Глава 12
Путем непрямым, но фатальнымспешат наши судьбы куда-то,вершатся исходом летальным,и дни обращаются в даты.
– Высоко взлетел, Леша – больно падать будет.
Мезенцев перехватил меня в огромном фойе Кремлевского дворца съездов. Наступило 14 июля. Дата моего триумфа. Я выступаю перед лучшими людьми страны. Тысячи из них сейчас вокруг меня регистрируются в качестве депутатов, покупают литературу в киосках, болтают друг с другом… Да, доклад мой формален и скучен. Написан большей частью в секретариате Союза писателей, тщательно вычитан Фединым и в ЦК. Там же кастрировали все живое, что еще к тому моменту в нем оставалось. Но тем не менее трибуна Верховного Совета СССР – между прочим, высшего законодательного органа СССР – станет моим трамплином во власть. Так я думал, пока меня не поймал генерал.
Мезенцев так же, как и я, одет в строгий костюм. У нас даже цвет галстуков совпадает – синие в полоску.
– Я просил тебя не отсвечивать месяц! – Разгневанный Степан Денисович загнал меня в угол фойе, взял за пуговицу пиджака. Окружающие удивленно смотрят на нас. Мы переходим на шепот.
– А что я мог сделать?! Брежнев сам предложил мою кандидатуру. Отказываться?
– Ты понимаешь, что, если что-то пойдет не так, я не смогу тебя защитить?
– А что может пойти не так? Доклад утвержден в ЦК, его сама Фурцева вычитала.
– Не придуривайся, Леша. Я не о докладе.
– А о чем тогда?
– По тебе начата оперативная разработка в ВГУ!
Этот удар я сношу стоически. Цеховики, фарца или… Так, успокоиться. Глубокий вдох. СЛОВО молчит, значит, непосредственной опасности нет. Кто-то на меня роет. Ничего страшного, в Союзе все под колпаком были, на всех папочка копилась. На меня просто чуть больше. И чуть быстрее надо с планами моими двигаться.
Я замечаю Брежнева, который во главе свиты рассекает толпу, словно атомный ледокол снежные поля Арктики.
– Все будет хорошо, Степан Денисович! Я вас буду защищать, – я пристально смотрю в глаза оторопевшему Мезенцеву и срываюсь прочь. Быстро проскакиваю народ у гардеробов, догоняю бровастого. Дорогу мне заступает мужчина в очках… черт, да это же молодой Андропов! Хотя какой он молодой – ему полтинник в этом году стукнул.
– Молодой человек! – строгим голосом говорит Юрий Владимирович.
– Леонид Ильич, – кричу я в спину Брежневу. Тот оборачивается, узнает меня. Его хмурое лицо озаряется улыбкой.
– Русин! Ты сегодня выступаешь?
– Да, после обеда.
Свита Брежнева смыкается вокруг нас, внимательно меня разглядывает. Узнаю аскетичное лицо Суслова, седоватого Черненко. Некоторых товарищей опознать не удается.
– Хрущев про тебя спрашивал, – Брежнев о чем-то размышляет. Что же ты такой мрачный-то сегодня? Я аккуратно залезаю в память, нахожу период заседания Верховного Совета. Теперь понятно. Брежнев возглавлял ВС долгие годы. Одновременно совмещая эту должность с должностью второго секретаря ЦК. Набрал большой аппаратный вес. Это стало беспокоить Хрущева. И тот решил убрать Брежнева из Верховного Совета. Именно с этого момента Леонид Ильич окончательно решился на заговор. Нет, и до этого он сам и его соратники вели такие разговоры. Но все чисто теоретически.
– В связи с гимном?
– Да. Слова ему понравились, да и Федин хороший отзыв прислал.
– Леонид Ильич, нам пора, – Суслов постучал пальцем по наручным часам.
– Вот что, Русин. – Брежнев смотрит через мое плечо, его лицо кривится. Я оборачиваюсь, вижу, что к нам подходит Мезенцев. – Пойдем с нами, познакомлю тебя с Никитой Сергеевичем.
* * *
Встреча с Хрущевым произошла не сразу. Сначала мы долго шли коридорами, поднимались по лестницам. Брежнев то и дело останавливался перемолвиться то с одним, то с другим человеком. Шептал что-то на ухо, хлопал по плечу, расцеловывался. Свита терпеливо пережидала все эти церемонии. Потом мы зашли во что-то наподобие банкетного зала, который располагался, по моим ощущениям, позади сцены Кремлевского дворца. На входе сотрудники КГБ с цепкими взглядами меня вежливо обыскали, проверили документы.
