27 глава

Я сижу, сжавшись, взгляд намертво прибит к одной точке на стене. Воздух в комнате стал вязким, как патока — теплый, душный, пропитанный ароматом крепкого чая и чем-то остро-пряным, будто кто-то рассыпал в воздухе молотый перец, и теперь он оседает на языке, щекочет ноздри. Сердце колотится о ребра так сильно, что я боюсь — они услышат. Ладони скользкие от пота, я тайком вытираю их о джинсы, но это не помогает — влага выступает снова.

Тишина повисла между нами — тяжелая, невыносимая даже.

Ян улыбается. Но в его глазах нет иронии. Там плещется что-то живое, пульсирующее, внимательное, как хищник, изучающий добычу. Или как человек, изучающий чудо. Он не бежит от ответа, не прячется за привычными шутками.

Его движения нарочито медленные — он ставит кружку на стол с тихим стуком керамики о дерево, и этот звук кажется громом в и так натянутой тишине. Длинным пальцем стирает невидимую каплю кофе со столешницы — жест такой обыденный и одновременно такой интимный, что у меня перехватывает дыхание. Потом поднимает на меня взгляд — прямой, как лезвие.

— Я тогда был в шоке, — его голос обволакивает. — От того, что ты… так просто покорила Дара. Что ты вообще способна так на него действовать. — Пауза, во время которой я чувствую, как краснею. — И от того, что ты — такая соблазнительная. Очень даже. Я не сразу это признал, кажется. Но признал…

Жар поднимается от груди к шее волнами, как прилив. «Соблазнительная»… Это слово обжигает кожу, оставляет невидимые следы на ключицах, на запястьях, везде, где пульс бьется слишком близко к поверхности. Я инстинктивно собираю плечи, сжимаюсь, будто кто-то сорвал с меня невидимую защиту, и теперь я голая под его взглядом.

Прячусь за чашкой — обхватываю ее обеими руками, как щит, чувствуя обжигающее тепло через тонкую керамику. Делаю глоток слишком горячего чая, и он прокатывается по горлу огненной волной. Я уже и пожалела что начала это… Ведь им очень сложно делиться со мной такими интимными вещами.

Но в голове буквально взрывается воспоминание… я снова там, тогда: мерцающий интимный свет, запах кожи и одеколона, собственное учащенное дыхание, удивление от себя самой — от той соблазнительной незнакомки, что проснулась во мне…

— Я думала, — мой голос дрожит, как пламя свечи на сквозняке, — что это будет отвратительно. Что я себя возненавижу наутро. А… — голос ломается, крошится на осколки, и я выдыхаю, собирая их обратно. — А та ночь была приятной.

«Приятной» — какое жалкое, бледное слово для того урагана ощущений. Как назвать грозу «влажной погодой». Ян смотрит на меня долго, изучающе, и в его взгляде нет торжества победителя, нет самодовольного «я же говорил». Есть что-то другое — теплое и опасное одновременно. Я чувствую, как внутри меня, из самой глубины, где прячутся все непризнанные желания, поднимается тонкая дрожащая струна. Натягивается.

Звенит.

Он чуть наклоняется вперед — едва заметно, но воздух между нами сгущается, становится наэлектризованным.

— Приятной, — он перекатывает это слово на языке, словно пробует вино. — Это твои слова. Не мои. — Пауза тяжелая, как камень. — И еще. Ты не отвратительна. Ни тогда, ни сейчас. Никогда.

Последнее слово он произносит с такой тихой яростью, что у меня мурашки бегут по рукам. Пальцы дрожат — хочется вцепиться во что-то твердое, устойчивое, реальное. В край стола. В край кровати. В собственные колени. Но вместо этого я тянусь ближе…

— Тогда почему тебе было так… важно? — слова выскальзывают сами, и я поражаюсь собственной смелости. Или глупости. — Почему ты тоже сорвался именно тогда? Именно со мной?

Его глаза сужаются — на мгновение в них проступает тот Ян, которого можно по-настоящему бояться: острый, холодный, способный убить одним взглядом. Но сейчас эта острота направлена не на меня, а внутрь себя. Он выдыхает — медленно, едва контролируемо.

— Потому что я увидел тебя, — его голос становится ниже, глубже, и от этого тембра что-то переворачивается у меня в животе. — Не картинку для журналов. Не роль примерной девушки, что была рядом со мной долгие годы. Не чужие ожидания. Тебя — живую, настоящую. Упрямую до безумия. Смелую до безрассудства. И — да, очень красивую. — Уголок его губ дергается в полуулыбке. — И потому что я ревновал. Дар, ты, та ночь — эта смесь выжгла из меня все благоразумие. Я сорвался. И сорвусь еще, если ты… — он замолкает, ловя себя на чем-то опасном, и в голосе появляется легкая самоирония. — Если ты будешь продолжать так на меня смотреть.

