Глава 25

Я шла по лесу одна, хотя не помнила ни того, как оказалась среди деревьев, ни того, куда должна была попасть. Подол цеплялся за корни, ветви хлестали по лицу, а где-то совсем рядом протяжно выли волки.

Между стволами вспыхивали желтые глаза. Сначала одна пара, потом другая, третья, и вскоре они окружили меня со всех сторон, двигаясь следом, стоило сделать хотя бы шаг.

Я уже видела этот лес. Именно таким он был на иллюстрации в книге народных сказок, которую я читала племяннику: черные деревья, узкая тропа и волчьи глаза в темноте. Злую княгиню выгнали из дома, и здесь ее должны были растерзать волки.

Вой внезапно оборвался. Из-за деревьев один за другим начали выходить люди в волчьих шкурах, и впереди всех стоял Тимошка. Только смотрел он уже не с прежней преданностью, а с лютой ненавистью.

– Хозяйка пришла, – произнес кто-то за его спиной. – Наконец-то сама к нам пришла.

– Вы должны меня слушаться, – я не хотела говорить, но губы не слушались и выдавали текст против воли. – Я вас спасла. Без меня вы бы погибли.

Тимошка медленно покачал головой.

– Ты не спасла, ты подставила! Мы все узнали! Ты сама подкинула мне серебро, а потом вытащила из петли, чтобы я всю жизнь благодарил тебя за собственное несчастье.

– На меня убийство повесили, – выкрикнул один из мужчин.

– Меня люди твоего отца разорили, а потом объявили беглым вором! – отозвался другой.

– Меня в разбойники записали! Сами обоз ограбили, а свидетелям велели назвать мое имя! – донеслось сбоку.

– А я десять лет прятался за чужую смерть, хотя того человека даже не знал! – раздался еще один голос.

– Это не я, – выдохнула я. – Я ничего такого не делала.

Из темноты выступил Фома Кривой, а за ним показались другие мужчины. Волчьи морды скалились у них на головах, обнажив клыки.

– Ты знала, хозяйка, – заговорили сразу несколько голосов. – Ты все знала.

Мужчины приближались медленно, не поднимая оружия, и от этого становилось еще страшнее. Я попятилась.

– Я дала вам дома, еду и защиту, – произнесли мои губы, хотя я изо всех сил пыталась их сомкнуть. Голос принадлежал мне, но интонации были чужими, надменными и уверенными, словно прежняя Ярослава все еще пряталась где-то внутри и теперь говорила вместо меня. – Вы жили благодаря мне.

– Мы жили для тебя, – ответил Тимошка. – Как псы, которых сначала избили, а потом накормили с руки.

Кто-то тихо зарычал. Остальные подхватили, и человеческие голоса постепенно превратились в тот самый волчий вой, который преследовал меня с первых шагов.

– Я не она! – закричала я. – Слышите? Я не та Ярослава!

Но они уже не слушали. Тимошка натянул волчью морду на лицо, сделал шаг вперед, и остальные двинулись за ним.

Я бросилась бежать. Ветки рвали одежду, мокрый снег проваливался под ногами, а позади раздавался то тяжелый топот, то звериное дыхание. Они не торопились, потому что знали: из этого леса мне живой не выбраться.

Впереди между деревьями показался свет, и я рванулась к нему, уже не чувствуя ног. Почти добежала, почти выскочила из леса, когда чья-то рука схватила меня за волосы и резко дернула назад.

Я проснулась с криком и резко села на постели. Сорочка прилипла к спине, сердце колотилось так, будто я и вправду только что бежала по лесу, спасаясь от людей в волчьих шкурах.

За окном едва начинало светать. Шел четвертый день моего заключения. За это время Михаил ни разу не пришел, сыновей ко мне не пропускали, а служанки на любые вопросы отвечали одинаково: князь занят и велел княгиню не тревожить.

Я провела ладонями по лицу, пытаясь окончательно проснуться, но лес не исчезал. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова возникал Тимошка в волчьей шкуре, а за его спиной теснились мужчины, которым прежняя Ярослава искалечила жизнь. Их обвинения до сих пор звучали в ушах настолько ясно, что сон казался не выдумкой, а видением будущего, каким-то образом, просочившимся в мое тело.

