Глава 11
Знакома всем глухая робость,когда у края вдруг шатает:нас чувство тихо тянет в пропасть,но разум за руку хватает.
Наконец я знакомлюсь с Аджубеем. Главный редактор «Известий» сам приглашает меня к себе в кабинет – современный, со стеклянным столом, жалюзи на окнах… Алексей Иванович вызывает у меня симпатию. Круглолицый, розовощекий, одет в модный пиджак и белоснежную сорочку с… настоящей бабочкой! Модник!.. Страхи Заславского насчет этого приятного мужчины мне кажутся преувеличенными. Ну да, интриган, теневой министр иностранных дел у Хрущева. А что ему еще оставалось, раз он зять первого лица страны. «Не имей сто друзей, а женись как Аджубей». Само его положение обязывало лезть наверх.
– Ну, вот ты какой, северный олень! – улыбается редактор. – Мне сотрудники все уши прожужжали, что у нас стажер – известный поэт, которого даже по телевизору показывают. Давай, показывай свои стихи.
– Так нет еще сборника, не вышел, – пожимаю плечами я. – В «Советском писателе» должен роман дебютный выйти в июле. Но пока что-то тянут, редактор замучила корректурой.
– Да, они могут. Ладно, напечатают книжку – дашь почитать.
Я согласно киваю.
– Седов тебя хвалит. – Аджубей задумался. – Окончишь университет, поговорим о постоянной работе. Или тебе писательская стезя по душе?
– Я, Алексей Иванович, готов служить стране на любом фронте. Куда Родина пошлет, – нейтрально отвечаю я. – В университете предложили в партию вступить. Пока кандидатом приняли.
– Силен! – зять Хрущева удивлен. – Тебе двадцать четыре? Я в двадцать восемь вступил.
Аджубей оказывается весьма информированным человеком. Расспрашивает меня про встречи с Фурцевой и Брежневым, про гимн…
– Ладно, будет нужна какая помощь, – резюмирует редактор, – обращайся.
– Нужна! – решаюсь я. – Почему бы «Известиям» не написать про СПК «Метеорит»? Хорошее же дело.
– Наглость – второе счастье? – удивляется Аджубей. – Тебе «Комсомолки» мало?
– Я не про себя, я про патриотический клуб. Вот мы, например, задумали цикл пьес про Ленина для театров сделать. Уже кое-что начинает получаться. Три пьесы написали и в ВААПе зарегистрировали. Или вот тот же гимн… Это не один я – мы в «Метеорите» все вместе обсуждали.
Зять Хрущева задумался. Побарабанил пальцами по столу.
– Говоришь, Фурцева подписала уже устав твоего «Метеорита»?
Я кивнул.
– Ладно, скажи Седову, что я разрешаю. Половина полосы, не больше. Одна фотография! Утвердить сначала все у меня. Понятно?
– Предельно. Спасибо, Алексей Иванович! Вы не пожалеете!
Я тут же помчался к Седову и обрадовал его новостью об интервью про советский патриотический клуб.
– Растешь, старичок! – Герман под конец дня уже был слегка навеселе. – Сделаем. Но с тебя пара материалов про рабочих и крестьян. Надо план тащить. Давай, ищи темы.
– Про завод Лихачева пойдет? Они новый грузовик разрабатывают. Без капота. Знакомые говорят – зверь. Пройдет по любому бездорожью.
– Новый грузовик? – Седов задумался. – О таком мы еще не писали. Это может выстрелить. У нас Аджубей большой любитель автомобилей. Но сначала надо в Главлите узнать. Может, тема секретная.
– Гражданский же грузовик.
– У нас все гражданское – двойного назначения. Сначала вояки используют, потом только до народного хозяйства дело доходит. Но я поговорю с Геной. Он мне кое-что должен, не будет цепляться.
Я мысленно потер руки. Вот так. Одним выстрелом – сразу двух зайцев. Дуплет, можно сказать. И о себе напомню, и отца продвину. Как раз будет повод наведаться к своей семье и «познакомиться».
Красково, Подмосковье
– Дядя Вася! Есть наколочка.
– Не кипишуй, Славик, садись, чифирни, – пожилой вор подвинул молодому парню стакан с черной парящей жидкостью.
– Да я лучше водочки, дядь Вась, – молодой крадун сел за стол в беседке, налил себе грамм сто водки и пододвинул поближе тарелку с малосольными огурчиками.
– Рассказывают, один наш… скажем так, «коллега», – усмехнулся дядя Вася, – уехал во Францию. На ПМЖ. Стал там варить по привычке чифирь. Знаешь, как его там назвали французы?
– Коллегу?
– Чифирь!
– Как?
– Чай а-ля рус нуво.
Славик засмеялся, поперхнулся огурцом, закашлялся. Старый вор постучал ему между лопаток.
– Полегчало? Ну и отлично.