Я слишком быстро отвожу взгляд — к своей кружке, к переплетенным пальцам, к игре теней на столешнице. Но слышу его тихий смех.

— Видишь? — почти шепотом. — Уже понимаешь, как ты на меня действуешь.

Хочу сказать «прекрати». Хочу сказать «это всего лишь игра». Но язык прилипает к небу, потому что мы оба знаем — это не игра. Это что-то гораздо более реальное и страшное. Слова про «приятную ночь» все еще пульсируют во мне горячим током.

Я поднимаю голову, встречаюсь с ним взглядом. И в этот момент Ян тянется ко мне — не резко, не властно, не как мужчина, берущий свое. Он просто накрывает мою ладонь своей — медленно, давая мне время отдернуть руку. Его пальцы широкие, горячие, с легкой шероховатостью на подушечках. Они полностью скрывают мои, и от этого контраста — его сила и моя хрупкость — внутри все сжимается в тугой узел.

— Иди сюда, — говорит он тихо, интимно, как будто предлагает не просто пересесть на диван, а шагнуть в другое измерение, где воздух заряжен электричеством, а кожа становится в тысячу раз чувствительнее.

Он мягко тянет меня за собой, и я не сопротивляюсь. Уже поздно сопротивляться — что-то сломалось во мне в тот момент, когда я призналась про «приятную ночь». Ноги подгибаются, колени натыкаются на край другой кровати.

Диван. Они сидят по бокам — Ян справа, Дар слева. Между ними немного пустого пространства — ровно столько, чтобы поместилась я. Воздух между ними практически вибрирует от напряжения. Я на мгновение застываю.

Ян чуть сдвигается, похлопывая по дивану рядом с собой. Я опускаюсь на мягкую поверхность, чувствуя, как плед прогибается подо мной, как мои пальцы теряются в складках ткани. Колени не знают, куда себя деть — сжимаются, расходятся, снова сжимаются.

— Сядь здесь, — Ян направляет меня мягко, но уверенно, и вот я уже между ними…

Внутри поднимается странная смесь — страх и возбуждение переплетаются так тесно, что не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое. Как в детстве, когда забираешься под одеяло между двумя большими подушками и слушаешь, как где-то далеко начинается гроза — страшно и уютно одновременно.

Рука Яна все еще на моей — теплая, успокаивающая, якорь в этом шторме ощущений. Я слышу дыхание Дара слева — ровное, глубокое, как у спящего хищника. Слышу дыхание Яна справа — чуть более частое, с легким сбоем на выдохе.

— Повернись ко мне, — просит Ян, и его голос обволакивает, как мед.

Я поворачиваюсь всем телом. Мое колено касается его бедра через тонкую ткань брюк — прикосновение обжигает, несмотря на слои одежды. Я ловлю себя на том, что считаю строчки швов на его брюках — один, два, три — как будто это поможет не сойти с ума.

Ян близко. Невозможно близко. Я вижу каждую деталь: тонкий белый шрам, рассекающий левую бровь. Золотистые крапинки в карих глазах, похожие на искры в янтаре. Едва заметную щетину на подбородке. Чувствую его запах — дорогой парфюм с нотками бергамота и чего-то древесного, мужского, опасного.

— Может, повторим? — его шепот касается моей кожи, как перо. — Только если ты хочешь.

«Повторим». Это слово взрывается во мне фейерверком. Сглатываю — и звук получается неприлично громким в напряженной тишине. Щеки пылают так, что кажется — можно согреть ими всю комнату. Тело превращается в одну сплошную оголенную нервную систему.

— Я... — слова застревают в горле, как осколки льда. Есть только ощущения — острые, пугающие, манящие. Они не отталкивают. Они затягивают, как теплое море — стоишь по щиколотку и говоришь себе «еще секунда, и выйду», но уже знаешь, что зайдешь по горло и потеряешь дно под ногами. — Я не знаю, — наконец выдыхаю, и это самое честное, что я говорила за последние годы. — Знаю только, что рядом с вами… не страшно. Страшно хорошо…

Его пальцы сжимаются на моей ладони — не больно, но ощутимо. Как обещание. Как предупреждение. Он наклоняется ближе — всего на сантиметр, но воздух между нами становится плотнее. Еще сантиметр. И еще. И замирает на расстоянии вдоха.

Я слышу, как Дар шевелится слева, и от этого звука по позвоночнику пробегает электрический разряд. Не страх — острое, пронзительное осознание момента. Я между ними. Я — точка невозврата.

— Не бойся… — я вздрагиваю от невесомого поцелуя прямо в шею сзади. Снимает очки, осторожно отводит волосы и снова касается губами. Дар втягивает мой запах волос и я ощущаю мокрую дорожку, что он ведет по коже…

— Скажи «нет», — дыхание Яна обжигает мои губы. — Если нужно. Я остановлюсь. Обещаю.