Глава 11. Матвей

— А, так это ты тот самый козел, — произносит насмешливо мама. — Матвей, ты меня очень разочаровал. Положи девушку на кровать. Вызови врача. Сын, ну букетом тут не отделаться, придется в ювелирный ехать.

В голове сумбур, а на руках распласталась Кира. И что делать? Я к таким вывертам совсем не готов.

Несу ее до комнаты, пока мама придерживает дверь, оставляю на кровати и бегу до поста с медсестрой.

Какого хрена Ратникова здесь? Почему лежит рядом с матерью?

И тут я выругиваюсь вслух, не осознаю данный факт, почему мама называет меня «тем самым козлом»? Я-то что ей сделал?

Медсестра смотрит на меня с пренебрежением и неприязнью. Конечно, обратился к ней не по-человечески, начал с мата.

— Извините, — тру затылок. — Там, в пятой палате девушка рухнула.

— Видела я, видела. — Морщится женщина. — Сам ее, небось, довел. Сейчас доктор придет, а ты костыли занеси и не мешайся. Поразводят девок, обманут, а мы им тут капельницы ставь, ухаживай. Злости на вас нет.

Впрочем, она и сама тащится в указанную палату, проверяет детку. Мне дальше порога пройти не дает, еще и дверь закрывает, объясняя, что посторонним входить не велено. От безысходности иду к маме.

— Матвей, — родительница выпрямлена, будто палку проглотила, — это что за фокусы? Это влияние твоего папаши? Я тебя таким не растила.

— Мам, да каким? — я честно недоумеваю. — О чем речь? Почему Кира свалилась?

— Ты не знаешь? — ахает она. — Серьезно?

И потом выражение на лице женщины меняется. Просыпаются нотки сочувствия. Но направлены они не на меня, а к той, кто лежит за стенкой.

— А я, по-твоему, прикалываюсь? — Сажусь в кресло, предназначенное для посетителей. — Я к Кире неделю пробиться пытался, мне передали, что она не хочет меня видеть.

Воспоминания вызывают зубную боль и омерзение. Помню, как позвонил Тоха, как сообщил, что Детку сбила долбанутая Ника. Я моментально собрался в больницу, поехал, налетел на Ахматова и чуть не разбил тому лицо. Антон и Руслан удержали.

И на это получил заявление матери Ратниковой.

— Нет, к ней нельзя. Только Алена. Остальные вон. — И потом еще добавила с очевидным удовольствием, воззрившись на меня. — Тебе особенно.

Почему, отчего Кира так решила мне никто не сказал. Данилова морозилась, Антон упрашивал отстать от семьи. Я и отстал.

Смысл навязчиво преследовать девушку, если я она умоляет об обратном? Я и сам намеревался держаться от Ратниковой подальше. Про себя называл ее предательницей.

Чем она лучше предыдущих? Испугалась, побоялась ехать со мной, отдалилась и порвала. Любые трудности — Кира голову в песок. Зачем такая?

Из мыслей меня выдергивает мама.

— Матвей, ты же сам ее балластом ненужным посчитал. Сказал, что она очередная. А мало ли у тебя таких. Мне теперь даже интересно, сколько девочек в городе ты перепортил. Честно? Мне за тебя стыдно.

Она покачивает головой и отворачивается. А у меня кровь закипает.

— Я балластом ненужным посчитал? Да, ска, когда? Я хотел, чтобы она со мной поехала. Звал ее. Это она отмалчивалась и струсила.

— Может, прямо ты ей это и не говорил, — тут же поменяла тон родительница.

— Даже не прямо, — твержу я.

— Ага, а она это выдумала? Чепухи-то не неси? Сколько с ней лежу, думаю, какой же отвратительный молодой человек ей попался. Как она по нему страдает. С сыном обещала ее познакомить. Заверяла, что вот мой порядочный. А это ты, оказывается.

— Она из-за переломов страдает и одной психички неуравновешенной.

— О, — мама хищно и зло улыбается. — Мы же про какую-то очередную, — она подчеркивает, — твою бывшую говорим? Из-за ревности дело?

— Да, — бросаю, — нет. Я же не мог предугадать, что Вероника башкой двинется.

— Мог или не мог, на небесах рассудят. А ты извилины свои редкие напряги и подумай, когда успел Кирюшу обидеть. Тебе не все мозги мячом отбило?

Накрываю лицо руками. Блин, да какого рожна мать вступается за Киру? Че она ей там наболтала?