Наконец Брежнев подвел меня к одному из столов, богато заставленному деликатесами. Икра черная и красная, белуга, десятки салатов, зажаренный целиком поросенок на подносе и даже экзотика – ананас и манго. Много бутылок с алкоголем, но все пока закрытые. За столом сидели с десяток мужчин. Они живо переговаривались, смеялись. Многие ели, но практически никто не пил. Во главе находился загорелый Никита Сергеевич. Небольшого роста, пузатый, лысый, с простецкой широкой улыбкой. Глаза, впрочем, совсем не простые – хитрые и злые.
– Леня, где ты ходишь? – Хрущев вилкой указал Брежневу на место рядом с собой. Люди из свиты тут же рассосались по свободным стульям, Ильич остался стоять. Лишь слегка угодливо согнулся.
– Никита Сергеевич, это тот самый поэт, что сочинил новые слова к гимну. – Брежнев легко подтолкнул меня вперед. – Русин Алексей.
– Добрый день, товарищи. – Я поздоровался сразу со всеми. Мне молча покивали.
– Ну, здравствуй, Русин, – первый секретарь ЦК обернулся, махнул рукой. К нему тут же подскочили два официанта. – Дайте товарищу стул и приборы.
Сели мы странно. Между Хрущевым и Брежневым было совсем немного места, но меня втиснули именно туда. Поставили стул, тарелки с вилкой и ножом.
– Угощайся, Алексей. – Хрущев поощряюще указал на стол. – Все свежее, полезное. Я тут по совету врачей решил сесть на диету, но товарищам не запрещаю.
Тарелка Никиты и правда была пуста. А вот его пузо – весьма большое.
– Расскажи о себе. – Хрущев сделал знак, и официант тут же налил ему в бокал «Боржоми» из бутылки. Соратники первого секретаря замолчали и выжидающе на нас уставились.
– Я русский, родом из Нового Оскола.
– О… земляк! – Никита Сергеевич по-доброму улыбнулся. – Продолжай.
– Сирота. Отец погиб в войну, мама умерла позже. Отслужил в погранвойсках, учусь в МГУ, пишу стихи и прозу, возглавляю Советский Патриотический Клуб «Метеорит».
– Какой еще клуб? – вдруг проскрипел рядом Суслов. – Это нарушение постановления Политбюро ЦК ВКП от 32-го года. О роспуске пролетарских организаций в области литературы и организации на их основе Союза писателей СССР.
Вот это удар! Подлый, исподтишка.
– Мы официально зарегистрированы Министерством культуры.
– Опять Фурцева! – рядом зашевелились члены Президиума.
– Да ей закон не закон!
– Товарищи, тихо, пожалуйста. – Хрущев взмахнул рукой. – В постановлении от 32-го года не было запрета на создание новых творческих объединений. Лишь о роспуске старых.
– Но Минюст имеет инструкцию на этот счет, – вновь встрял вредный Суслов.
Вот же зараза, никак не уймется! Надо срочно спасать «Метеорит». Я перехожу в режим «форсаж», взвывает СЛОВО в голове.
– Товарищи, почему милиционеру трудно исполнить супружеский долг? – интересуюсь я у мужчин за столом. На меня с интересом смотрят все – и Хрущев с Брежневым, вижу хитрые глаза Микояна и Черненко, даже у Андропова с Сусловым появляется на лице что-то живое.
– Потому что он живет по инструкции, а по инструкции положено сначала исполнить два супружеских долга в воздух.
Дружный хохот пугает официанта, который в этот момент наливает мне минералку. Он вздрагивает, и несколько капель проливается на скатерть. Но никто этого не замечает. Хрущев вытирает слезы, Брежнев бьет меня по плечу.
– Это я к тому, – продолжаю мысль, после того как все отсмеялись, – что жизнь, Михаил Андреевич, сложнее инструкций.
Суслов пожимает плечами. На его лицо вернулась привычная хмурая мина, но мне он больше не возражает.
– Наш человек! – Хрущев громко сморкается в большой белый платок. – Клуб твой разрешаю. И сегодня помощники позвонят в хор Александрова. Леонид Ильич, проконтролируй. Как будет запись гимна – мне на стол. Послушаем на Президиуме, что получилось.
