Часть 27. Марго

— Что вы здесь делаете?

Свекровь на пороге квартиры Элеоноры, ставшей моим временным прибежищем — совсем не то зрелище, которое мне сейчас нужно и которое хочу наблюдать. Она морщится от такого холодного приема, наверняка недовольная моими манерами, но мне уже плевать. Я достаточно четко уяснила, что никогда не буду достаточно хороша в глазах этой женщины.

— Как невежливо, — бросает свекровь в ответ и выразительно смотрит на меня:

— Ты пригласишь меня войти или будем разговаривать прямо здесь?

Я не считаю, что нам есть о чем разговаривать, но все же молча отхожу в сторону, позволяя ей пройти. Она с ярко выраженным презрением осматривается, а затем ее взгляд замирает на моем мольберте с недавно начатой картиной. Депрессивности и мрачности наброска могла бы позавидовать сама Фрида Кало. А самое ужасное — это то, что он до боли точно отражает мое душевное состояние.

Но Анну Сергеевну вовсе не интересует смысл картины. Недовольно поморщившись, она говорит:

— Ты снова за старое? Разве я не говорила тебе сотню раз, что это малевание — недостойное занятие для жены моего сына?

— Говорили, — подтверждаю я с усмешкой. — Но видите ли какое дело… мне стало все равно на ваше мнение.

Лицо свекрови приобретает такое выражение, будто ее жестоко оскорбили. Задохнувшись от возмущения, она все же проглатывает готовые сорваться слова и после паузы достаточно спокойно произносит:

— Что ж… это, в общем-то, уже не имеет значения. Я пришла, чтобы сказать — ты должна отпустить моего сына, Маргарита!

Я нарочито удивленно приподнимаю брови, а затем демонстративно оглядываюсь по сторонам.

— Отпустить его? А что, он где-то здесь привязан? Посажен на поводок?

— Ты понимаешь, о чем я! Ты держишь его своим ребенком, а он такой честный, такой порядочный! Он мог бы быть счастлив с Амандой, если бы не ты!

Я даже не пытаюсь сдержать презрительного смеха. Свекровь на это лишь неодобрительно поджимает губы:

— Здесь нет ничего смешного!

— Напротив, — возражаю ей. — Если кому-то и следует отпустить Яна, то это вам, Анна Сергеевна. И если он хочет быть счастлив с Амандой — пусть придет и скажет мне это сам.

— Он считает, что обязан быть с тобой!

— Надо же, и с чего бы это? — язвительно замечаю в ответ. — Может, потому что я его законная жена?

— Ну хорошо, — выдыхает Анна Сергеевна в ответ. — Я не хотела этого говорить, но придется. Ты знаешь, где Ян сейчас?

— Я за ним не слежу, — парирую холодно. — В отличие от вас, я считаю, что он взрослый мальчик.

— Он с Амандой! — едва ли не выкрикивает она. — Если не веришь — пойдем со мной и сама все увидишь!

Я устало прикрываю глаза. А когда открываю их снова, решительно указываю свекрови на дверь:

— Вон отсюда.

— Что?! — едва ли не взвизгивает она. От извечной маски леди не остается и следа.

— Я никуда с вами не пойду и больше не позволю вам трепать мне нервы. Вон отсюда!

— Ты скоро сама во всем убедишься! — кидает мне свекровь напоследок, возмущенно, совсем не как леди, метнувшись за дверь.

И это не вызывает ничего, кроме презрительной улыбки. Кому я позволяла управлять собой столько чертовых лет?..

К моменту, когда на пороге появляется Ян, я чувствую себя совершенно разбитой. Разговор со свекровью словно высосал из меня последние силы. И как я раньше не замечала, что она настоящий энергетический вампир? Слишком хотела ей понравиться, слишком равнялась на идеал, которого никогда и не существовало.

— Почему? — произносит Ян после долгой паузы, словно ему потребовалось время, чтобы понять, что именно я сказала. Но в его глазах так и стоит неверие.

— Почему сейчас? — продолжает он. — Когда я знаю, что ты носишь моего ребенка, когда хочу быть с вами?

