женится, а я и не в курсе. Пока-пока.

Она отключается, а Захар ещё несколько секунд приходит в себя.

Я помню его маму ещё по нашим школьным годам. Захар явно в отца — спокойный, уравновешенный, выдержанный Леонид Сергеевич и рядом с ним активная, громкая, вездесущая тётя Галя. Она была у нас в классе главой родительского комитета, помогала организовывать праздники, и очень часто её было слишком много там, где подростки хотят побыть сами.

Но мы её любили. Она часто вступалась перед учителями за нас, и это при том, что у Захара самого как таковых и проблем не было в школе.

— Вик, — обречённо поворачивается ко мне Зернов. — Даже не знаю, как тебе сказать…

— Поедем обязательно, — смеюсь в ответ.

Нет, мой доктор совсем не маменькин сынок, и в школе таковым не был, но тётя Галя — бронепоезд, и на его пути лучше не стоять. Так что завтра нас ждёт день напряжённый и интересный.

* * *

Как приятно просыпаться от поцелуя. Он как ласковый лучик солнца, пробившийся через штору с утра в выходной, нежит и греет. Не слепит, а ласково скользит по коже.

Так и губы Захара мягко прикасаются к виску, оставляют невесомую дорожку прикосновений на скуле и щеке, а потом игриво прихватывают кончик носа.

— М-м… — довольно потягиваюсь и жмурюсь, словно кошка, пригревшаяся на солнышке, подставляю под поцелуй губы.

Через секунду ожидания их накрывают губы Захара. Удивляюсь вдруг взявшемуся напору, но тут же сдаюсь ему, позволяя его языку хозяйничать у меня во рту. Обвиваю руками его шею, притягивая ближе, выгибаюсь, подставляя под сладкие поцелуи свою.

Знаю, что нельзя. Помню. И Зернов помнит. Поэтому замирает надо мной. Прерывает поцелуй, но всё ещё позволяет дышать им. Я продолжаю нежиться, так и не открыв глаза. И тут…

— Полина.

Знаете, как в кино: в поезде кто-то срывает стоп-кран, и весь состав резко тормозит, скрипя колесами по рельсам и высекая искры. Так и моё возбуждение. Надеюсь, это не такой творческий способ напомнить, что мне нельзя.

— Я Вика, — отвечаю как можно ровнее и открываю глаза.

— Я помню, — усмехается Зернов, продолжая нависать сверху. — Мне имя нравится.

— Извини, что разочаровала.

Та ещё приятность, блин. Упираюсь ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но Захар и не думает поддаваться. В глазах пляшут смешинки в ответ на мой прямой и грозный взгляд. Смешно ему?

— Вик, я, конечно, знаю, что у беременных отекают не только ноги, но и мозги, — клюёт поцелуем в нос, продолжая удерживать под собой, а я пытаюсь хотя бы отвернуться. — Но я об имени для нашей дочери. Но если тебе нравится другое, я нисколько не настаиваю…

— Дурак! — бью его кулаком в плечо и сама смеюсь. — Ну и шутки у тебя.

— Какие шутки, мне правда имя нравится, — снова смеётся и откатывается на соседнюю подушку, смотрит на меня, подперев рукой голову.

Я тоже ложусь на бок, мощу голову на подушку и смотрю на Зернова. Интересно, стань мы парой ещё в школе, насколько бы изменились наши жизни? Скольких бы ошибок удалось избежать? А вдруг наоборот — наделали бы больше. Кто знает, почему жизни складываются именно так, а не иначе. Наверное, у судьбы на всё свои планы.

— Я ещё не думала над именем для малышки, но мне нравится Полина. Поля, Полюшка, — перекатываю созвучия на языке, — определённо нравится.

— Ещё подумаем, но на заметку возьмём.

— Однозначно.

Так не хочется выбираться из постели, но нас ждут родители Захара. Ехать к ним больше часа, нужно ещё в магазин заглянуть, не с пустыми руками же.

