Глава 5

Ему двадцать четыре. Ей восемнадцать. У него беременная жена на руках и погибающий бизнес. У нее — еще вся жизнь впереди. И Олегу предстоял выбор: либо предать себя, либо предать всех, кто ему верил.

— Уезжай, — сказала ему Аля. Смотрела огромными глазами, выворачивая душу, разрывая сердце на клочки.

Он ничего ей не рассказывал, но каким-то шестым чувством, что присуще даже маленьким женщинам, она видела и понимала: с ним что-то творится не то.

А он не мог. Не хотел отрываться, терять с ней связь, которую, кажется, подарили сами небеса. Это было выше его сил — уехать. И на какое-то время он завис — ни туда и ни сюда.

До тех пор, пока мать не вытолкала его в шею. Не буквально, но получилось именно так.

— Поезжай, сынок. Рано или поздно нужно сделать это. А уж потом… решится как-нибудь.

Она купила ему билет на самолет, сама сложила чемодан. И дала возможность проститься с Алей.

— Утром приду, отвезу тебя в аэропорт, — сказала она, уходя.

В тот последний вечер он во всем признался Але. Рассказал и про ребенка, и про гибнущую компанию, которой нужны были деньги Ивлева.

— Я бы хотела привязать тебя к себе. Крепко-крепко, — сказала его лучшая в мире девочка. — Но это неправильно. Я не могу. Просто нам отпущен был именно этот срок побыть вместе. Я не смогу отнять тебя у ребенка. Будь счастлив, ладно? Победи всех. У тебя получится. И вспоминай обо мне хоть иногда.

В тот вечер он впервые заплакал. Сколько себя помнил — ни разу с ним этого не случалось. Разве что в глубоком детстве, о котором он уже не помнил. Плакал в душе, под струями воды, чтобы никто и никогда не смог увидеть его слабость и позор.

А когда вышел, Али уже не было. Только запах ее духов витал в воздухе да одиноко лежала на стуле его футболка, которую она любила носить, когда они оставались вдвоем.

Мать провожала его, как верный часовой. Наверное, боялась, что он сбежит. Олег и впрямь был близок к тому, чтобы оттянуть отъезд еще на какое-то время. Умом понимал, сердцем — нет.

Он уехал на девять долгих лет. За это время много воды утекло и многое изменилось. Сложная беременность у жены. Потеря ребенка. Попытки хоть как-то устроить семейную жизнь, которая все же дала трещину, что так и не затянулась, не заросла. Лина так и не смогла больше забеременеть, впала в отчаяние, но цеплялась за него, как утопающий хватается за соломинку.

Наверное, она все же любила его. Все те годы, что они боролись и пытались склеить разбитую вдребезги чашку их совместной жизни.

Олег чувствовал себя бесконечно виноватым. За неродившегося ребенка. За сложные отношения. За то, что любил другую.

Поначалу он пытался связаться с Алей. Ему, как воздух, нужно было видеть, слышать ее, но она как в воду канула. Исчезла, сменила номер телефона. Может, уехала в другой город.

Он никому не мог довериться и попросить. Разве что Глеба. Но втягивать брата в свои непростые душевные дела тогда посчитал неуместным. Глеб балабол и несерьезный тип. Мог напортачить, случайно проболтаться матери или отцу. Или Але всякой ерунды наговорить — с него станется.

Олег изводил себя работой. У него было, куда приложить силу. За девять лет он прочно встал на ноги, вытянул бизнес, отказался от инвестиций тестя и постепенно выдернул бизнес отца из глубокой ямы. Он просто обязан был это сделать, коль уж выпала ему такая «великая» миссия.

За девять лет он прошел семь кругов ада, посещая психологов, что пытались вытянуть его семью. Может, роди Лина ребенка, все бы как-то наладилось, появился бы хоть какой-то смысл. Но чуда не случилось.

Через девять лет он снова вернулся домой. Снова один. И первое, что сделал, — это попросил Глеба устроить свидание с Алей.

Олег не собирался ломать ей жизнь, влезать в Алькину семью, если у нее она есть. Ему просто необходимо было ее увидеть, услышать, поговорить. Ничего не изменилось за девять долгих лет.

Он не собирался снова изменять жене, но так вышло, что увидеть и услышать оказалось ничтожно мало.

У них снова была одна-единственная ночь — только их, одна на двоих, как прежде и совершенно по-другому: ярче, болезненнее, острее. Наслаждение с привкусом горечи и горького дыма разбившихся навсегда надежд.

— Я с тобой не потому что хочу все вернуть или изменить, — сказала ему повзрослевшая Аля — почти все та же его дорогая девочка со взглядом, что выворачивал наизнанку душу и разрывал сердце на осколки, — я эгоистка и просто хочу тебя украсть для себя, на ночь. Я вор, но мне все равно. И я, как и прежде, не желаю, чтобы ты что-то менял в своей жизни. Если тогда не смог, не получилось, значит сейчас и подавно нет смысла. Думаю, ты ей нужен.

— А тебе, тебе я нужен?! — впервые в жизни повысил Олег голос на Алю.

— Это не имеет никакого значения, — покачала она головой и нежно провела пальцами по его колючей щеке.

О том, что Аля его действительно обворовала, Олег узнал недавно. А где-то час назад убедился воочию: она украла у него детей. Дважды. Украла сына и дочь. Лишила его пятнадцати лет жизни, когда его дети росли, не зная отца.

Она умерла, так и не раскрыв тайны. Ушла из жизни, отдав его детей сестре. И если бы не случай, если бы не Глеб, он так бы и жил в неведении.

К тому времени пошел ко дну, как павший в неравной борьбе, корабль его семейной жизни. С Линой они все же развелись.

— Я устала, — сказала ему Лина, — устала за что-то бороться и ничего не получать. Это все равно, что ловить решетом ветер — бесполезно. Сердце твое отдано не мне, голова — работе. А то, что остается, — бессмысленная оболочка, фантом, призрак. Бездушный камень, о который ни согреться, ни утешиться. Было время, я ненавидела тебя. Но это хоть какое-то чувство, а сейчас осталось только равнодушное безразличие. Мы чужие. И, наверное, нам будет лучше порознь, чем вместе.

Стыдно сказать, но Олег испытал облегчение. И стыд за то, что Лина оказалась сильнее его. Смогла разрубить узел, а он — нет, хоть у него было куда больше причин сделать это самому.

И вот сейчас, стоя перед пигалицей, что мнила из себя психолога, он за какую-то минуту прокрутил колесо своей жизни — огненное, болезненное, горькое, и вдруг понял, что это мелкое недоразумение все же зацепило, протянуло по эшафоту его судьбы, не пропустив ни единой кочки, что лежала на пути.

— Достоинства? — медленно процедил он, расстреливая ее взглядом. — Вы считаете, что у вас есть достоинства?

Да, это было неправильно. Нелогично. Не по-мужски даже.

Черт его дернул открыть эту злосчастную дверь в надежде, что найдется кто-то зрелый, умный, немного усталый, но чуткий, кто выслушает его и поймет.

Он не ждал, что найдется волшебник и разрешит его проблемы. Ему почти сорок. И у него, оказывается, есть сын шестнадцати лет и шестилетняя дочь. Дети, о которых он ничего не знал. Но они есть. И он, их отец, тоже есть. И что со всем этим делать, он пока не знал.

И это знание-незнание рвало мозг на части. А поэтому ему не было дела до девчонки, что стояла, дерзко задрав перед ним нос. Она хотела что-то ему доказать? Ну что же, пусть попробует.