– Хорошо, Никита Сергеевич, – Брежнев согласно кивает.
Окружение Хрущева теряет ко мне интерес – люди возвращаются к еде и застольным разговорам. Я тоже налегаю на деликатесы – обеденное время, надо подкрепиться. Разговоры вокруг сплошь нейтральные и даже мрачные. Обсуждают смерть Маршака и его похороны, пожизненный срок Нельсона Манделы, который тот получил на днях. Обращает внимание на себя тихая беседа Косыгина с двумя мужчинами. В одном я узнаю Подгорного, в другом – Воронова. Оба – члены Президиума, их портреты висят в красном уголке общаги. Косыгин осуждающе говорит о новом Гражданском кодексе РСФСР. В нем отменили сталинскую статью о производственных артелях и кооперативах. Классика жанра. Вместе с водой выплеснули ребенка.
– Леонид Ильич, – я поворачиваюсь к жующему Брежневу, тихонько спрашиваю: – А вы на каком фронте воевали?
– Сначала на Южном, потом на Северокавказском.
– А как же начальник политотдела 4-го Украинского фронта?
– Это потом уже было, после переименования, – Брежнев откладывает вилку, внимательно на меня смотрит. – А ты с какой целью интересуешься?
– Вы же и в освобождении Новороссийска участвовали? – продолжаю гнуть свою линию я.
– Точно. Ранен был, сорок раз на плацдарм выезжал.
– Вот бы написать книгу об этом! – мечтательно говорю я. – Можно назвать «Малая земля». Так же плацдарм назывался?
– Так. – Интерес Брежнева все больше растет. – А про что книга?
– Как про что? Про подвиг наших солдат. Можно книгу сделать на основе ваших воспоминаний.
– Так это уже мемуары будут!
– И что? Мемуары про войну – это очень важно, Леонид Ильич! Фронтовики будут постепенно уходить из жизни, и кто тогда расскажет нам, молодому поколению, как все было на этой войне?!
– А то, что рано Леониду еще свои мемуары писать, – вмешался в разговор Хрущев, который, как оказалось, внимательно нас слушал. – Я к своим даже еще не приступал. А я старше его по званию!
Народ вокруг посмеивается.
– А Жуков-то уже пишет! – раздается голос Суслова слева. – И еще неизвестно, что он там «навспоминает».
Хрущев хмурится.
– А если он передаст свою рукопись на Запад? – вкрадчиво поддакивает Суслову Андропов.
Черт, как не вовремя они начали грузить Никиту этим! Ничего Жуков не передаст, и мемуары у него будут очень корректные, ими вся страна зачитываться будет.
– Надо поручить товарищу Захарову каким-нибудь образом заглянуть в бумаги маршала. Аккуратно! – решается Хрущев. Потом вдруг подозрительно на меня смотрит. Я делаю вид, что поглощен десертом.
Никита смотрит на часы.
– Так, товарищи, скоро начало сессии, давайте закругляться.
Чиновники заканчивают обед, начинают расходиться.
– Русин, я тебя запомнил. – Хрущев тыкает пальцем в меня. – За гимн тебя Федин в Союз писателей примет.
– Уже принял, спасибо, Никита Сергеевич.
– Вот! Давай, старайся. Партия своих не забывает.
Я промокаю салфеткой рот, встаю.
– Алексей, погоди… – Брежнев тоже встает. – Я тебя провожу.
Мы выходим в коридор, идем в сторону зала заседаний.
– Ты вот что, – второй секретарь оборачивается, машет свите рукой, чтобы отстали. – Идея с мемуарами мне понравилась. Есть в этом что-то… – Брежнев шевелит пальцами, – правильное!
Ага, сработала ставка на тщеславность Ильича. Сколько в прошлой моей жизни пришлось зубрить с учениками эту «Малую землю» и «Целину» с «Возрождением». А золотые звезды героя СССР? Не дай бог, ученик ошибется в их количестве!
– Как вообще такие мемуары готовятся?
– Очень просто. Я записываю ваши воспоминания, потом пишу от первого лица. Как будто вы – автор. Каждую новую главу сначала согласовываю с вами.
– А на обложке мое имя будет? – понижает голос Брежнев.
– Разумеется.