Пока я принимаю душ, Зернов делает бутерброды и кофе. Не забывает несколько раз, пока собираемся, припечататься поцелуем. Мне определённо нравится, как он смотрит на меня, как прикасается к животу, нежно скользя ладонью, как темнеет его взгляд. Даже волнительная встреча с его родителями отходит на второй план.

Кажется, я влюбляюсь. Крепко, вязко, по-настоящему. Оказывается, это не всегда происходит в первого взгляда, иногда чувства будто вырастают. Сначала росточек, маленький и едва заметный, потом его удобряют забота, уважение, дружба, а потом оказывается, что росточек набирает силу, наливается, живёт, и тогда становится понятно, что это так родилось новое, настоящее чувство.

Говорить о нём я пока не решаюсь, но уже хорошо осознаю, что для меня Зернов больше не просто школьный товарищ или случайный любовник с последствиями. Не просто тот, кто подарил мне ребёнка. Это человек, к которому у меня есть, да-да, уже совершенно точно есть чувства.

В супермаркете я долго думаю, что же взять с собой. Торт, ореховых рулет, набор пирожных… Уверена, до них-то и очередь вряд ли дойдёт. Тётя Галя, поди, всю ночь готовила.

— Слушай, Вик, — говорит Зернов, когда мы уже подъезжаем, — спасибо, что согласилась на встречу. Для мамы это важно.

— Ну конечно, о чём речь.

— Просто она может быть… слишком активной, понимаешь?

— Захар, перестань нервничать, — кладу ладонь ему на плечо. — Я прекрасно помню твою маму, такой уж она человек. Ей нужно быть в курсе, давай позволим ей. Ну хотя бы в том объёме, в котором нас самих устроит.

— Главное, чтобы она думала, что этот объём полный, — смеётся.

Мы вспоминаем школьные годы и праздники, к которым она помогала нам готовиться. День Валентина, к примеру, в восьмом, когда на дискотеке в классе после сладкого стола нам всем так хотелось остаться без надзора взрослых. Тётя Галя же нерушимо была рядом.

— Третьякова к тебе тогда так и не решилась подойти, — хихикаю. — Она с сентября на тебя глаз тогда положила. Всё гадала на РОНГЛИС*, сзади тетрадки исписывала. Четырнадцатое февраля ждала с нетерпением, а тут твоя мама.

— А Буряков всё тебя провести хотел, но я сказал, что за гаражами, через которые придется идти к твоему дому, стая бродячих собак, и они почему-то не любят рыжих.

Становится так смешно от нелепости причины, что я даже начинаю икать. Приходится тянуться к рюкзаку за водой.

— Ты знал, что этот чувак меня жутко раздражал. Спасибо, что отшил.

— Обращайся, — пожимает плечами Зернов и ухмыляется.

У родителей Захара небольшой коттедж в частном секторе. И когда мы подъезжаем, нас на улице уже ждут. Мать, отец и с ними какая-то невысокая женщина.

— Разве у тебя есть сестра? — удивляюсь.

— Это двоюродная. Мамина племянница — Катя. Она вообще из Волгограда, мама как раз писала, что обещала приехать в гости.

Зернов тормозит у ворот, выходит сам и помогает выйти мне. Волнение отдаётся лёгким покалыванием в кончиках пальцев, но это хорошее волнение.

— Вот это ты выросла девочка! — восклицает тётя Галя, подходя вплотную и сканируя меня взглядом с ног до головы, понятное дело, особо задерживаясь на животе. — Ну красавица!

— Спасибо! — улыбаюсь, приятно ведь. — А вы совсем не изменились.

— Да скажешь тоже! — отмахивается. — Лёнь! Ну смотри какая невестка у нас! Ну!