Внезапно осеняет.

И я ведь чувствовал, на каком-то интуитивном уровне ощущал, что мы не одни.

Как общался с папой, как просил, чтобы он проверил, чтобы дело не замяли, нашли злоумышленников, кто подложил в ботинки стекло. В спорте всякое бывает, но то было чересчур.

Поймал в интонациях отца какую-то мстительную решительность и поспешил заверить, что девушка мне безразлична. С него станется. Он от людей избавляется так же легко, как и сходится.

Марию, помогавшую мне со свиданием, он уволил. Маме изменял, а когда она призвала его к ответу, расстался с ней без труда, и то, крови попил основательно, буквально заставил уехать. Конечно, я не хотел, чтобы он взялся за Детку.

Собирался отправиться с ней в Москву, а там руки Равиля Дамировича коротки.

Получается, она все услышала.

Стискиваю кулаки.

Кира...

Вечно ее тараканы мешаются. Нет бы прямо заявить, она же будет действовать исподтишка, прячась.

Овца.

И злюсь на нее, и словно камень со спины падает.

Ситуация проясняется.

— Мам, — протяжно вздыхаю. — Мне надо...

— Да, поговоришь, когда ее врач разрешит. Я-то договорюсь, верь мне, — она подмигивает. — А ты не сиди, — всплескивает руками. — Я про ювелирный и букет не шутила. Одна нога здесь, другая там.

— Мам, да Кире это не нужно, — грустно усмехаюсь.

Но чувствую напор от умудренной в жизни женщины.

— Вы, мужчины, силу золота и бриллиантов всегда не дооцениваете. Так она тебя выслушает хотя бы. Все, кыш, кыш, я сказала.

Ухожу, невзирая на то, что очень хочется остаться. Я сейчас выйду, а у Ратниковой по извилинам будут ползать новые тараканы, которые снова предвещают какую-то беду.

И все-таки покоряюсь. Слушаю мамин совет. Благо мы почти в центре города и на улицах переизбыток ювелирных магазинчиков и палаток с цветами. Заказываю новый букет, прощу не убирать его в бумагу, а сам бегу в магазин.

Хватаю сережки, что пришлись на вкус, едва дожидаюсь, когда консультант их упакует.

Возвращаюсь на этаж, вхожу к маме и палю, что происходит в соседнем помещении. Оттуда выходит врач. При моем появлении дергает бровью.

— Там что-то серьезное?

— Нет, девушка просто переволновалась. Возраст, волнение, период непростой, — осматривает он меня. — Вы ее знаете?

— Очень хорошо.

— Вообще-то, пациентка просила к ней никого не впускать, — он корчит недовольную гримасу. На этот случай у меня в кармане уже подготовлен кошелек. — Но я не охранник, — заканчивает свою речь медицинский работник. — Только вы ее до нового приступа не доведите.

— Он очень постарается, — выглядывает из палаты вездесущая мама. — Вы лучше скажите, а что у меня с анализами?

Кажется, что матушка его отвлекает, пусть я об этом и не просил. Посмеиваюсь про себя, но, толкая дверь к Кире, превращаюсь в предельно серьезного.

Сердце замирает, когда вижу ее.

Хочется броситься к ней, сесть рядом. Провести рукой по волосам. Мне не нравятся ее синяки под глазами. Фиксирующие повязки, ссадины на шее и на лице. Ска, это я виноват.

— Я же просила, чтобы никто не входил, — она взвизгивает и закрывает лицо руками.

Отталкивается от кровати, неуклюже, глупо бежит в ванную, почти не перенося вес на одну ногу. Бросаю подарки на пол. Ловлю ее в проеме, подхватываю. Куда рванула с переломом?

— Кир, прости. Кир, остановись. Почему ты меня так испугалась? Я же тебе ничего плохого не сделаю.

Меня обижают ее эмоции, реакция. Словно она защищается, боится, словно это не Ахматова, а я ее лично сбил. Сам разогнался и прокатил на капоте тачки.

— Матвей, отвали, — бунтует она в объятиях. — Я не испугалась. Я не хочу, чтобы ты меня такой видел.

Да, блин, какой? В беде? Больной? Раненой? Хорошего же она обо мне мнения.

Ставлю ее на место, возвращаю к постели.

— Кир, давай поговорим.

Она поднимает голову. Что-то ищет во взгляде и не находит.

— Нет, не о чем. Иди к маме, пожалуйста.