— А раньше не хотел? — уточняю насмешливо.

— Всегда хотел и ты это знаешь.

Я смотрю на него несколько мгновений, потом спрашиваю в лоб:

— Ты встречался сегодня с этой Амандой?

Он непонимающе хмурится, и на его лице проскальзывает нечто, что дает мне мгновенно понять — свекровь говорила правду.

— Я не понимаю… — наконец говорит Ян и я не выдерживаю:

— Что тут непонятного? Просто ответь на мой вопрос! Ты встречался с ней, не так ли?

Муж смотрит в ответ твердо. Как легко было бы поверить этому взгляду, но я уже не уверена, что когда-либо хорошо знала этого человека. Как, впрочем, и он — меня.

— Да. Но это была исключительно деловая встреча. Рита, какого черта происходит?

Он делает ко мне шаг, крепко сжимает плечи. Такой обыденный жест, но я вдруг чувствую, что его близость меня душит. Вся эта недосказанность между нами — как петля на шее, которая затягивается все туже.

— И я должна тебе просто верить, — говорю с усталой усмешкой.

— Я обещал тебе со всем разобраться…

— И не сделал этого!

— Рита, послушай…

— Нет, это ты меня послушай, — перебиваю твердо. — Мне все это надоело, Ян. Я знаю, что ты встречался с этой женщиной на проекте, прямо у меня под носом, и это происходило без камер. Если тебе нечего скрывать, то почему ты не рассказал мне об этом? Почему до сих пор ни черта не сделал, чтобы меня от всего этого оградить?! Я ношу твоего ребенка! И этот ребенок находится под угрозой выкидыша! А ты не сделал ничего, чтобы защитить меня от всей этой нервотрепки!

Я перевожу дыхание, потом безапелляционно продолжаю:

— Как я уже сказала, у меня побывала твоя мать. Она считает, что я тебя держу, хотя ты мог бы быть счастлив без меня. Так вот, я тебя не держу. Я устала от всего этого! Все, что я хочу — это сохранить своего ребенка, а ты мне в этом совсем не помогаешь!

— Я разберусь с матерью, — говорит Ян угрожающим тоном. — Но почему ты вообще слушаешь ее, а не меня?!

— Может, потому, что ты не считаешь нужным объясниться со мной?! И это за столько времени! Вместо откровенного разговора ты притащил нас, как двух клоунов, на это шоу! Ты так и не рассказал, откуда были те фото и чужие трусы в твоем кармане, не рассказал, что тайно виделся с Амандой! И при этом я должна тебе верить на слово, что ты мне не изменял?!

— Я не думал, что должен тебе это доказывать, — отзывается он глухо.

— А я не думала, что ты станешь сомневаться в том, от кого я беременна! В отличие от меня, у тебя не было ни малейшего повода думать, что я с кем-то встречаюсь! Господи, Ян, да я же тебе в рот смотрела! Я ни разу тебе не перечила, пытаясь быть идеальной женой, пытаясь заслужить простую возможность быть с тобой рядом! Я годами слушала наставления твоей матери, чтобы быть тебя достойной! Я до трясучки боялась тебя потерять, а теперь до такой же степени устала от всего того, во что превратилась наша жизнь!

Резко прошагав к мольберту, я разворачиваю его к Яну и отчеканиваю:

— Посмотри, что вы все со мной сделали!

На черно-белом наброске изображен эмбрион, заключенный в яйцо, покрывшееся трещинами. А над ним, бесплотным ветром-призраком нависла женская фигура. Бессильная, но все еще пытающаяся уберечь. Тянущаяся к ребенку прозрачными руками, неспособными согреть.

— Это я, — произношу отрывисто, не поворачиваясь к мужу. — И все мои страхи.

Он молчит. Тогда я, набрав воздуха в легкие, оборачиваюсь к нему и подытоживаю:

— Разберись со своими женщинами, Григорьев. А я ухожу со сцены. Нам с ребенком нужен покой, которого ты не можешь дать. На настоящий момент это конец. После родов мы сможем обсудить, что делать дальше, но сейчас я больше не хочу и не могу продолжать этот фарс, которым стал наш брак.