Захар пока здоровается с отцом и двоюродной сестрой, я отмечаю про себя, что тётя Галя и правда мало изменилась. Немного совсем набрала в весе, ну и морщинок вокруг глаз добавилось, конечно. Лет-то прошло больше десятка. Но в целом она та же бодрая и громкая Галина Ивановна Зернова. Отец такой же подтянутый, выдержанный и спокойный, только чуть виски посеребрились.

Меня представляют Екатерине — красивой брюнетке с большими светло-серыми глазами и полными губами. На вид ей лет двадцать — двадцать пять. Возникает ощущение, будто она прячет свою красоту за лаконичностью одежды и большими лисьими очками, да и выражение лица соответствующее — строгое.

Нас приглашают в дом. В юные годы я не раз бывала у Захара дома. У нас и проекты общие были, и пару раз он меня по математике подтягивал. Кто бы тогда из нас мог подумать, что я буду ждать от него ребёнка.

Конечно, убранство дома изменилось. Ремонт современный, много ярких цветов в интерьере. Кто бы удивился, что тётя Галя такое предпочитает. На широких подоконниках большое количество горшков с цветами. Я никогда ими не увлекалась, мой максимум — кактус. Я даже слово «суккуленты» выговорить не могу, да и интереса к комнатным растениям не было особо никогда. Не раз заморачивалась на эту тему, что ж я за женщина, что не люблю ухаживать за зелёными друзьями. Но потом забила. Сейчас же я правда засматриваюсь — красиво. Красные яркие огоньки на высоких стеблях, маленькие нежно-розовые, лиловые, белые цветочки с мохнатыми листьями в небольших горшочках, высокие ярко-зелёные деревца, напоминающие пальмы в миниатюре.

Я замечаю гордый взгляд тёти Гали, когда она видит мой интерес, и, конечно же, не могу не сделать ей комплимент.

Как я и предполагала, стол она организовала шикарный. Чего только нет, а запах просто с ума сводит. Меня усаживают на самое удобное и почётное место, несколько раз предлагают подушку под спину и вязанные носки.

— Всё в порядке, спасибо. Я обязательно скажу, если что-то потребуется, — уверяю родителей Зернова.

Они будут прекрасными бабушкой и дедушкой для моей малышки. Может, конечно, нам с Галиной Ивановной и придётся повоевать за возможность дочери бегать без носков и шапочки и не есть желточек с четырёх месяцев жизни, но это всё решаемо. Уверена, они будут её очень любить.

Беседа за столом течёт легко и свободно. Мне приятно находиться среди родных Захара, и приятно находиться рядом с ним в такой привычной для него обстановке. Он чаще улыбается, расслаблен и спокоен. Иногда поглядывает на меня, считывая реакцию, но я подбадриваю и успокаиваю его улыбкой.

— А наша Катька никак замуж не соберётся. Двадцать два года, а она всё со своими детьми. Ну кто её из-за них возьмёт? — выдаёт тётя Галя, и мне, признаться, слышать такое не очень приятно. Становится жалко девушку.

— Не думаю, что дети сейчас — помеха для счастья женщины, — говорю мягко, но уверенно.

— Так у неё их двадцать девять! — восклицает тётя Галя, а я зависаю, хлопая глазами.

— Я учительница, — усмехается Катя, заметив моё замешательство. — Преподаю историю и обществознание в лицее.

— Отож, учительница, сестра говорила, за тобой там всё на чёрной тачке огромной увивается один, а ты со своими уроками. Эх, Катька…

За бедную покрасневшую Катерину вступается Захар и переводит разговор на другую тему. Тётя Галя вспоминает, что нужно холодец с пристройки внести и убегает, а возвращается минут через пять озадаченной.

— Захарчик, тут тебе письмо на наш адрес принесли, почему-то. Перепутали, что ли. я же уже не раз говорила на почте, что ты в городе прописан, — она протягивает ему белый конверт, а сама смотрит на отправителя. — Ой, из прокуратуры. Сынок, у тебя проблемы?