Голос рваный, за душу берет. Осознаю, что вот-вот расплачется.

— Да, — отрезаю, — удобно меня обвинить и плакаться. Ненавидеть, выбрать врага. Тогда зачем начинала? Попробовать? Целки лишиться?

Бью ее наотмашь, знаю, что ей больно.

А с ней по-другому нельзя. Она, когда себя защищает, когда злая, она честнее. В других ситуация надевает маску и превращается в удобную, хорошую девочку. Я уважаю за это умение, но оно бесит. Со мной не сработает. Пусть перед подружками выпендривается, а я хочу честную Детку.

— Целки? Ты придурок? — шипит на меня. Был бы рядом, расцарапала бы.

— А что я должен думать? Ты в один момент со мной порвала, — морщусь, вспоминая, — от всего отказалась. Потом документы из универа забрала. Не знал, что и мной можно воспользоваться.

— Воспользоваться? — дышит она часто. — Матвей, уйди. Уйди, пожалуйста. Мне твое появление не помогает.

— А я и не помогать к тебе пришел, — сажусь с ней рядом. — Мне, мля, тоже правды хочется. Ты обо мне матери наговорила невероятного. Сам готов поверить в то, какой я подонок. Только ты посторонним радостно об этом вещаешь, а меня как-то забыла оповестить.

— Радостно вещаю? — вскидывает она голову. — Всем довольная? Ты, Зарипов, не охренел? Давно ли с отцом не беседовал? Не забыл, как заверял, что я у тебя очередная. И что мне потом делать? В Москве по вокзалам скитаться, когда я тебе наскучу?

— Подслушала, значит, — подытоживаю.

— Подслушала, — детка признается и складывает руки на груди. — Что? Не стоило?

Вглядываюсь, ищу, чем она так зацепила. Ведь дура, сделала свои выводы, устроила не пойми что. А я бегай за ней и прощение вымаливай. Окажись на ее месте другая, я бы забил. Но это Кира, и мне не все равно.

— Не стоило, — меняю интонацию, пинаю носком кроссовка букет. — Не стоило. Прежде со мной бы поговорила. У меня отец не Ахматов, но тоже кое-что умеет. И я о тебе заботился, чтобы твоей семье не прилетело. И тебе от него не досталось. Как думаешь, почему дело с Никой не замяли?

— Доказательства очевидные, — мямлит девушка.

— Ага, — поражаюсь наивности, — просто моего отца не заткнуть. У него и свои связи есть, — отрезаю мрачно. — Просто думал, как тебя уберечь, а ты все фигней занимаешься. Если я настолько ужасен, уезжай, вали, что ты там делать собралась?

Чувствую шевеление мозгов в черепушке у Ратниковой, она вздыхает. Съеживается.

Раздражает изрядно и ранит. Ее недоверие как острый нож, вспарывает кожу. Я к ней относился, как к принцессе, и сейчас оберегать готов, а она...

— Матвей, — Кира отворачивается, нервно поправляет волосы, дышит очень часто и моргает. — Я же не знала. Этого не знала. Там твой папа... И я... И твоя карьера. Ох. Похоже, сама все порчу. Даже свою жизнь.

Все, мне можно выдавать приз за жестокость. Детка, кажется, додумалась, до нее медленно дошло, что она натворила. И я честно полагал, что мне от этого факта полегчает. Но нет, совсем не полегчало.

Потрясывает из-за ее слез, совесть мучит.

— Кир, — обнимаю ее со спины, с осознанием, что она больше не вырывается. Кладу голову ей на плечо, ощущаю мокрые дорожки на щеках. — Давай ты не будешь плакать, я не ругаться с тобой приходил.

— А зачем? — она дрожит, но мы одновременно пялимся на пакетик из ювелирного и пострадавший букет.

— Подарить...— аккуратно ее разворачиваю, провожу пальцами по скулам, стирая слезы. Нет, цветы и серьги Кира не воспримет, это как-то банально. Не про нее. Хочется, чтобы она улыбнулась, обрадовалась. Чтобы кошмар завершился. — Так, это отвратительный подарок, — продолжаю, — дашь мне тридцать минут? Я быстро вернусь.

— Нет, — она капризно фыркает. — Не хочу, чтобы ты уходил. Останься.

Улыбаюсь. Лед между мной и гимнасткой тронулся. Теперь хотя бы есть шанс на нормальное общение.