Разум подсказывал, что ничего подобного я не видела и видеть не могла. Я сама придумала это все, собрав из обрывков сказки, и недавних событий. Только легче от этого не становилось. А что, если прежняя Ярослава действительно не спасала этих людей, а сначала сама превращала их в преступников?

Тимошке подбросили серебро, после чего княгиня помогла ему бежать и получила преданного человека, готового исполнить любой ее приказ. Если такой способ сработал однажды, почему она не могла повторить его с другими? Одного обвинить в краже, другого объявить убийцей, третьего подставить под разбой, а затем появиться в последний миг и предложить спасение. Человек, которому грозит петля, не станет спрашивать, зачем благородная госпожа рискует ради него. Он будет благодарен за жизнь и считать себя ее должником.

Получалась не деревня спасенных, а тщательно собранное войско людей, которым некуда возвращаться и некому верить, кроме своей хозяйки.

Я спустила ноги с постели, но вставать не стала. Во сне один из мужчин крикнул, что его подставили люди моего отца. Это могло ничего не значить, однако я сразу вспомнила Силантия, бормотавшего о волках, Мстиславе и договоре с лесом. До сих пор я пыталась связать это с настоящей нечистью, но что, если никакого договора никогда не существовало?

Если здесь у меня жители лесной деревни надевали волчьи шкуры, чтобы пугать чужаков и скрывать лица, то люди Мстислава могли делать то же самое в его владениях. Распускать слухи о хозяине, которому служит лес, оставлять на дорогах следы огромных зверей, выть по ночам возле домов непокорных и карать тех, кто осмеливался выступить против князя. Суеверные крестьяне боялись бы не только дружины и наказания, но и самой мысли, что от Мстислава невозможно укрыться, потому что деревья видят, звери слышат, а лес передает своему хозяину каждое сказанное слово.

Он мог годами укреплять власть страхом перед несуществующей нечистью, а потом научить тому же дочь. Мстислав действительно умел заставлять людей бояться. Даже находясь далеко отсюда, он продолжал казаться опаснее любого человека в этом доме.

Я повернулась к постели и приподняла край матраса. Сложенный пергамент все еще лежал там, куда я спрятала его перед отъездом, хотя теперь это место казалось до смешного ненадежным. Любая служанка могла обнаружить письмо, перестилая постель.

Я вытащила пергамент и развернула его. Проще всего было бросить письмо в огонь, как и велел отец, но тогда исчезло бы единственное доказательство того, что Мстислав угрожал Михаилу и собирался захватить его земли.

Если я просто перескажу его содержание, Михаил вполне может решить, что я сочинила очередную историю, пытаясь переложить вину на отца.

Я сложила пергамент. Письмо делало мое положение еще хуже, зато давало Михаилу возможность защититься, если Мстислав не станет ждать моего ответа и начнет действовать сам. Значит, сжигать его я не имела права.

Я поднялась, накинула теплый халат и подошла к двери.

– Позовите князя, – сказала я достаточно громко, чтобы услышали дружинники. – Передайте, что мне нужно немедленно с ним поговорить.

За дверью стало тихо. Затем один из мужчин кашлянул, словно надеялся таким образом выиграть время.

– Князь-батюшка велел не беспокоить его без крайней нужды.

Я крепче сжала письмо.

– Скажи ему, что речь идет о моем отце.

За дверью послышались приглушенные голоса, после чего один из дружинников быстро зашагал по коридору. Второй остался на месте, и еще некоторое время я слышала, как он переминается с ноги на ногу, явно недовольный поручением, которое теперь придется объяснять князю.

Я вернулась к постели, но письмо под матрас уже не положила. Сложила его в несколько раз и спрятала за пазухой, решив не расставаться с пергаментом до разговора с Михаилом. Даже если он не поверит ни единому моему слову, скрытые строки отца хотя бы докажут, что угроза существует на самом деле.

Дружинник вернулся через четверть часа. Засов не отодвинул, а только остановился у двери и сообщил, что князь сейчас занят людьми, привезенными из лесной деревни.

– Он велел передать, что придет, как только освободится, – добавил мужчина. – До тех пор вам следует оставаться в покоях.