– Дядя Вась, а как можно уехать на ПМЖ во Францию?
– Жениться, – пожал плечами вор. – Тот «коллега» француженку охомутал. На фестивале молодежи. Ладно, все это фуфло, базарь.
– Из всего кагала один только подходит. Молодой, здоровый… В ГУМе отоваривался у фарцы. Лопатник с лавэ засветил. Двести целковых потратил и не поморщился.
– И кто такой красивый? Пробили?
– А то! Студент.
– О как! Кучеряво у нас студиозы живут! И что? Спросили, откуда лавэ?
– Ребятам сказал, что стихи пишет. А эти деньги вроде как гонорар…
– Проверили?
– Да… Действительно концерты дает.
– Интересно… эх… Не трать, Слав, на него время.
– Почему, Петрович?! Подходит по всем статьям.
Хозяин дачи задумался на некоторое время и снова закурил.
– Ты знаешь, я как-то год назад с одним деловым общался. Так вот, обнесли они как-то хату одного писателя. Я о нем и не слышал никогда. Вроде раз в два-три года какую-то хрень пишет про красноперых. Так вот крадун его в кабаке приметил. Уж больно гайка с двухкаратником на пальце у того писаки его привлекла. Зашли в хату. Как говорится – бедненько, но чистенько. Ломанули нычки. В них и камушки, и рыжевье, и денюшки. Оказывается, как потом пробили, этот писака за свою книженцию чуть ли не пол-лимона получал, а если по ней какой фильм снимали или переиздавали, то вообще – мама не горюй! Так что поэт твой реально мог такие лавэ на своих виршах поднять. Власть тех, кто им бальзамом в уши ссыт, страсть как любит…
– Да… Жалко. Мы уж хотели этого студента в тихом месте поспрашивать вдумчиво…
– Ты знаешь, дорогой мой, даже если вам фарт улыбнется и вы тех ребятишек разыщите, то со всем вежеством, аккуратно ко мне вот сюда на хату пригласите. Настойчиво, но так, чтобы ни волосинки, ни пылинки с них не упало! Мне есть о чем с ними погутарить.
– Я бы лучше с Кацо погутарил, – недобро улыбнулся Славик. – Если у него грузинский миллион был, может, и еще один где заныкан? Мне и в Тбилиси не западло метнуться. Представляешь, сколько у этих мжеванадзе по хазам напрятано? Мы бы с парнями прошвырнулись.
– Не лезь в это! Таких больших людей «бурильщики» пасут – на километр не подойдешь.
– Эх, жаль. Ладно, я попер. Сегодня встречаюсь с Ткачом, Бирюком и калининским Черкасом (ну уж его-то ты знаешь!). Может, еще наводки появятся.
– Давай. Хотя подожди! Поспрашивай еще про этого студента. Ну а вдруг я ошибаюсь?
* * *
– Ой, смотри, сирень! У нас такой куст возле дома растет. Мама из больницы когда-то небольшой взяла, а теперь побольше этого вымахал. – Вика вдохнула запах растения, счастливо зажмурилась.
Мы стояли возле Театра на Таганке, недавно поменявшего руководство, и раздумывали, стоит ли ввязываться в огромную очередь у касс или лучше продолжить прогулку по району. А может, позвонить дяде Изе и решить вопрос неформально? Наверняка он сможет достать билеты.
– Ты никогда не рассказывала про своих родителей, – осторожно произнес я, решая взять паузу. Очень хочется увидеть молодого Высоцкого, но время ждет – в этом театре он появится только через полгода.
– А нечего рассказывать, – девушка взяла меня под руку. – Мама воспитывала меня одна. Отец ушел на войну и пропал без вести. В 42-м году, где-то у Мясного Бора. Через шесть месяцев в эвакуации родилась я. Жили очень бедно, получали маленькую пенсию по потере кормильца. Вернулись домой – а там все разрушено, разбомблено. Мама всю жизнь посвятила мне. «Вот выучишься, уедешь в Москву, станешь специалистом…» Она у меня врач. Педиатр. Вот и я пошла в медицину, окончила училище. Увлеклась генетикой. С первого раза на биофак поступить не получилось – вот теперь второй раз пробовать буду.
– Ты обязательно поступишь! – Я сжал руку Вики. – Я в тебя верю!
Девушка благодарно улыбается, подставляет ладонь небу.
– Ой! Кажется, дождь начинается.
Действительно, начинает капать. Мы быстрым шагом доходим до квартиры, начинаем в четыре руки готовить ужин.
– Неужели у тебя никого не осталось? – интересуется Вика, нарезая огурцы. – Бабушки, дедушки…
Я погружаюсь в воспоминания Русина и понимаю, что никого. Родители матери погибли в ходе оккупации Нового Оскола. По отцовской линии и вовсе никаких сведений. Можно запросить адресный стол в Челябинской области, отец родом отдуда, но нужно ли?
