Глава 10. Кира

Первые дни с нашего расставания проходят в тумане. Я живу машинально. Машинально ем, машинально сплю, машинально посещаю тренировки.

Я бы на них не ходила, но знаю, что Зарипов уже собирает вещи, все подписал и в спорткомплексе не появляется.

Телефон молчит. Теперь я никому не нужна, кроме мамы и Алены.

С мамой есть небольшое общение. Иногда я прихожу к ней в гости, но в те часы, когда рядом нет Сашки или Валерия. Та сторона не стремится возобновить отношения.

От Аленки и девчонок чувствую поддержку.

Дело со стеклом в ботинке не замяли к моему дикому изумлению. Не просто не замяли, меня вызывали один раз в участок, потому что кто-то принес записи с камер.

Снова она, снова Ахматова учудила. Подкупила охрану, пробралась в раздевалки и напихала мне иголок в кроссовки. Вряд ли она отвертится. И вряд ли ей дадут что-то серьезное.

Так, штраф, может, административные работы.

Она проходит по статье хулиганство. И, по сути, не причинила мне никакого вреда. Одно радует, ее выгоняют из института. Властный отец от дочери словно открестился. Делал попытки связаться со мной, но я не беру трубки с незнакомых номеров.

Мечтаю побыстрее забыть всю историю. Очень хочу не вспоминать о Матвее.

Я предупредила Лизу, что я и Данилова планируем ехать в Москву. Капитан восприняла информацию стоически и пожелала удачи.

И сегодня я поехала в университет, чтобы забрать документы. У меня уже куплены билеты. Данилова, пройдя собеседование, подыскивает нам квартиру. На все про все две недели, и мы нервничаем, боясь что-то забыть или не успеть.

— Эй, Ратникова. Теперь и здороваться не будешь? — слышу в спину и оборачиваюсь.

На парковке замечаю Антона. Он нажимает кнопку брелка, удостоверяется, что его тачка закрыта, и медленно бредет ко мне.

— Привет, — улыбаюсь ему.

— Привет, — щурится он под полуденным солнцем. — Чего это ты летом сюда приехала?

— А ты? — выгибаю бровь.

Зарубин одет слишком... официально. Не в костюм, но в белоснежную рубашку, джемпер с вырезом, в брюках вместо привычных спортивок.

— Пересдавать, — он морщится. — Некоторые преподы безумно принципиальные. А ты колись. Ты же отличница.

— Странно, что ты не в курсе, — я смеюсь. — Я же перевожусь.

— Серьёзно? — изумляется парень. — А я не верил. Ты же с Матвеем поцапалась.

Блин, за секунду мне настроение испортил.

— И при чем здесь он? — холодно отвечаю я. — Это с ним никак не связано. Мне предложили работу и перевод. Там условия лучше и есть перспективы.

— А куда, если не секрет? — напрягается он в один момент.

Я словно предчувствую. Едва мы разойдемся, побежит все докладывать своему дружку. Нет уж, мне не надо никаких волнений.

— Секрет, — показываю зубки. — Не любопытничай. Устроюсь, в соцсетях прочитаешь.

— Все у вас, — он фыркает, — в соц сетях.

Но Антон не был бы Антоном, если бы не приоткрыл передо мной галантно дверь, не проводил до деканата.

Я поднималась с ним по лестнице и о чем-то отстраненно щебетала. Он намеками узнавал про Лизу. Интересовался, как капитан восприняла наш уход.

И я, честно, хотела бы ему помочь, но девушка ничем душевным со мной не делилась.

Он остановился первым, прикрыл проход в коридор огромными плечами.

— Кир, слушай, деканат до обеда работает, а я не ел с самого утра. Прогуляемся в столовую? Составишь компанию?

— Ты чего? Нет, прости. Я тороплюсь.

Поведение у баскетболиста странное, будто он меня прячет. Да и обедать, завтракать с ним не хочу. Заведется речь о Матвее, я психану.

— Давай, на прощание... — протягивает он.

— Нет, — мотаю головой, — дай пройти!