— Останусь, Кир, обещаю. Только ты сядь, пожалуйста, а то твой строгий доктор и бешеная медсестра запретят мне сюда входить.

Помогаю ей усесться. И, невзирая на то, что я только что говорил ей, что сам пришел, можно сказать, что приполз, она опять закрывается. Накрывает лицо ладонями.

— Да что не так?

Считаю про себя. Не взрываюсь, не повышаю голос.

— Я отвратительно выгляжу.

Не соглашаюсь. Я не слепой, эти ссадины, гипс, повязки ее не украшают, но и не портят. Ничего не значат для меня абсолютно.

— Прекрасно. А когда ты в зоне досягаемости, и не можешь умотать, то это даже заводит.

Она морщится, незлобно, с веселой улыбкой. Отвлекается.

— Ты все способен испохабить.

— Не все, детка, не все. — Устраиваюсь близко, обнимаю. Совсем не хочу отпускать. — Тебя испортить не смог, но надо признать, что я старался.

Чувствую ее вздох, смущение. Она прикусывает губу и явно хочет о чем-то спросить. У меня у самого вопросов накопилось немало. Часть вывалил, но этот треп был несерьезным. Скорее достать, достучаться.

— Кира, я хочу нормально поговорить, — первым снова начинаю я. — И чтобы ты честно отвечала. Не взрывала мой мозг, не стеснялась. Не додумывала того, чего нет на самом деле.

— Я не додумывала, Матвей, — бурчит она под нос. — Я услышала то, что услышала. Как я должна была реагировать?

— Плохо, — подтверждаю я, — отвратительно. Должна была наехать, наорать, поссориться со мной. Скандал учинить. Я полагал, девчонки это умеют. А ты спряталась в свою раковину и тупо кинула. Я виноват, что не предупредил, но в дела между мной и отцом я не хотел тебя втаскивать.

— Потому что это ты стесняешься меня, — повторяет она как мантру.

— Потому что люблю тебя, дурочка, — пялюсь на нее. Выуживаю во взгляде маленькую недоумевающую искорку. — Нахрен тебе знать, что я с ним в вечных контрах? Я бы позже рассказал, когда мы бы уехали. Ты и сама наворотила. Когда намеревалась признаться, что валишь в Москву? Мне Антон все новости вывалил, и меня словно в дерьме изваляли. Явно же не за один день все провернула. Зарубин в курсе, а я ни сном, ни духом.

— Не за один, — Детка теряется, сглатывает, прокручивает в голове паршивые воспоминания. Открывает рот и несет свой бесконечный поток сознания. — Хотела после матча признаться, можно было и до, но там то Алена, то тренировки, потом Вероника отбитая, и в финале твоя знаменательная, пламенная речь.

— Все, не надо, — легко прикусываю девушку за плечо, заставляя ее замолчать. — В курсе, насколько она пламенная. Получается, мы оба — идиоты. — Подытоживаю.

— Ты больший, — отзывается она, и я чувствую, как на Кириной коже образовываются мурашки.

Ска, мурашки. Кровь в жилах мгновенно закипает.

Толкаю ее аккуратно на спину, слышу протяжный стон. Сладкий, томный.

Успел соскучиться и по ее голосу, по вздохам, по реакциям. На все готов, но я не маньяк, мне хватает и такой обычной, уютной близости.

— Ладно, я больший. — Не спорю с ней. Ложусь рядом, скинув кроссовки и забросив ноги на ее тесную кровать. Одной рукой придерживаю Ратникову, чтобы она не свалилась, а второй гуляю пальцами по ее животу.— Самый мерзкий бабник на земле, но что теперь? —Не отвожу взгляд, сам жду непонятно чего. — Ты за мной поедешь? Не останешься? Не останешься же?

Волнуюсь. Я ей признался, в чувствах признался, млин, а она никак не отреагировала. Болтает как ни в чем не бывало.

И Кира словно ощущает мою тревогу. Медлит, что-то крутит на языке, но издевательски молчит. Явно у меня повадок поднабралась.

— Я поеду, — произносит она задумчиво. — Но не за тобой. — Сердце ухает, рушится, падает плашмя на больничный линолеум. Девушка, не торопясь, приподнимается, подтягивается ко мне поближе. — Я поеду с тобой, понимаешь разницу, баскетболист отбитый?

Вздыхаю счастливо.

Касаюсь ее, стискиваю.

— Детка...

— Потому что я люблю тебя, дурачок, — добавляет она смешливым тоном, возвращает слова.