Часть 34. Марго

В последние дни я рисую, как одержимая. Забываю порой о сне и еде, и хотя понимаю, что это мне не на пользу, ничего не могу с собой поделать. Все эмоции, что ураганом прокатываются по душе, требуют выхода на холст. Здесь, на картинах — вся моя история длиною в жизнь.

Я замираю на редкое мгновение, чтобы осмотреть свою работу. На ней — маленькая девочка, вокруг которой сгустилась темнота. Она сидит, обнимая руками колени, по искаженному страхом лицу текут слезы, такие честные и открытые, как бывает только в детстве.

В тот день я узнала, что мама и папа больше не вернутся. За мной приехала Элеонора, чтобы забрать из дома, где я провела первые пять лет жизни. Самые счастливые годы…

Я не хотела уезжать. Убежала в подвал, спрятавшись там, в темноте, от бабушки и… своих страхов. Казалось, что это все неправда. Что мама и папа обязательно за мной приедут и я должна ждать их именно здесь, в нашем доме, чтобы они сумели меня найти…

Только долгое время спустя я смогла смириться с тем, что смерть необратима. Но эта маленькая девочка на холсте этого пока не понимает.

От невеселых размышлений отрывает звонок телефона. Наверняка Элеонора — больше звонить мне было просто некому. Удивительно, но закономерно — вместе с новостями о разводе с Яном Григорьевым из моей жизни исчезли все те люди, что заискивающе или дружелюбно улыбались мне на светских раутах, старались сделать со мной селфи «по дружбе» или приглашали в гости. Нет, конечно, я не заблуждалась относительно их истинных намерений и отношения ко мне, и все же… этот вакуум, в который попала, похож на ощущение, будто перестала существовать. Наверно, в какой-то степени так оно и есть. Ведь я всегда была лишь аксессуаром богатого и успешного мужа. Без него для всех этих людей я — никто. Да и бог с ними. Шелуха отлетела, обнажив истинное положение дел. И в нем я — одна. Если не считать Элеоноры.

Но, посмотрев на экран, обнаруживаю, что все же ошибалась.

— Маша? — спрашиваю с удивлением, приняв звонок.

— Да, — говорит она и в голосе при этом — несвойственное ей смущение. После короткой паузы она и вовсе начинает тараторить:

— Слушай, пока у меня хватает смелости, я хочу тебе сказать… знаю, что мы далеко не лучшие подруги, но все же ты мне сразу понравилась и я подумала… может быть, мы можем где-нибудь встретиться и пообщаться? Я хочу обсудить кое-что… важное. Наверно…

Этот поток информации на мгновение сбивает с толку. Но я четко сознаю одно — я в любом случае рада ее звонку. Поэтому говорю:

— Если хочешь, приезжай ко мне в гости. Адрес скину смс-кой.

— Я с радостью! — выдыхает она и в ее голосе я слышу искренность и неожиданное облегчение.

Маша добирается ко мне спустя два часа. Врывается морозным ураганом с тортиком в руках и пакетом, вызывающим подозрение на наличие в нем колбасы. Но, как выясняется — я сильно заблуждаюсь.

— Я когда была беременная, постоянно хотела сладкого, — говорит она, проходя по моему приглашению на кухню. — Не знаю, может, у тебя не так, но все же решила вот захватить всякого… понятия не имею, что ты любишь, поэтому набрала самое разное…

Она начинает выкладывать на стол содержимое своего пакета. Кажется, здесь есть вообще все! И конфеты, и печенья, и вафли… какая-то выпечка из пекарни. Я смотрю, как она ловко разгружает пакеты и ловлю себя на том, что невольно улыбаюсь. Не могу даже представить, что кто-либо из прежних знакомых сделал бы для меня что-то подобное.

— Я совсем не против сладостей, — произношу с благодарностью и понимаю — с самого утра я совсем не ела. — Заварю чай, — добавляю, желая скрыть накатившее вдруг смущение.

— Я помню, что ты любишь гречишный, — кивает Маша и извлекает из сумки упаковку с моим любимым напитком. — Увидела в магазине и сразу вспомнила. Но я бы выпила обычного черного, если тебя это не затруднит. Люблю классику, а не вот это все… новомодное.

Она кивает на гречишный чай и я вдруг негромко смеюсь. Какая же она все-таки прямолинейная и забавная, эта Маша. Настоящая…

— Дело не в моде, — отвечаю ей. — Просто это вкусно.

— Мне и черный чай вкуснее некуда, — парирует она с улыбкой. — Ой, а что это у тебя?

Ее взгляд направлен на мольберт. Я внезапно испытываю неловкость — если не считать Элеоноры и Яна, еще никто никогда не смотрел на мои картины.

