46 глава

Мамины руки замирают над кастрюлей. Пар поднимается к потолку, окутывает ее лицо.

— Повтори, — говорит она тихо.

Сижу за нашим деревянныс кухонным столом. Сколько раз я сидела вот так, пока она готовила кушать, и раскидывала зарплату на все наши расходы?

— Королев и Игнатьев, — повторяю медленно, четко. — Это ведь они убили папу… ты же знаешь это?

Ложка выскальзывает из маминых пальцев, звенит о край плиты. Она не поднимает ее. Стоит, вцепившись в столешницу, и я вижу, как белеют ее костяшки.

— Маша…

— Я знаю, что ты знала. — Голос не дрожит. Удивительно. — Может, не все, но догадывалась. Поэтому мы сбежали сюда. Чтобы малых не задело.

Молчание. Долгое, тяжелое. За окном кричат индюки, гудит чья-то машина, лает соседская собака.

Мама опускается на стул напротив. Ее глаза блестят.

— Откуда ты…

— Дарий и Ян, — говорю. — Они нашли доказательства. Документы, записи, все. И они хотят помочь.

— Дарий и Ян, — мама повторяет имена медленно, будто пробует на вкус. — Те самые парни? Которые…

— Да. Сыновья тех людей. — Накрываю ее ладонь своей. — Но они не такие, мам. Они… они любят меня. И они хотят справедливости.

Мама качает головой. Медленно, устало — так она делает, когда у нее нет сил спорить.

— Справедливости, — эхом отзывается она. — Машенька, солнышко мое. Я пыталась защитить и тебя от этого. От них. От всего этого мира, где большие деньги пожирают людей заживо…

Ее голос надламывается.

— Нам не нужно их богатство. Слышишь? Не нужно. Оно несет только разрушение. Посмотри, что оно сделало с твоим отцом. С нами. С нашей жизнью.

— Мам…

— Мы справляемся, — она сжимает мою руку, у нее сейчас холодные пальцы. — У нас есть крыша над головой. Еда… Рома нас любит… Зачем ворошить прошлое? Зачем рисковать тем немногим, что у нас есть?

Смотрю на нее — на эту женщину, которая пожертвовала всем ради нас. Которая работала в две смены, отдавала мне последний кусок…

И думаю о Маринке и Сашке. О четырнадцатилетней сестре. О семилетнем брате.

— А Маринка? — спрашиваю тихо. — А Сашка?

Мама вздрагивает.

— Что — Маринка и Сашка?

— Они вырастут, — подаюсь вперед, ловлю ее взгляд. — И что тогда? Маринка может учиться где захочет, если у нас все получится. А так что? Будет работать в шестнадцать, чтобы помочь с деньгами? Откажется от университета, потому что «мы не можем себе позволить»?

Мамины глаза наполняются слезами.

— Маша, не надо…

— А Сашка? — Голос крепнет, в нем появляется сталь. — Он будет донашивать чужие вещи? Стесняться пригласить друзей домой? Засыпать под наши с тобой разговоры о том, как тянуть все это? Грузчиком надорвет себе спину?

Слезы катятся по маминым щекам.

— Я не хочу денег для себя, — говорю мягче, обхватываю ее ладони обеими руками. — Но я хочу, чтобы Маринка училась где хочет. Чтобы Сашка выбирал профессию по душе, а не по принципу «где больше платят». Чтобы ты наконец-то отдохнула, мам. Просто отдохнула.

Мама всхлипывает. Тихо, сдавленно — она всегда плакала так, чтобы никто не слышал.

— Я буду бороться, — говорю. — За них. За тебя. За папу. За все, что у нас украли.

Долгая пауза. Часы на стене тикают — отсчитывают секунды, минуты, годы нашей тихой нищеты.

— Ты так похожа на него, — шепчет мама наконец. — На отца. Тот же взгляд. Та же упрямая складка на лбу…

Она поднимает руку, касается моей щеки — нежно, невесомо.

— Ты ведь все равно поедешь. Что бы я ни сказала.

Это не вопрос.

— Да, — отвечаю честно.

Мама закрывает глаза. Вздыхает — долго, тяжело. А потом делает то, чего я не ожидала: притягивает меня к себе и обнимает. Крепко, отчаянно — так, как не обнимала с того дня, когда мне было семь и мир рухнул впервые.

— Будь осторожна, — шепчет мне в волосы. — Пожалуйста. Они опасны. Опаснее, чем ты думаешь.

— Я знаю, мам. Знаю.

— И эти твои мальчики… — Она отстраняется, смотрит мне в глаза. — Они правда тебя любят?

Думаю о Яне — о его теплых руках, о том, как он называет меня «крошка» и все внутри меня переворачивается…

Думаю о Даре — о его темных глазах за стеклами очков, о том, как он снимает их перед важным разговором, о мягкости, которую он прячет под холодной маской.

— Да, — говорю. — Правда.

Мама молчит. Потом кивает — коротко, решительно.

— Тогда иди. Возвращай то, что принадлежит тебе по праву.

***

Солнце клонится к закату, окрашивая небо в персиковые и розовые тона, и я думаю: как странно. Еще вчера моя жизнь умещалась в границах маленького городка. А сегодня я мчусь в столицу — туда, откуда мы не так давно бежали.

Ян за рулем. Его профиль четко вырисовывается на фоне мелькающих посадок — прямой нос, упрямый подбородок, губы, которые я так хорошо знаю на вкус. Он ведет уверенно, одной рукой, вторая лежит на моем колене — теплая, тяжелая, успокаивающая.