Несколько секунд Антоха медлит, оглядывается и корчит очень кислую гримасу, пропуская меня вперед. Становится ясна причина его беспокойства. У кабинета секретаря сидит потрепанная Вероника. Уставилась в нашу сторону.

О ее поступке известно всем. Девчонки постарались. Растрезвонили в каждой группе, в каждом чате. Она за один день растеряла репутацию холодной стервы. Выглядит отвратительно. Опухшая, красная. В огромном свитере и юбке до пят. Непохоже на ее стиль.

Завидев меня, она кусает губу, во взгляде просто бешеная ненависть, и я отчетливо ее вижу с далекого расстояния.

Благо ее вызывают. Он отворачивается, вскинув подбородок, уходит. А Антон с облегчением вздыхает.

— Что? — кашляет. — Что надо было сделать? Пропустить, чтобы вы там в волосы друг другу вцепились?

— Нет, ты очень помог, — слабо улыбаюсь, — спасибо. Дальше я сама.

— Точно?

— Вполне. Хватит за мной присматривать. Я, по-твоему, пятилетка.

— Ладно, — он смотрит на часы, — я уже опаздываю. Давай, удачи тебе. Пиши и не забывай, — хлопает меня чинно по плечам.

Попрощавшись с ним, думаю, что ребят из Барсов и девчонок из поддержки мне все-таки будет не хватать. Не могу назвать нас друзьями. Но я как-то влилась в коллектив. С ними было весело, захватывающе. И кошмары, связанные с наглой истеричкой, не портят впечатлений.

Сажусь на то самое место, где сидела Ахматова. Кладу сумку на скамью, ищу документы и нервно перебираю их.

Жду, когда она выйдет. Понимаю, что Ника просто так мимо не пройдет. Попытается задеть.

Минуты тянутся бесконечно. Я уже растрепала все пальцы в кровь, когда за дверью раздается шорох.

Выходит брюнетка. Моментально шипит в мою сторону.

— Что, мразь, довольна?

— Ратникова, — зовет меня секретарь.

Я поднимаюсь, игнорируя бешеную. Но на пороге оборачиваюсь.

— Да, довольна. Что, в этот раз папочка не выручил?

Мелочно, но действенно. Вероника вспыхивает, краснеет.

Мне немного стыдно за этот порыв, а с другой стороны, внутри просыпается злорадство. Она мне достаточно крови попила, почему я должна жалеть ее и ей подобных?

Скрываюсь у секретаря и успокаиваюсь. Я уже написала заявление о переводе, так что в данный момент приехала ради документов, сдать оставшиеся учебники , подписать все необходимое.

Сотрудница в аляпистом платье и с макияжем в стиле девяностых годов задумчиво крутит ручку, а пальцем на другой руке показывает, где ставить подписи.

— Здесь, здесь, здесь, — тянет она. Я заканчиваю, поднимаю голову, ловлю любопытный и бестактный взгляд. — Это ты та самая Ратникова, что с нашим Зариповым встречаешься? С «барсиком»? С ним, что ли, поедешь?

— Простите, но это не ваше дело, — бурчу себе под нос, аккуратно складывая бумаги.

Разговаривать про Матвея — это как бесконечно бередить открытую рану. Больно, мучительно и горько.

Но по какой-то неведомой причине все хотят именно это обсудить.

— Ох, какая молодежь нынче обидчивая. Ну-ну, вот тащишься за парнем, и что? Обратно с животом к матери побежишь? Эх, все мы, девки, в юности безголовые. Послушай, что говорят. Доучилась бы.

— Спасибо за мудрость, — остаюсь предельно вежливой. — Я пойду.

Поднимаюсь, мечтаю телепортироваться в комнату общежития. Как-то бесит все.

Мне везет, что перевожусь, как нормальный человек — летом. Решилась бы в середине года, ко мне бы не пристал только ленивый. Даже сейчас умудряются доставать с идиотскими вопросами.

Из-за этого я закрыла все социальные сети и сильно проредила список друзей.

Забрав документы и покинув здание, ощущаю некую свободу. Словно с меня скинули тяжеленный груз.