Я едва не спросила, кого именно привезли, но вовремя прикусила язык. Если Михаил уже начал разбираться с жителями деревни, значит, за последние три дня он узнал гораздо больше, чем мне сообщали. Возможно, именно поэтому не приходил и не позволял сыновьям со мной видеться.

Оставалось только ждать. Время тянулось мучительно медленно. За окном окончательно рассвело, по двору начали сновать слуги, несколько раз прозвучали голоса дружинников, но Михаил так и не появился.

Запах дыма я почувствовала не сразу. Сначала решила, что где-то слишком сильно растопили печь, но затем заметила тонкую серую полоску, медленно просачивавшуюся из-под двери. Я вскочила и подбежала ближе.

– Эй! – крикнула я, ударив ладонью по створке. – Что там происходит?

Ответа не последовало. За дверью что-то треснуло, потом послышался глухой удар, словно на пол упал тяжелый предмет. Дым пополз быстрее, наполняя комнату едким запахом горелого дерева и масла.

– Откройте дверь! – закричала я, дергая ручку. – Пожар!

Засов снаружи не сдвинулся. Я толкнула дверь плечом, но она лишь задрожала в петлях, а из коридора донесся новый треск, на этот раз гораздо ближе. Прикоснувшись к дереву тыльной стороной ладони, я почувствовала жар и отшатнулась.

Открывать такую дверь было нельзя, даже если бы мне удалось выбить засов. За ней уже горело. Я схватила лежавшую на кресле шерстяную накидку, вылила на нее воду из кувшина и затолкала мокрую ткань в щель под дверью. Потом намочила полотенце, прижала к лицу и опустилась на колени, потому что под потолком уже собирался густой дым.

Окно выходило во внутренний двор. Под ним тянулась крыша крытой галереи, соединявшей это крыло с главным теремом, но до нее оставалось не меньше человеческого роста. Прыжок мог закончиться сломанной ногой, однако выбор между падением и огнем был несложным.

Я сорвала с постели простыню, связала ее с покрывалом и обмотала конец вокруг тяжелой ножки кровати. Дым уже щипал глаза, а дверь начинала темнеть по краям.

Раскрыв окно, я высунулась наружу и закричала. Во дворе пока никто не смотрел наверх, зато из-под крыши коридора уже выбивались первые языки пламени. Я перебросила связанную ткань через подоконник, крепко ухватилась обеими руками и осторожно спустила ноги наружу. Внизу шумели люди, кто-то наконец заметил дым и поднял тревогу, но ждать помощи я не могла. Дерево за спиной громко треснуло, и в комнату через щели ворвался жар.

Я оттолкнулась от стены и начала спускаться. Ткань резала ладони, ноги несколько раз соскользнули по бревнам, а затем узел наверху подозрительно затрещал. До крыши оставалось совсем немного, когда простыня вырвалась из рук, и я рухнула на деревянный скат, больно ударившись коленом.

Несколько мгновений я лежала, пытаясь вдохнуть, потом заставила себя подняться. По галерее огонь уже полз к главному терему, перескакивая с одной сухой доски на другую. Внизу слуги метались с ведрами, выливая воду на стену горящего крыла, хотя большая часть ее стекала по бревнам, даже не достигая крыши.

– Лестницу сюда! – крикнула я, стараясь перекрыть общий шум. – И топоры несите!

Меня услышали не сразу. Один из дворовых поднял голову, замер, увидев княгиню на крыше, а затем бросился за лестницей. Через несколько минут ее приставили к краю галереи, и я начала спускаться, цепляясь саднящими ладонями за перекладины.

Во дворе царил беспорядок. Люди сталкивались, расплескивали воду и кричали друг на друга, а пламя тем временем продвигалось все дальше по крыше галереи.

– Перестаньте лить воду на горящее крыло! – закричала я, хватая за рукав ближайшего слугу. – Там уже нечего спасать. Рубите галерею!

Мужчина уставился на меня так, словно я приказала ему снести весь дом.

– Матушка-княгиня, это же переход…

– Именно по нему огонь доберется до остальных построек! – перебила я. – Несите топоры и разбирайте крышу посередине. Быстрее, пока пламя не дошло!