Мне кровь из носу надо попасть в ближний круг Леонида Ильича. Отстранение Семичастного вряд ли затормозит заговор. Слишком многие заинтересованы в том, чтобы скинуть Хрущева.
– Только…
– Ну, говори!
– Это большое дело, требует много времени, мне придется на время оставить всю остальную работу… – я притворно опускаю глаза. Брежневу нужна внятная мотивация. Намек на деньги – это ему понятно.
– Конечно, Алексей! По оплате договоримся, даже не сомневайся. Давай вот что… Сегодня и завтра тяжелые дни, приезжай ко мне на Ленинские горы послезавтра. Часикам к шести вечера. Помощник заедет за тобой в пять.
– Зачем заезжать? Я живу в общаге МГУ – это совсем рядом с вами. Пешком дойду.
– Ну, тогда запоминай адрес. Ленинские горы, Воробьевское шоссе, дом 11.
Мы жмем друг другу руки, и уже помощник Ильича проводит меня за кулисы Дворца съездов.
* * *
Сам доклад происходит буднично. Сначала на трибуне, потея, выступает по бумажке какой-то шахтер. Потом доярка-передовичка. Наконец, приглашают меня. Зал смотрит с интересом, но депутаты явно устали, кое-кто даже зевает, прикрывая рот рукой. Из первого ряда мне неожиданно подмигивает Гагарин. Я ему тепло улыбаюсь в ответ и начинаю свой спич. Доклад длится около получаса, хлопают вяло, без искры. Народ после обеда разморило, да и сами выступления – скучный официоз.
Мой же «номер» исполнен. Я сижу в зале, жду окончания заседания. В пять часов звучит гимн СССР без слов, и все начинают расходиться. В фойе меня ловит наш первый космонавт.
– Алексей, ты куда пропал? – интересуется Гагарин, отводя меня в тот же самый угол, что и Мезенцев чуть ранее. За нами устремляются сразу несколько делегатов, но Юрий их вежливо осаживает укоризненным: «Товарищи!!»
– Прямо сил нет, – тяжело вздыхает Гагарин. – День и ночь просят автографы, уговаривают выступить на предприятиях… А после выступления – обязательно застолье со спиртным. Мне даже специальную рюмку сделали, с высоким дном.
– Чтобы пить меньше? – догадываюсь я.
– Точно!
– Да я никуда не пропал. Сессия была сначала. А еще работать в «Известия» вышел.
– Ребята звонили пригласить тебя к нам в Звездный городок. Стихи почитать. Но в общаге сказали, что тебя нет на месте.
– Ну, теперь я вот, появился. Готов хоть в Звездный, хоть сразу в космос.
Гагарин улыбается, и все вокруг тоже улыбаются.
– Короче. Ждем тебя в нашем ДК 25-го, в субботу. Пропуск на тебя закажем. Будут Рождественский, Вознесенский… Приедешь?
– Конечно, Юра!
Жму руку первому космонавту, легкой походкой иду к выходу. К Гагарину тут же устремляется сразу толпа народа. Сочувствую – народная любовь, она такая…
* * *
Мой же рабочий день только начинается. Еду в «Известия». Все сотрудники еще на месте, приветливо мне кивают.
– Ну как тебе, старичок, эта говорильня? – интересуется зашедший в наш общий кабинет Седов.
Нет, все-таки он наглый. И безбашенный. Да, «Известия» – оплот либерализма, и журналисты многое себе позволяют. Но зачем вот так, при всех ерничать?
– Мне все понравилось, – пожимаю плечами я, – С Хрущевым познакомился.
– Да ладно!
Все «репортажники» оборачиваются ко мне, Герман неверяще качает головой.
– Поблагодарил за гимн. Я там чуток Михалкова переделал. Теперь гимн со словами исполняться будет.
В кабинете воцаряется полная тишина. Народ таращит на меня глаза.
– Врешь! – первым в себя приходит Седов.
– Герман, писатели не врут, а сочиняют. Но в данном конкретном случае я говорю чистую правду.
– Дашь интервью. Мне, – решается начальник отдела. – Лично пойду к Аджубею и пробью. Наш сотрудник гимн переписал. Это же бомба!
– Можно тебя на пару слов? – я киваю в сторону двери. Мы выходим в коридор, и я, помявшись, прошу дать мне на день тот диктофон, с которым Седов был на линейке в школе.
– Зачем? – интересуется начальник.