Москва — город большой, для меня огромный. И там я полностью погружусь в предстоящие проблемы, в новую работу и учебу. Часть меня радуется, восхищается, безумно ждет отъезда. Вторая часть продолжает ныть и плакать. Страдать по Матвею. Не хочет покидать насиженное место. К этой части я не прислушиваюсь.

Через дорогу меня ждет Данилова. Мы договорились отметить это дело, посидеть в студенческой кафешке, пересечься с одногруппниками. Она машет мне, и я, убедившись, что никого нет, не спеша шагаю по зебре.

Натужно улыбаюсь, постоянно перебарываю себя.

Внезапно подруга меняется в лице. Одновременно раздается крик Антохи и оглушительный рев движка.

Все как в замедленной съемке. Поворачиваю голову влево, наблюдая за тем, как с той стороны резко сорвалась белоснежная иномарка. Ахматовская тачка.

Подлетаю, и в глазах темнота. Все в пелене, в тумане.

— Это тебе за мое исключение, ска, — слышу голос Ахматовой.

У меня все тело ноет. Не чувствую рук или ног, сплошную боль в моменте. По затылку словно увесистым гаечным ключом прошлись.

— Кира! — рядом плачет Аленка. — Да вызовите скорую, чего пялитесь.

И я отрубаюсь.

***

Очнулась в палате, не сразу осознав, где нахожусь. Правда, память услужливо подставляет картинки яркими вспышками.

Догадываюсь, что это больница, потому что на ноге огромный гипс, на шее бандаж, а одна рука в фиксирующей повязке.

Двигаться невозможно. Любой рывок приносит мучение. В горле все пересохло.

Стараюсь не паниковать. Хочется позвать кого-нибудь, но вместо звуков из меня вырывается только хрипота.

И пока я судорожно пытаюсь не рыдать, за дверьми что-то происходит.

— Я этого так не оставлю! — Я узнаю в истеричной интонации маму. — Не оставлю, слышишь? Надо будет, до Верховного суда дойду, в Гаагу напишу, если потребуется.

— Марина, перестань. Сейчас твои вопли ничем не помогут, — успокаивающим тоном произносит Валерий.

Сколько же я валяюсь? Успели и гипс наложить, и родителей вызвать.

— Марина Игнатьевна, мне жаль. Поверьте, никто и не собирается оставлять это просто так. Но я бы хотел, чтобы вы допустили меня к вашей дочери.

— Нет, ублюдок, — поражаюсь ей. От мамы я никогда таких слов и не слышала. — Попробуй туда войди, я еще вашей семейке преследование запишу. — Твари, убийцы!

— Марина, я сам поговорю. — Снова вклинивается отчим. — Иди, проверь Киру. Вдруг она пришла в себя. Врач сказал, что наркоз скоро прекратит действие.

Прикрываю глаза и боюсь реакции. Скрипит створка, до меня доносятся шаги и чужие всхлипы.

— Детка, — мама садится рядом. — Что они с тобой сделали? Лично бы придушила ту стерву малолетнюю.

Приходится совершить новое усилие, чтобы перестать жмуриться и ответить ей.

— Мам...

Для меня мама как в дымке. Лицо не разглядеть, но общие очертания видно.

— Ой, Кира, — вздрагивает она, едва не выронив бутылку из рук. — Ты в сознании?

— Да, — морщусь. Говорить не менее сложно, чем шевелиться. — Дай попить, можешь рассказать, что произошло? Как я здесь оказалась?

Сначала она долго вздыхает и отнекивается, но через десять секунд язык развязывается.

О том, что меня сбила Вероника Ахматова, я и так знала. Тяжело не заметить это лицо, пылающее ненавистью, когда сталкиваешься с капотом ее машины, бьешься о ее стекло, а потом сваливаешься под колеса. Данилова и Антон вызвали скорую, не дали уехать припадочной.

Нику забрали в полицию, и вроде как она проходит медицинское освидетельствование, что изрядно раздражает мою родительницу. Мама боится, что полоумная дура не понесет никакой ответственности.