— Это… картина, — говорю ей и без того очевидную вещь. — Нравится?

Маша некоторое время всматривается в мои резкие мазки, потом говорит:

— Я не особо разбираюсь в искусстве, если честно… но по-моему выполнено здорово. Я чувствую через холст все эмоции этой девочки. Боль, отчаяние, отрицание…

Я молча киваю, подтверждая ее слова. Она пристально смотрит в ответ:

— Так ты художница? Наверняка очень известная!

Губы искривляет горькая улыбка. Отвечаю, не скрывая этого чувства:

— Как раз наоборот. Никто обо мне не знает. Даже муж… бывший, не особо интересовался моими… художествами.

— Кстати, об этом! — спохватывается Маша. — Вы твердо решили развестись?

— Да, — ограничиваюсь коротким словом.

— Слушай, я… долго думала как поступить… звонила тебе тогда, помнишь? И подумала, что наверно не в свое дело лезу… но все же спросила себя — а вдруг я могу помочь и не сделаю этого? Я же спать потом не смогу от угрызений совести!

— Тут уже не помочь, — качаю я головой.

— Но я все равно должна тебе рассказать! На проекте все шушукались, конечно, про слухи о твоем… о Григорьеве и этой Аманде. И как-то раз я… проходила мимо кабинета Марты и услышала там голоса…

Я молча впиваюсь взглядом в Машу, ожидая продолжения. Она переводит дыхание и говорит:

— В общем, я узнала голос Яна. С ним была Аманда. Они говорили без камер и там эта женщина высказывалась так, что, мол, она сама не понимает, почему о них пошли такие слухи. И что беременна она вовсе не от Яна!

Я задерживаю дыхание. Если бы знать раньше… что бы изменилось? Если тогда между ними ничего и не было, то теперь, вероятно, очень даже есть. И все это совсем не отменяет молчания Яна насчет всей этой ситуации.

— Спасибо, — выдавливаю в ответ. — Но, боюсь, уже поздно что-либо менять. Я звонила Яну на днях, а ответила на звонок Аманда.

— Ох… — огорченно выдыхает Маша и я натягиваю на лицо ободряющую улыбку:

— Но я все равно рада, что ты приехала. Так что давай распакуем тортик и просто поговорим.

Время за беседой с ней протекает очень быстро. Оказывается, с Машей удивительно легко. Она честно и прямо говорит обо всем и все, что требуется — говорить с ней точно также в ответ.

Очередной звонок раздается, когда я готовлюсь провожать гостью домой. Номер не определяется, и поначалу хочется просто отклонить вызов. Но я все же отвечаю.

— Марго? Меня зовут Вилен, — представляется незнакомый голос. — Я организатор различных художественных выставок и благотворительных мероприятий…

— О… — выдыхаю растерянно, а секунду спустя вдруг понимаю причину его звонка. — Извините, но, боюсь, не смогу вам ничем помочь. Я больше не посещаю подобные вечера…

— Нет, вы не так поняли, — отвечает мужчина и даже через телефонный разговор я чувствую, что он улыбается. — Я знаю, что вы пишете сами. И я заинтересован в том, чтобы…

— Вам ведь известно, кто мой муж, не так ли? — холодно его прерываю. — Так вот, если вы хотите сыграть на его имени, то должна вам сообщить — мы разводимся. Так что вряд ли я буду вам интересна.

— Мне интересны ваши картины, — явно оскорбляется собеседник. — Картины, а не то, кто с кем спит или не спит!

— И где же вы могли видеть мои картины? — интересуюсь скептически. — Я никогда не выставлялась. Более того — их практически никто еще не видел.

— У меня свои источники информации, — деловым тоном откликается собеседник. — Так что, может быть, встретимся и все обсудим не по телефону?

Это предложение кажется мне странным, но не могу отрицать, что мысль о выставке меня будоражит. Это — возможность заявить о себе. О том, что я вообще существую. Так что же я теряю, если соглашусь поговорить с этим человеком?

— Хорошо, — произношу после паузы. — Где и когда?

Он называет адрес ресторана и время встречи и мы прощаемся. Отложив телефон, я растерянно смотрю на Машу, застывшую в дверях, буквально лучащуюся любопытством.

— Мне хотят организовать выставку, — произношу, сама не веря своим словам. (3303c)

— Это же круто! — буквально взвизгивает она и порывисто меня обнимает.

А я снова не могу даже вообразить, что кто-то из светского окружения радовался бы за меня также.

Кажется, жизнь начинает понемногу налаживаться. Насколько это вообще возможно.