Часть 31. Марго

— Ну как ты тут?

Элеонора вваливается в дом, волоча за собой два огромных пакета и в этот момент напоминает собой самую обыкновенную бабушку, а не знаменитую блогершу рунета.

Вместо ответа я развожу руками, и она прослеживает за ними взглядом, утыкается в абсолютно пустой холст. На нем — ни штриха, ни малейшего признака жизни. Почти как и во мне самой.

Все последние дни сливаются для меня в одну сплошную попытку не думать. Не думать о Яне, не думать о будущем, не думать о своей неспособности писать. И прежде всего — не думать о той безликой пустоте, в которой я беспомощно тону.

Но разве я не этого хотела? Разве не желала себе доказать, что чего-то стою без имени и денег мужа? Теперь у меня были для этого все возможности. Вот только сил — не было.

Что это? Привычка жить для кого-то другого? Или реальная неспособность быть самостоятельной единицей? А может, невозможность примириться с тем, что Ян ушел из моей жизни, хоть и по моей же собственной просьбе?

Так много вопросов… и совсем нет на них ответов. Только безвольное плаванье по течению…

— Я купила твой любимый чай, — бодро говорит Элеонора. — Знаю, как он быстро у тебя заканчивается.

Рассеянно киваю в ответ:

— Здорово.

Это короткое слово — похоже, все, на что я сейчас способна.

Но Элеонора не сдается. Расправившись с продуктами, которыми забила холодильник под завязку, она решительно берется за френч-пресс, чтобы заварить мне чай.

Когда тонкий гречишный аромат наполняет кухню, начинает казаться, что все тело заливает тепло. До этого момента я и не подозревала, что у меня внутри настолько… холодно.

— Зима нынче рано пришла, — замечает Элеонора, глядя в окно.

— И так неожиданно, — говорю с горечью, прикрывая ее кривой улыбкой.

— Ты же помнишь, что должна в первую очередь думать о ребенке? — требовательно спрашивает Элеонора, разливая по чашкам чай.

— Да.

— Так соберись! Твое состояние явно не пойдет ему на пользу.

Знаю, что она права. Знаю, но… что мне с собой поделать? Притворяться счастливой — вовсе не значит ею быть.

— Слушай… — произносит бабушка со вздохом. — Не уверена, что стоит об этом говорить, но ты все же имеешь право знать.

— О чем?..

Сердце подскакивает к горлу. Почему вдруг кажется, что случилось что-то страшное?

— Ян попал в аварию.

Чашка с чаем механически высказывает из рук и падает на пол. Брызги кипятка разлетаются в разные стороны, вместе с громким стоном разбитого стекла. Но в ушах оглушительно стучит только одна фраза: «Ян попал в аварию».

— Что с ним? — выдыхаю с трудом, едва шевеля помертвевшими губами.

— Спокойно! Он жив. Кажется, отделался сломанной рукой.

Руки и ноги так трясутся, что я кое-как нахожу рядом стул и буквально падаю на него. Элеонора продолжает успокаивающе говорить:

— Все с ним нормально будет. Он уже дома. Об этом случае даже пресса не узнала, мне случайно рассказали общие знакомые…

— А если ему нужна помощь?

Я вскидываю на Элеонору встревоженный взгляд, будто она может дать ответы на все мои вопросы.

— Думаю, он в состоянии нанять себе сиделку, — произносит бабушка. — А ты должна помнить о ребенке и не волноваться лишний раз!

Но испуганно мечущиеся мысли в моей голове уже не остановить. Ян не связался со мной после аварии — но это и понятно. Я ведь сама просила меня больше не беспокоить. Но сейчас… разве не я обещала ему быть рядом в горе и в радости? И я ведь все еще была его женой. Предложить ему помощь — мой долг. А может, это просто повод, чтобы нарушить молчание между нами. В любом случае, все мое существо буквально кричит, требуя поступить так, как считаю должным. Как хочу поступить.

— Мне нужно ему позвонить, — произношу вслух и Элеонора только руками всплескивает. Но помешать не пытается.

Быстро набираю номер, слыша, как в унисон с телефонными гудками бьется сердце. Через несколько мучительно долгих секунд на звонок наконец отвечают.

Но этот голос — женский. Незнакомый. Вероятно, это сиделка.

— Мне нужен Ян, — говорю требовательно.

— А кто его спрашивает?

Теперь голос в трубке не говорит, а по-кошачьи мурчит, и в каждом звуке — открытое довольство собой. Нет, сиделка явно не может так разговаривать.

— А с кем я говорю? — спрашиваю холодно в ответ, хотя уже подозреваю правду.

— Меня зовут Аманда. Ян сейчас не принимает звонки… от посторонних.

Одним молниеносным движением я сбрасываю вызов.

На месте пустоты и холода занимается пожар. Внутренний пожар такой силы, что хочется все вокруг крушить и ломать. Словно сдерживающие все эмоции клапаны внезапно прорывает.

Я натыкаюсь взглядом на холст. Первый порыв — разорвать его в клочья, сменяется яростной потребностью выплеснуть в красках все, что разрывает меня изнутри.

Я хватаю кисть и начинаю бешено плясать ею по бумаге. Эти мазки — спонтанные и сумасшедшие, но самые честные и откровенные.

Сколько я кружу вокруг холста — не знаю и сама, напрочь теряя чувство времени. И только когда совершен последний штрих и я смотрю на впопыхах созданную картину, понимаю — это конец.

Конец всего. Логичное завершение истории. Ян уже сделал свой выбор, и я его сделала тоже.

Теперь моя задача — просто научиться жить заново.