Меня привезли в городскую больницу, и сюда примчался отец Вероники, быстро оплатил мне частную палату, но теперь требует беседы со мной. Мама, естественно, ему отказывает, а я...

Я тоже не желаю видеть всю эту семейку. У меня в мыслях одно: а как же моя поездка?

— Кир, — мама очень осторожно гладит меня по плечу, скорее даже не меня, а воздух, боится дотрагиваться. — Там внизу твои друзья. Уже несколько часов сидят. Их можно к тебе впустить? После доктора, конечно.

— А кто?

— Алена твоя, — она фыркает. С некоторых пор Данилову недолюбливает, считая, что я уехала из дома из-за ее уговоров. — И два парня. Антон и Матвей, кажется.

От шока прикусываю себе язык. Думаю...

— Мам, нет. Никого не надо. — Могла бы отвернуться, отвернулась бы. — Алену завтра попроси приехать, а других я видеть не хочу, ладно?

— Ладно, детка, — она очень быстро соглашается. — Ты меня прости, что я за тобой так плохо следила. Я отсюда никуда не денусь. Буду здесь и днем, и ночью. Никого не пропущу. И Ахматова этого.

— Да, не пропускай, — жалею себя по-детски.

Так проходит день. Врач сообщает, что травмы серьезные, но спокойно лечатся в стационаре. Что гипс мне носить не меньше трех недель, а бандаж с шеи снимут дней через шесть. У меня сотрясение, но средней тяжести.

В общем, жить буду. Отделалась легко, потому что Ахматова не успела разогнаться.

Как я жалею о тех сказанных словах, стараюсь не думать, что они стали катализатором, но ведь и частично виновата я. Мама говорит, что это девчонка дура, а я продолжаю проклинать именно себя.

Еще я видела себя в зеркале, и от отражения мне стало плохо. Попросила его больше не показывать.

На следующее утро в палате появляется Аленка.

— Господи, я так за тебя перепугалась, — она держит меня за руку. — Кир, молись, радуйся, что жива осталась.

— А что с Москвой? — Я чуть ли не плачу. — Ты писала тренеру?

Данилова кривится.

— Ты больная? Конечно, я сразу написала. Она нас ждет. Тем более что начало как раз через месяц. Кир, ну, — садится поближе, — не парься. — Отлежишься, придешь в себя.

— Мы ничего не пропускаем? — раздражает, что веду себя как капризный ребенок.

— Нет, ничего, — сочувствует девушка. — Единственное...

Она замолкает, а я готова ее придушить. И придушила бы, да двигаюсь еле-еле.

— Что? Не молчи.

— Кир, прости. Я поеду раньше. Мне надо проверить квартиру. При необходимости буду искать другую. Подать документы в институт. Не за меня одну, за нас двоих. Я даже звонила нотариусу, выяснить, можно ли позвать его сюда, чтобы ты подписала доверенность. Пока ты лечишься, я все сделаю. — Она прячет взгляд, осознаю, что ей совестно. — Ты не обижаешься, если я уеду?

Как я могу обидеться? Я страдаю и бесполезна, а Данилова в кои-то веки проявила инициативу. Все разузнала, и нотариусу позвонила. Естественно, я любую доверенность подпишу, лишь бы планы не нарушились.

Заверяю ее, что все в порядке. Мне будет ее не хватать, но здесь мама в роли неистового цербера, а до появления Алены заявились девочки из поддержки. Плюс, я никогда не стремилась ко всеобщему вниманию.

Информация от Алены действует положительно. Проходит еще несколько дней, и я встаю. Наконец-то добредаю до душа, упаковав свой гипс в мусорные пакеты. Учусь передвигаться на костылях. Упрашиваю маму не брать больничный и вернуться на работу.

Потихоньку расхаживаюсь.