Несколько дворовых все еще колебались, но старший плотник первым понял, чего я добиваюсь. Он выхватил топор у стоявшего рядом мужчины, вскочил на нижнюю площадку и с силой ударил по опоре галереи.

– Делайте, как княгиня велит! – гаркнул он. – Одни рубят переход, остальные мочат крышу и стены!

Люди наконец перестали метаться. От колодца выстроилась цепочка, ведра пошли из рук в руки, а мужчины с топорами принялись ломать деревянный переход, отделяя горящее крыло от главного дома.

В этот момент из соседнего крыла выбежали Маруся и Дуняша. Обе были растрепаны, но, увидев меня живой, бросились навстречу.

– Матушка-княгиня! Мы думали, вы остались там!

– Я выбралась. Где Авдотья, Марфа, князь и сыновья?

– Ваши невестки возле колодца, обе целы, – ответила Маруся. – Авдотья Марфу от дыма подальше увела. А князь с самого рассвета допрашивает людей у дальних ворот, княжичи вместе с ним. За ними уже послали, но отсюда до старой караульни далеко.

Я посмотрела в указанную сторону и увидела Авдотью, державшую беременную Марфу за руку. Рядом с ними стояла Яра, бледная и перепуганная, но невредимая. Убедившись, что все три девушки выбрались из дома, я снова повернулась к служанкам.

– Маруся, собирай всех, кто выбрался из дома, и пересчитай. Дуняша, расспроси остальных, кого они видели последним, и кто мог остаться внутри. Сами в дом не возвращайтесь.

Обе сразу кивнули. Маруся принялась останавливать выбегавших людей и громко называть их по именам, а Дуняша побежала к сбившимся возле колодца служанкам, расспрашивая, кого они видели последним.

Маруся вернулась первой и сообщила, что почти все обитатели жилого крыла уже находились во дворе. Не хватало только Родиона и Данилы, стоявших возле моей двери, но никто из слуг не видел, чтобы они выбирались из дома.

– Скажите плотнику, что в коридоре могли остаться люди, – велела я. – И нужно остановить огонь, иначе спасать придется уже весь терем.

Топоры один за другим врубались в опоры галереи. Дерево трещало, надломленная крыша проседала все ниже, а пламя уже подбиралось к тому месту, где работали мужчины.

– Все вниз! – крикнул плотник, заметив, как повело одну из балок. – Сейчас рухнет!

Люди поспешно спрыгнули с площадки и отступили. Через несколько мгновений середина перехода обвалилась с таким грохотом, что земля под ногами задрожала, а в воздух взметнулся целый сноп искр.

На мгновение мне показалось, что стало только хуже. Пламя взвилось выше крыши, однако между горящим крылом и главным теремом теперь зиял широкий провал, через который огонь уже не мог перебраться. Люди продолжили поливать соседнюю стену и крышу, но прежней паники во дворе больше не было.

Первым во двор вбежал Олег. За ним появились Всеволод и Павел, а Михаил шел следом, расталкивая оказавшихся на пути людей и не сводя глаз с горящего крыла.

– Матушка! – Олег обхватил меня за плечи, едва не сбив с ног.

– Со мной все хорошо, я выбралась через окно, но возле моей двери могли остаться дружинники. – ответила я, осторожно отстраняя его.

К нам тут же подошла Яра, взяла Олега за руку, тот сразу принялся проверять, что девушка не пострадала. Павел тем временем нашел в толпе Марфу и притянул ее к себе, после чего повернулся ко мне. Всеволод тоже сначала обнял жену, и спросил у меня:

– Матушка, вы ранены?

– Только ушиблась, когда спускалась, – ответила я.

Михаил подошел ко мне последним. Остановившись рядом, он резко притянул меня к себе и судорожно стиснул в объятиях, так сильно, что я на мгновение лишилась воздуха.

– Ты действительно выбралась сама? – спросил он, не выпуская меня, и только теперь я почувствовала, как дрожат его руки. – Я увидел огонь в твоем крыле и решил, что не успел.

– Со мной все хорошо, – повторила я, хотя голос предательски дрогнул. Михаил отстранился ровно настолько, чтобы осмотреть мое лицо, закопчённый халат и покрасневшие ладони, после чего снова прижал меня к себе.