– Понимаешь, я тут Брежневу мемуары подрядился написать…
– Старик, ты меня в гроб вогнать хочешь?? Сначала гимн Хрущеву, теперь мемуары Брежневу? А что потом? Устроишь концерт в космосе?
– А что… Это идея. С Гагариным я знаком…
Принимаю пафосную позу, вытягиваю руку вперед:
Мы смеемся, и атмосфера слегка разряжается.
– Дам, конечно. Но тебе чистые кассеты понадобятся. Там только сорок пять минут помещается.
– Как-нибудь разберусь, – я устало тру глаза, которые так и норовят закрыться.
– Загнал ты себя, старичок, – резюмирует Седов. – И у нас задницу рвешь, и в своем «Метеорите».
«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее…» Нет, не получится. Время торопит. СЛОВО торопит.
* * *
– Леша, богом заклинаю! Не ходи! – Вика вцепилась мне в рукав пиджака и не отпускала. Встретил подругу в МГУ после вступительного экзамена – второго уже. Первый – русский язык – Селезнева сдала на «отлично». Второй – биология – тоже пятерка. Поцеловал девушку в висок, рассказал про свои планы на вечер – идти к Брежневу и записывать мемуары. И тут у Вики «ударил набат». Она чуть не расплакалась.
– Чувствую, что-то плохое должно случиться.
– Ну что там может быть плохого, Викуль? Я просто запишу его воспоминания. Проговорим условия работы. И все.
Разве что повстречаю ураган под названием Галина Брежнева? Не этот ли ужас должен со мной случиться? Ладно, справлюсь.
– Солнышко, жди меня дома и ни о чем не беспокойся! – я решительно убираю руку Вики, целую ее украдкой и спускаюсь на первый этаж главного здания. Там нос к носу сталкиваюсь с расстроенной Светланой Фурцевой. Девушка еле мне улыбается, рассеянно здоровается. Выглядит плохо. Круги под глазами, волосы собраны в какой-то неряшливый конский хвост.
– Что, Светик-семицветик? Чего нос повесила? – я говорю преувеличенно бодрым тоном, но на душе тоже становится тоскливо. Уже вторая девушка встречается в миноре. Что дальше? Встречу Олю-пылесос в траурном наряде?
– Русин, почему все мужики – сволочи?
– Прямо так все или только отдельные представители?
– Все. Без исключения.
– Ясно. Ладно, мне пора, – я поворачиваюсь, чтобы уйти.
– Подожди! – Фурцева-младшая вцепляется мне в тот же рукав, что и Вика пятью минутами ранее. – Извини, просто плохой день.
– Экзамен завалила?
– Леша, я свою жизнь завалила. – Света начинает вытирать глаза платком. На нас оглядываются. Завожу ее в пустую аудиторию, подпираю дверь стулом.
– Ну, что случилось? Говори.
– Я на развод подала. Вчера.
– Э… поздравляю? Честно, даже не знаю, что сказать. Устроим разводную вечеринку?
– Что, прости?!
– Извини, глупость сказал. Слышал, что на Западе не только свадьбы празднуют, но и разводы, – импровизирую я. Куда меня несет? Язык живет своей жизнью.
– И что происходит в ходе такой вечеринки?
– Собираются друзья, выпивают, веселятся, помогают тебе избавиться от прошлой жизни. Старые фотографии, где вы вместе с бывшим супругом, вещи, купленные вместе, и все такое прочее – это будет тебе напоминать о неудачном браке, вгонять в грусть. Поэтому старую жизнь нужно сжечь!
– Даже так?
Девушка светлеет лицом, от грусти не осталось ни следа.
– Никогда о подобном не думала. – Фурцева-младшая вздохнула, мечтательно запрокинула голову. – Может, и есть в этом смысл. Все. Решено. Устраиваю разводную вечеринку! Ты первый приглашенный.
* * *
Я шел к дому Брежнева и ел себя поедом. Какая разводная вечеринка? Зачем я вообще лезу в дела Светланы? Мне же ее мать все четко объяснила. И у Вики в голове набат бьет. Вот в таком состоянии я дошел до Ленинских гор. Дом 11 по Воробьевскому шоссе был вовсе не домом, а целым особняком, скрытым за высокой стеной из желтого туфа. На пустынной улице без пешеходов стояла одинокая милицейская машина, делавшая вид, что ее никто не замечает. Рядом с оградой прогуливались мужчины в штатском, поглядывающие на меня с подозрением. Я глубоко вдохнул, делая последний шаг к большим черным воротам. Нажал звонок. Распахнулась небольшая калитка, и два охранника вопросительно на меня уставились.
