Часть 25. Марго

Сознание возвращается медленно. Первым бьет в нос запах — непривычный, отстраненный. Почти безликий, если бы не тонкая струйка примеси чего-то смутно знакомого. Лекарства?

Попытка открыть глаза. Так тяжело, будто на них навалился невидимый великан.

Судорожный вдох. Я еще не понимаю, где я, но мне отчего-то дико страшно. И вдруг — как ответ, как спасение — чье-то теплое прикосновение к руке. Большая, с грубоватой кожей, ладонь. Узнаю ее сразу — Ян. Удивительно, но от понимания, что он рядом, мгновенно становится спокойнее.

— Ян… — губы приоткрываются с трудом. Звук получился едва слышным, почти жалобным.

— Рита, — говорит он и его губы касаются моей руки.

С этим прикосновением резко врываются в голову воспоминания. Отвратительная ссора. Чудовищная боль. Отчаянный страх. Забытье…

Мне наконец удается распахнуть глаза. Конечно, я в больнице. Рука сама собой взлетает к животу, а глаза с молчаливым страхом впиваются в лицо мужа.

— Ребенок? — произношу, не пытаясь скрыть дрожи. Дрожит мой голос, дрожат жалобно губы.

— Все нормально, — говорит успокаивающе муж, но по его глазам вижу — ни черта не нормально!

Рука инстинктивно начинает поглаживать живот, словно этим жестом можно удержать ребенка внутри. Можно его сохранить.

Муж замечает мой жест. На этот раз его голос звучит твердо:

— Рита, все в порядке. Ты его не потеряла.

Это все, что мне нужно слышать. Понимаю вдруг — этот еще неродившийся малыш — последняя ниточка, что связывает нас с Яном. Хотя он и считает меня способной забеременеть от другого.

Обида снова ядом растекается по душе. Невольно вспоминается все, что предшествовало этому моменту.

За время, прошедшее с той сцены с Владом, мне удалось понять лишь одну простую вещь — я безнадежно запуталась. Не только в наших с мужем отношениях, но и в самой себе. В том, кто я есть и кем я желаю быть.

Когда первые эмоции от обиды схлынули и появилась возможность проанализировать все произошедшее, я была вынуждена признать — все было вовсе не так, как казалось. Вспомнить хотя бы моменты, когда Ян предлагал уйти с проекта, если я сама так пожелаю. Нельзя сказать, что его не интересовало мое мнение или желания, хотя это и не отменяло факта того, что он считал себя вправе диктовать мне, куда я должна или не должна идти.

Из всего этого был только один выход — побыть раздельно. Без пристального внимания камер, без вмешательства третьих лиц, которых волновали только рейтинги и громкие скандалы. Побыть наедине с собой и понять, чего я хочу. Понять, кто я есть без мужа. Понять, на что я готова дальше.

И готова ли вообще. Как, впрочем, и Ян. Которому придется понять, что я больше не буду никому угождать. И что, быть может, он прожил столько лет с женщиной, которую считал совсем иной.

Взгляд тут же перескакивает с больничной стены на мужа. На его кажущемся серым лице — тревога и чувство раскаяния. Внутри меня что-то шевелится, что-то неясное, но болезненно-щемящее. Наконец оно превращается в связную мысль: он волнуется за меня, несмотря на то, что считает, будто это не его ребенок. Господи, как же может в нем сочетаться неверие в мою верность и при этом — готовность все равно быть рядом?

— Что случилось? — прерываю я долгое молчание и Ян растерянно моргает, словно тоже резко вырванный из своих мыслей.

— Я вызвал скорую, — отвечает хрипло. — По дороге ты начала плакать, практически впала в истерику. Поэтому тебе вкололи успокоительное.

Так вот почему воспоминания такие обрывистые. Я сглатываю, прежде, чем сказать:

— Мой врач предупреждала, что мне нельзя нервничать.

— Прости.

— Ян…

Мне нужно задать ему этот вопрос. Нужно понять. И нам обоим пора начать говорить прямо.

— Да? — отзывается он и я делаю глубокий вдох, а потом выпаливаю:

— Если это не твой ребенок, что тогда?

Он сжимает челюсти так, что резко обозначаются скулы. После паузы произносит:

— Тогда будет так, как ты решишь.

— И ты готов будешь принять чужого ребенка?

— Я не готов отпускать тебя, если ты еще не поняла.

У меня внутри снова что-то ноет. Наверно, та эфемерная душа, не имеющая физического воплощения, но доставляющая такую настоящую боль.

— Жаль, что за прожитые вместе годы ты так и не понял сам — я никогда и на кого другого даже не смотрела.

Он резко вскакивает на ноги, проводит нервным движением по волосам:

— Это значит… что ребенок мой?

Я поджимаю губы. Затем — передергиваю плечами:

— Ты сам ответил на свой вопрос.

— Почему ты не могла мне этого сразу сказать?!

— Потому что я больше тебе не доверяю!

Последние фразы звучат на повышенных тонах. В палату сразу же врывается врач и вперяет в нас по очереди грозный взгляд:

— Что тут происходит? Вам нельзя волноваться!

Эта фраза возвращает меня к прежним страхам. Я боюсь услышать ответ, но все же задаю вопрос:

— Что со мной? Что с моим ребенком?

Фраза врача звучит почти как приговор:

— У вас угроза прерывания. Это не так страшно, как звучит, но может стать страшнее, если продолжите в том же духе.

Я перевожу взгляд на Яна. Меня снова начинает бить мелкая дрожь. Все же я была права — нам нужно побыть по отдельности. Наши разговоры сейчас не приносят абсолютно ничего, кроме нервов.

— Уходи, — прошу глухо.

На его лице застывает непонимание:

— Но…

— Уходи! — вырывается уже почти истерически.

А следом все окружающие звуки тонут в моем собственном жалобном всхлипе.