– Лекаря сюда! – крикнул он через плечо, а затем уже тише спросил: – Где были дружинники, которых я оставил у твоей двери?

– Они могли остаться в коридоре, – ответила я. – Родион и Данила не вышли во двор, но через лестницу туда уже не пройти.

Михаил повернулся к подбежавшему плотнику:

– До коридора можно добраться с другой стороны?

– Нет, княже. Там все огнем охвачено, а перекрытия вот-вот рухнут. Кто войдет, обратно уже не выйдет.

Михаил стиснул челюсти.

– Тогда никого внутрь не пускать. – наконец решил он. – Когда огонь утихнет, осмотрите коридор и соседние комнаты.

Затем Михаил коротко расспросил плотника о пожаре. Галерею успели обрушить вовремя, поэтому главному терему огонь больше не угрожал. Горящее крыло уже нельзя было спасти, но пламя не должно было перекинуться на остальные постройки.

– Всеволод, проследи, чтобы всех пересчитали, – распорядился Михаил, по-прежнему удерживая меня за плечи. – Павел, останься с плотником. Олег, найди лекаря и отправь его в мои покои. Потом выясни, кому еще нужна помощь, и вели собрать всех пострадавших в одном месте.

Сыновья разошлись выполнять приказ, а я попыталась отступить, но поврежденное колено тут же подогнулось. Михаил подхватил меня на руки.

– Я могу идти сама, – сказала я, обхватывая его за шею, чтобы не свалиться.

Михаил не ответил. По пути к главному терему он велел Марусе принести в его покои чистую воду, полотенца и одежду для меня.

Вскоре я уже сидела на краю его постели, пока лекарь осматривал ушибленное колено и промывал содранную кожу на ладонях. Серьезных повреждений он не нашел, велел мне отдыхать и вышел вместе со служанками, после чего Михаил сам закрыл за ними дверь.

Несколько мгновений он стоял ко мне спиной, потом резко повернулся и снова притянул меня к себе.

– Когда мне сказали, что горит твое крыло, я решил, что потерял тебя, – произнес он, прижимаясь губами к моему виску. – Я давно так не боялся, Яся. Пока бежал сюда, думал только об одном: пусть ты останешься жива. Пообещал себе, что, если найду тебя живой, закрою глаза на то, что ты скрыла эту проклятую деревню, и дам тебе еще один шанс.

Его ладонь скользнула по моей щеке, стирая след копоти.

– Только больше не лги мне, хорошо? – тихо сказал Михаил. – Еще одной подобной тайны я уже не прощу.

Я кивнула, не доверяя собственному голосу. После всего случившегося мне хотелось лишь прижаться к нему и убедиться, что он действительно рядом, живой и теплый, а не исчезнет, едва я закрою глаза.

Михаил поцеловал меня. Первое осторожное прикосновение быстро стало требовательнее, отчаяннее, я ответила ему с той же жадностью. Дым все еще стоял в горле, ладони саднили, колено ныло, но все это перестало иметь значение, когда его руки сомкнулись вокруг меня.

Я вдруг поняла, что больше не боюсь собственного чувства. Не чужое тело тянулось к мужу прежней Ярославы, не благодарность заставляла меня искать его губы. Я сама хотела этого упрямого, сурового мужчину, который мог запереть меня из-за ярости, а потом обезуметь от мысли, что не успеет спасти.

Михаил оторвался от моих губ лишь затем, чтобы поцеловать щеку, висок и чувствительную кожу возле уха. Его дыхание сбивалось, пальцы дрожали, когда он провел ладонями по моей спине и потянулся к застежкам испорченной одежды.

– Нужно снять с тебя это, – произнес он хрипло. – Все дымом пропахло.

Я не возразила и снова потянулась к нему, не желая терять даже это короткое расстояние, между нами. Его пальцы расстегнули верхний крючок, ткань ослабла, и в тот же миг из-за пазухи выскользнул сложенный пергамент. Письмо упало прямо между нами.

Я замерла, слишком поздно вспомнив, зачем утром звала Михаила. Он медленно отстранился, поднял пергамент и сразу заметил знакомую печать. Только что горевшее в его взгляде чувство погасло, уступив место настороженности, и я поняла, что худшего момента для правды выбрать было невозможно.