Дар на заднем сиденье — разложил ноутбук, что-то печатает, изредка поднимая голову. Каждый раз, когда наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида, уголок его губ приподнимается. Легкая улыбка. Для Дара — практически признание в любви.

— Так, — Ян нарушает уютную тишину, — давайте еще раз пройдемся по плану.

— Документы у нас, — отзывается Дар, не отрываясь от экрана. — Записи разговоров — у нас. Показания свидетелей — у нас.

— Журналисты? — спрашиваю.

— Два надежных контакта я сохранил, — Ян сжимает мое колено. — И блогер с миллионной аудиторией, который давно точит зуб на моего папашу.

Папашу. Он произносит это слово с такой горечью, что я невольно накрываю его руку своей.

— Первый шаг — публикация, — продолжает Дар. — Одновременно на всех платформах. Максимальный охват. Потом — заявление в прокуратуру.

— Нас попытаются остановить, — говорю. — Откупиться. Запугать.

— Попытаются, — Ян усмехается. — Но мы предусмотрели. Все документы продублированы. Хранятся в трех разных местах. И у адвоката есть инструкции на случай, если с нами что-то случится.

На случай, если с нами что-то случится.

Звучит страшно. Должно звучать страшно. Но почему-то я чувствую только спокойную уверенность — может, потому что я не одна. Впервые за столько лет я по-настоящему не одна.

— Крошка. — Ян бросает на меня быстрый взгляд. — Ты как?

— Хорошо, — отвечаю. И это правда.

Удивительная, невозможная правда. Я еду мстить убийцам своего отца — с их сыновьями. Я счастлива — вопреки всему, вопреки здравому смыслу, вопреки всем законам логики.

Потому что рядом со мной — они.

И они — мои. Оба.

— Знаете, — говорю вдруг, — я всегда думала, что ненависть — это холод. Ожидание, предвкушение мести…

Дар откладывает ноутбук. Ян убирает руку с колена, переплетает пальцы с моими.

— А сейчас? — спрашивает Дар.

— А сейчас… — Смотрю на закат за окном, на золотые поля, на дорогу, ведущую к моему прошлому. — Сейчас я просто не чувствую ненависти… Я чувствую, что должна восстановить справедливость…

Ян подносит мою руку к губам, целует костяшки — нежно, почти невесомо.

— Это и правда настоящая справедливость, крошка. И мы ее добьемся.

Заправка появляется на горизонте как маленький оазис — яркие огни, кафе с мигающей вывеской «24 часа», запах бензина и кофе.

Ян паркуется у входа. Выходит первым, обходит машину, открывает мою дверь — этот его жест, старомодный и галантный, каждый раз заставляет что-то сжиматься в груди.

Дар уже у входа в кафе. Придерживает дверь, ждет нас. Когда я прохожу мимо, он касается моей поясницы — легко, почти незаметно, но я чувствую это прикосновение каждой клеточкой тела.

Внутри — типичный придорожный общепит. Пластиковые столы, люминесцентные лампы, витрина с пирожками. И все же сейчас это место кажется мне уютным — потому что Ян ведет меня к столику у окна, потому что Дар уже заказывает у стойки, потому что я наконец-то чувствую себя… дома? Семьей?

— Сиди, — Ян усаживает меня на диванчик, обитый потертым кожзамом. — Я принесу.

— Ян, я могу сама…

— Можешь, — соглашается он с улыбкой. — Но не будешь.

Дар возвращается с подносом — три больших стакана кофе, тарелка с горячими бутербродами, яблоко, нарезанное дольками.

— Американо с молоком, — ставит передо мной. — Два сахара. Как ты любишь.

Ян садится рядом — близко, так что наши бедра соприкасаются. Пододвигает мне тарелку.

— Ешь. Ты бледная.

— Я всегда бледная…

— Бледнее обычного, — вступает Дар, усаживаясь напротив. — Ты почти ничего не съела за завтраком. И за обедом.

Они следят. Замечают. Заботятся. Это так странно — после стольких лет, когда заботилась только я. О маме, о Маринке, о Сашке. О клиентах в кофейне. О ком угодно, только не о себе.

Беру бутерброд — горячий сыр тянется, пахнет одуряюще вкусно. Откусываю, и Ян удовлетворенно кивает.

— Вот так, крошка.

Дар подвигает ко мне яблочные дольки.

— Витамины.

— Вы как два наседки, — бормочу с набитым ртом.

— Мы как два человека, которым не плевать, — поправляет Дар. Снимает очки, протирает их тканевой салфеткой — этот его жест, такой знакомый, такой родной теперь.

Кофе горячий, крепкий, с правильным количеством молока. Я отпиваю, прикрываю глаза. За окном темнеет, фары проезжающих машин мелькают в темноте, а здесь, в этом маленьком островке света, я чувствую себя защищенной.

— Когда доберемся, — Ян обнимает меня за плечи, — сначала отдых. Никаких разговоров о делах до утра.

— Ян…

— Это не обсуждается, — вступает Дар. — Ты вымотана. Нам всем нужны силы для того, что будет впереди.

Хочу возразить — но не могу. Потому что он прав. Потому что усталость накрывает меня волной, тяжелой и теплой. Потому что Ян пахнет безопасностью, а взгляд Дара — темный, внимательный — обещает, что все будет хорошо.

— Ладно, — сдаюсь. — Сначала отдых.

— Умница. — Ян целует меня в висок.

Дар протягивает руку через стол, накрывает мою.

— Мы с тобой. Что бы ни случилось. Ты знаешь?

Знаю. Теперь — знаю…