Ахматов старший оплатил мне отдельное лечение и комфортабельную палату на одного, нарабатывает очки перед следствием. Меня посещали сотрудники правоохранительных органов, и я давала показания, поведав о том, что это не первый случай со стороны Вероники. Никто ничего не объясняет, но по студенческим чатам доносятся сплетни, что девушку отвезли на малую родину, что там закрыли в лечебнице, пока она ждет приговора. На справедливое наказание не рассчитываю, но мне спокойнее знать, что она где-то далеко.

— Добрый день, простите, если потревожила, — в палату входит женщина с темным цветом волос. — Я только поступила, решила познакомиться с соседями.

Лежу я одна, но это очень условно. Душевая и стол с холодильником рассчитаны на двух человек. И признаться честно, данный факт меня не расстраивает. Надоело пересчитывать ребра в вентиляционной решетке, пялиться в телевизор и включать комедийные сериалы на ноутбуке.

— Здравствуйте, — приподнимаюсь я.

— Не хотите чаю? — предлагает женщина. — У меня и выпечка, и печенье, и сладкое.

Соглашаюсь и знакомлюсь.

Новую пациентку зовут Эльнара. Она приехала на обследование со старой травмой ноги. Она очень веселая, смешливая, пусть между нами и разница поколений. Ей больше сорока, но она очень приятная. Рассказывает, что у нее сын, которым она безумно гордится, грустит, потому что видится редко из-за его карьеры. Эльнара в разводе, жалеет, что потеряла семью.

— Правда, сбила? — ужасается она, выслушав мою историю. — Кошмар какой. Это от недостатка воспитания.

Подобные углы сглаживаю. Не реагирую. Воспитание воспитанием, но и характер у Вероники свой собственный. Не могу возложить всю вину исключительно на ее родителей.

Как-то само собой выходит, что делюсь с соседкой всем, включая последние злоключения. Она посторонняя, я выговорюсь, и никогда с ней не встречусь. И эта ее жалость, сочувствие как бальзам на сердце.

— А ко мне завтра сын приедет, — мечтательно произносит Эльнара. — Я его почти год не видела. Я же живу в Москве, просто привыкла ходить к этому врачу. Хочешь, познакомлю? Он тоже спортсмен.

Я тушуюсь. Да и к парням у меня теперь отношение под знаком «минус».

— Да мне не до знакомств, — морщусь я, помня о том, какие у меня синячищи под глазами. — И сама скоро уеду.

— И что? Кирюш, — называет меня ласково, — ты мой номер запиши, запиши, — настаивает она. — Такая девочка хорошая, гимнастка. Вылечишься, будешь краше прежнего. А то, что тебе какой-то козел попался, не показатель. Знаешь, какой у меня мальчик хороший...

Знаю, все матери про своих детей так говорят. Подозреваю, что и Ахматов когда-то дочуркой гордился.

Мы ложимся спать, разбредаясь по палатам. Эльнара реально подняла мне настроение. Номер я записала, но не из-за сына, а из-за теплоты, которую излучала женщина. Дружелюбная, где-то набожная, но не навязчивая. Одним словом, добросердечная. Блин, как мама.

То ли этот разговор, то ли подошел срок, но утром захотелось отказаться от костылей. Или просто покинуть больничные стены.

Врач меня осмотрел, пришел к выводу, что через пару дней готов выписывать, но ждет на снятие гипса, и этими новостями я спешу поделиться с соседкой.

Заковыляла к ней через коридор, улыбаюсь, но перед дверьми нос к носу сталкиваюсь с Матвеем.

Тот притащился с тортиком и букетом.

И весь его груз падает на пол при виде меня.

— Детка...

— Матвей, — останавливаюсь.

Пульс учащается, а в глазах образовываются темные точки. Одна, две, три, и я уже ничего не вижу.

Теряю равновесие, попутно матерюсь.

Из нашей комнаты на шум выбегает Эльнара.

Чувствую, как меня подхватывают чужие руки, как эхом разносится по этажу звук от упавших костылей.

— Мам, — протягивает испуганно Зарипов.

— А, так это ты тот самый козел, — заключает Эльнара. — Матвей, ты меня очень разочаровал. Положи девушку на кровать. Вызови врача. Сын, ну букетом тут не отделаться, придется в ювелирный ехать.