– Алексей Русин к Леониду Ильичу. Он меня ждет.
Сразу на входе, в специальном помещении меня обыскивают и досматривают мой портфель. Вежливо, но тщательно. Один из комитетчиков озадаченно крутит в руках «Филипс», что достал из портфеля.
– Диктофон. Буду записывать воспоминания Леонида Ильича.
Охранники пожимают плечами. Я аккуратно укладываю «Филипс» обратно в портфель. Мне еще отчитываться по нему Седову. Над такой дорогой техникой в «Известиях» все трясутся. Выдают под роспись, обязательно проверяют комплектность во время сдачи.
– Леонид Ильич ждет вас.
Внутри, на территории особняка, все тоже было в высшей степени шикарно. Большой внутренний двор с несколькими иномарками и черной «Чайкой», вековые деревья с беседками и дорожками, ухоженные клумбы с цветами, даже английский газон. Аккуратно подстриженный!
Меня проводят в здание с белоснежной балюстрадой. Захожу в большую комнату с камином и шкурой медведя на полу. Ах да, Ильич-то у нас знатный охотник! Брежнев, одетый по-домашнему, в синий спортивный костюм, сидит за столом, курит сигарету. Пепельница уже полна окурков. Рядом стоит графинчик водочки, рюмка, тарелочка с закуской – сальце, огурчики.
– Заходи, Русин, присаживайся. Водку пьешь?
– Извините, на работе не пью, Леонид Ильич. – Приземляюсь на соседний стул, выкладываю на стол блокнот, ручки. Сначала, без диктофона, нарисую схему – детство, отрочество, армия на графике, выделю главные моменты. От них и буду дальше плясать. Этот свой подход излагаю Брежневу.
– Делай, как хочешь, я не против. – Брежнев наливает себе рюмку. – Родился я…
Ильич рассказывает мне свою жизнь, я записываю ключевые моменты. Рядом тикают часы на стене, в приоткрытое окно задувает летний ветер. Атмосфера самая располагающая, творческая.
Раздается легкий стук в дверь, в комнату заглядывает охранник.
– Леонид Ильич, тут Шелепин с Семичастным приехали.
– Черт! – Брежнев оставляет рюмку, обеспокоенно смотрит на меня. – Как не вовремя.
– Я могу подождать в саду, – начинаю собирать ручки, блокнот. И тут в голове самолетом начинает реветь СЛОВО. Я чуть не падаю на пол, хватаю ртом воздух. СЛОВО зовет, требует… Да что же вы от меня хотите?!
Брежнев не видит мое состояние. Он встает, одергивает спортивную куртку.
– Да, сходи в сад, погуляй пока с полчасочка.
Наконец до меня доходит, что хотят высшие силы. Я сую в портфель блокнот с ручками, тихонько нажимаю кнопку «запись» на «Филипсе». Ногой задвигаю портфель глубже под стол. Выхожу из комнаты, в коридоре сталкиваюсь с двумя мужчинами. Семичастный меня узнает, удивленно приподнимает бровь. Второй персонаж – красивый высоколобый чиновник в строгом костюме. Шелепин. Если Семичастный – глаза и уши заговора, то Александр Николаевич – его мозги. Раз приехали оба… СЛОВО выдает «торжественное стаккато».
Я приветственно киваю мужчинам, без разговоров прохожу вслед за охранником. Тот выводит меня в сад, и передо мной открывается потрясающий вид на столицу. Внизу струится голубая Москва-река, дальше раскинулись Лужники. Виден и Кремль с колокольней Ивана Великого, различные предприятия.
С запада накатывает большая черная туча. Но садящееся солнце еще видно сквозь разрывы облаков. Я гуляю по саду, дышу свежим воздухом. СЛОВО наконец успокоилось, но время тикает. Кассета на 45 минут. Дальше «Филипс» щелкнет и остановит запись. Щелчок услышат. Я смотрю сначала на желтую стену. Нет, не перепрыгнуть. Потом на часы. Прошло пятнадцать минут. Двадцать. Вот уже полчаса. Сорок минут! Ноги сами меня несут ближе к стене. Может, все-таки удастся зацепиться за что-нибудь?
