Глава 42

Олег

Лерочка выглядела растерянно-подавленной, и от этого что-то щемило в груди. Хотелось успокоить и пожалеть.

— Не надо, — сказал он мягко, — это не трагедия, хотя таковой кажется. Я понимаю, как тебе трудно, и поэтому не хочу, чтобы ты делала выбор.

— Но его все равно нужно делать, — покачала она головой.

— Нет, — взял ее руки в свои Олег и легонько сжал, — с Юлей вы подруги, а я… пока никто. И для тебя, и для детей. Я бы хотел быть кем-то, но пока не получается.

— И ты с этим смиришься? — сморгнула она слезы, и Змеев почему-то вспомнил, что обещал подполковнику Анишкину сделать Лерочку счастливой. Как-то пока плохо получалось.

— Нет, — качнул он головой, — просто подумаю, как найти выход. Всегда находятся правильные или неправильные решения. Нужно лишь не опускать руки. А я не собираюсь ни от тебя отказываться, ни от детей.

— Я не вижу, — всплеснула Лерочка руками, — как это сделать максимально безболезненно! Я сейчас не о нас, конечно же.

— Знаешь, о чем я подумал? — Олег снова взял ее руки в свои ладони. Она невольно вырвалась, когда руками махала, а ему пусто без этой связи, когда кажется, что его вены и сила переплетаются с ее сосудами и противоречивыми чувствами.

Лерочка ждала, замерев. Смотрела на него выжидательно. Вытереть бы ей щеки. Там слезинки. Но Олегу жизненно необходимо сжимать ее пальцы, чувствовать тепло.

— Я подумал, что не важно, знают ли дети, кто их настоящий отец. Важно, что я это знаю. Вижу их, слышу, пытаюсь понять и узнать. Они мое продолжение. Они продолжение Али, которую уже не вернуть. Но, как ни странно, она не ушла навсегда. Потому что у нее остались дети. Наши дети, в которых есть я и есть она. И этого уж точно не изменить.

— Но ты пока не видишь и не слышишь их, не можешь ни понять, ни узнать, — произнесла Лерочка задумчиво. — А если, допустим, сможешь видеться с ними? Сможешь ли держать себя в руках? Слышать «дядя» вместо «папа»? Понимать, что никогда и ни за что не сможешь раскрыть эту тайну?

— Ну, половина тайны — уже не тайна. Никита знает, — улыбнулся он, вспоминая строптивого парня, похожего на него как две капли воды. — И да, я смогу. Потому что я знаю, кто я. Иногда этого достаточно. Думаешь, у меня не хватает мозгов или интеллекта? Хотя на эмоциях я готов был разрушать, крушить, сметать все на своем пути. Это от бессилия. От невозможности время повернуть вспять. У меня было время подумать, взвесить и поступиться собственным гонором. Как ты тогда говорила? Главное, чтобы дети были счастливы.

«Точно так же твой папа хочет счастья для тебя, — проговорил он мысленно. — Это, наверное, величайшее предназначение: быть родителем, хранить своих детей, видеть их счастливыми. Неважно где и с кем. Главное — вот это: смех, распахнутые глаза, песня в груди. Когда счастливы дети, счастлив и ты».

Олег все же вытер Лерочке щеки. Смахнул слезинки. А потом сцеловал каждую из них — уже невидимые, но еще соленые. Он не хотел, чтобы она огорчалась и плакала, страдала, не зная, как поступить.

— Если мне удастся их уговорить… дай мне слово, что сдержишься, не станешь сыпать признаниями. Выдержишь все.

— Я даю тебе слово, Лер, — сказал Олег так твердо, что его слова, казалось, врезались в стены квартиры и пробили их насквозь, — но не надо. Я сам. У тебя такие хрупкие плечи и такое большое сердце. А я мужик. Взрослый и сильный. Я сам поговорю с Вересовым. Думаю, пусть не завтра, но однажды все решится.

Она рассмеялась и легко взъерошила ему волосы, мазнула губами по щеке, отчего Олег зажмурился. Удовольствие в чистом виде. Немного наивное и такое чистое. Но кто сказал, что вот эти чувства не сильные? Да они куда мощнее, чем все другое вместе взятое. Никакой секс не сравнится с тем, что он ощущал здесь и сейчас.

— А я поговорю с Юлей, — шепнула Лерочка ему на ухо. — Не знаю, как Вересов, но уж точно она решает не меньше. Не спорь. Давай действовать вместе, как ты и хотел. Для меня важно, чтобы ты Линку и Никитоса не обидел. Ну, и не вмешивался в их семью. Как ни крути, они семья — дружная, хорошая, любящая.

— Я понимаю, — пощекотал Олег губами и Лерочкино ушко, с удовольствием ощущая, как вспыхнула жаром ее щека, — и верю, что однажды все же вступит в силу наш договор. Ты родишь мне детей, и я наконец-то узнаю, как это — просыпаться ночью, потому что они плачут; услышу, как они впервые говорят: «папа»; поведу детей в школу; погуляю на их свадьбах…

Лерочка хватает ртом воздух и закашливается.

— Хорошие мысли, очень теплые и правильные. Но не забывай, пожалуйста, что всего этого может не быть, — и осторожно ладонями в грудь Олегу упирается: боится оттолкнуть, чтобы не обидеть, проводит черту, за которую заступать пока нельзя.

— Я помню, — погладил Олег Лерочку по плечу. — Я все помню, амнезией не страдаю, но мечтать вслух мне никто не запретит, даже ты. Я ведь очень тихо, правда?

— А знаешь, — неожиданно гладит она Олега по щеке. От этой ласки он вздрагивает и глаза на миг прикрывает, чтобы пережить остроту этого момента, впитать его в себя и запомнить, — да, мечтать нужно, очень даже надо! И мне очень нравится, что это уже не приказ, как было раньше, а почти просьба. И мечта твоя обязательно сбудется, Олег. Если не со мной, то обязательно с кем-то другим.

— Вот и хорошо, — ловит он ее ладонь губами и не спорит.

Не давит и не доказывает. Не пытается переубедить, но для себя мысленно проговаривает: кто-то другой не подходит. Кто-то другой пусть достанется кому-то другому. А ему, Олегу Змееву, нужна только Лерочка. Он, в конце концов, привык видеть ее своей женщиной, а не понятно кого.

Он, елки-палки, обещал Лерочкиному отцу сделать его дочь счастливой. Ее, а не кого-то другого. А Олег Змеев — человек чести и слова и не привык нарушать свои обещания. Поэтому хочет она или нет — придется ей рано или поздно сдаться и понять: только он может заставить ее улыбаться, смотреть на мир счастливыми глазами, радостно ахать и гордо носить большой живот, где до поры до времени будет мирно спать их сын или дочь.

Потому что он, Олег Змеев, ее мужчина. Однажды она поймет и признает это. А он да, подождет. Он умеет ждать. И все у них обязательно получится. Без сомнений.