– Леонид Ильич освободился, – я вздрагиваю и оглядываюсь. Охранник незаметно подошел сзади. Мы быстрым шагом возвращаемся обратно в дом. Брежнев все в той же комнате, но теперь он выглядит мрачно. Графин с водкой опустел, закуски на тарелках тоже не осталось.
– Вот что, Русин. Мне сейчас некогда… – Брежнев тяжело вздыхает, трет руками бледное лицо. – Извини, но давай теперь на следующей неделе.
– Конечно, Леонид Ильич, – пока глаза второго секретаря закрыты, я быстро подхватываю портфель из-под стола и иду к двери. – До свидания.
Выпускают меня без досмотра. Калитка хлопает за моей спиной, и тут же громко щелкает «Филипс». Я чувствую, как холодный пот бежит по спине. На негнущихся ногах добредаю до Ботанического сада МГУ, он сейчас практически пуст. Тучи сгущаются над Москвой, поднимается сильный ветер, последние несколько человек в спешке покидают пионовую аллею. Солнце уже практически село, лишь кроваво-красный отблеск озаряет горизонт. Нахожу укромное место, достаю «Филипс». Жму кнопку воспроизведения.
Брежнев: Почему без звонка?
Шелепин: Кое-что поменялось. Надо срочно обсудить вот что…
Семичастный: Подожди, Саша! Леонид, это был Русин? Что он тут делает?
Шелепин: Кто такой Русин? Что-то слышал про него.
Семичастный: Поэт один. Пронырливый. Фигаро здесь – Фигаро там…
Брежнев: Да, Русин. Мемуары мне пишет. Давайте к делу.
Шелепин: А дело такое… (вероятно, он, ходит по комнате, поэтому местами неразборчиво)… не можем ручаться. Захаров крутит, вертит… Не хочет, чтобы ты главным стал. Условия ставит.
Семичастный: Если расследование по мне затянется, мы можем потерять КГБ.
Брежнев: Комитет же был с нами!
Семичастный: А теперь я не уверен. У нас было время до октября. Чтобы обработать первых секретарей и получить большинство в ЦК.
Шелепин: Леонид, ты поговорил с Малиновским?
Брежнев (неотчетливо)…
Шелепин: Значит, армия еще тоже не охвачена. Риск провала растет с каждой минутой. Леонид, надо решаться!
Семичастный: У меня есть верный человек в охране Хруща. Он все сделает.
Брежнев (почти кричит): Что сделает?!
Шелепин: Хрущ после встречи с Кадаром собирается в Чехословакию с визитом. Турист ху…в. На обратном пути произойдет крушение самолета.
Ветер внезапно взвыл, солнце окончательно скрылось за горизонтом. Я стою в темноте, слушаю разговор, а по спине продолжает течь холодный пот. Духота стоит невозможная, каждый вдох – усилие. Меня колотит и знобит одновременно.
Брежнев: Нет, нет, я так не могу! Убить Никиту… Да вы что – сдурели?!
Семичастный: А если Захаров перебежит к Хрущу? Нас тогда самих к стенке поставят. Решайся, Леонид.
Шелепин: Мы все в одной лодке, обратного пути уже нет. Пока Володя стоял на Комитете, можно было все сделать культурно, на Пленуме. А сейчас извини, обстоятельства изменились…
Брежнев: Мне надо подумать, дайте хотя бы неделю!
Семичастный: Да за неделю кто-нибудь обязательно проболтается. А я теперь не контролирую прослушку!
Шелепин: Дойдет до Хруща, тебя же первого шлепнут! Ты говорил с Подгорным и с Полянским?
Брежнев (упавшим голосом): А еще с Вороновым и Шверником…
Шелепин: Ну вот, сам все понимаешь. Решайся.
Брежнев: А как же армия?
Семичастный: Поставим перед фактом. Ой, самолет упал. Какая трагедия! Надо срочно выбрать Первого. У нас большинство в Президиуме. Ставим тебя, и все шито-крыто.
Брежнев: А этот человек в охране?
Семичастный: Его уберут. Не думай о нем. Думай о себе.
Брежнев (после долгого молчания, глухо): Хорошо, я с вами. Делайте, что нужно.
Ветер бьет меня в спину, ослепительная молния вспарывает небо. Я слепну и тут же одновременно глохну – резко и пугающе, как выстрел, гремит гром. Начинается летняя гроза.
Конец 1-й книги.