– Ты садись за стол, я сейчас накрою, – девушка в корне пресекает мои поползновения прижаться к ее приятным выпуклостям. Я себе представил этот же кружевной передничек, что сейчас на ней, но на голое тело… Меня бросило в жар. – Почитай пока дневник. Я вела записи. Он на серванте.
Присаживаюсь в кресло, открываю тетрадь. Первая неделя июня у Вики выдалась насыщенной. Она не только несколько раз слышала в голове тревожный набат, но и дважды ощущала зловещий взгляд в спину. Причем два дня назад этот взгляд сопровождался образом пожилого мужчины с запавшими глазами. Его изображение Вика даже зарисовала в дневнике. И сделала это очень талантливо.
– Кто этот человек? – я показал рисунок девушке, когда она пришла накрывать на стол.
– Не знаю, – Селезнева пожала плечами. – Но его образ уже дважды меня преследовал.
Я понимаю, что мне срочно нужен кто-то, с кем можно проконсультироваться. А как? Дать объявление в газету? Срочно ищу экстрасенса? Специалиста по высшим силам? А почему бы, кстати, и нет? Я погружаюсь в свою память, перебираю известных мистиков и философов, чьи работы доводилось читать. Яркой вспышкой приходит понимание. Мое путешествие по «кипящему» космосу – один в один описание брамфатуры из «Розы Мира» Андреева. Религиозно-философском труде, основанном на мистических озарениях. Так… я еще глубже погружаюсь в свои воспоминания, вызываю перед внутренним взором образ Творца, с которым я пытался слиться в конце своего путешествия. Картинка дрожит, рябит, не вмещаясь в сознание. Мощным стаккато звучит СЛОВО. Меня вот-вот выкинет из памяти, но кое-какое понимание у меня начинает возникать. Судя по всему и в первую очередь по СЛОВУ, та высшая сила, с которой я столкнулс, – это, в интерпретации Андреева, монада под названием Логос. Богорожденный Демиург, борющийся с Люцифером. Хаос воюет с порядком. По крайней мере на Земле. И пример подобной войны – распад СССР. Зачатки всечеловеческого этического общества, создание надкультуры и надрелигии были уничтожены Люцифером. Хаос победил.
– …Говорю ему я. Леш, ты, кстати, знаешь, что Петрова отчисляют? – Вика тем временем накладывает пюре в тарелки. Туда же отправляются вареные сосиски.
– О боже! – девушка поднимает взгляд и видит, что часть стола испачкана кровью, что просто льется из моего носа.
Она бросается к аптечке, достает вату. Вставляет в мои ноздри. Я запрокидываю голову, пытаясь отдышаться. Здорово меня накрыло. Зато кое-что прояснилось. Сам Андреев умер несколько лет назад. Но у него остался кружок последователей – вдова и друзья. Они же хранят бесценные рукописи. Надо встретиться с ними и все выяснить окончательно.
– Леш, тебе к врачу нужно. Такие кровотечения – опасный признак. Ты знаешь, что у тебя сосуды в глазах лопнули?
Я осторожно встаю, подхожу к зеркалу. Белки глаз действительно покраснели.
– Но я себя хорошо чувствую, – вру, опять запрокидывая голову. – Немного перенапрягся последние дни, а насчет Петрова, – я решаю переключить внимание девушки, – он сам виноват. К этому отчислению парень долго и упорно шел.
Вика из кухни принесла тряпку, протерла кровь.
– Ты бы все-таки обследовался!
– Давай уже есть, а то картошка стынет.
Мы приступаем к ужину, попутно слушая радио. На Волжском шинном заводе выпущена первая покрышка, по завершенному Волго-Балтийскому судоходному каналу прошли первые суда. Страна живет полнокровной жизнью, не зная, что хаос Люцифера уже начинает пожирать ее.
* * *
Время все больше спрессовывается. Я пытаюсь успеть везде – и Вику выгулять, и отвести Свету Фурцеву посмотреть картины Васнецова. Встречи в клубе в Абабурове, корректура «Города», подготовка сборника стихов – тарелок в воздухе у «жонглера Русина» становится все больше.
Наконец дело доходит до Федина. Он вызывает меня в понедельник 8 июня и с ходу огорошивает известием:
– Готовься. Выступишь от лица молодых писателей и поэтов на сессии Верховного Совета СССР.
– Я??
– Ты! 14 июля.
– А на какую тему? – Я с тоской понимаю, что повторяется история с партконференцией.
– «Поэт и гражданин. Об ответственности советской интеллигенции».
Федин морщится. Видно, ему и самому эта тема не нравится – навязали сверху.
– Мне выступать от лица всей советской интеллигенции? Мне, двадцатичетырехлетнему студенту?!
– Это предложил лично Леонид Ильич Брежнев. – Секретарь союза писателей ткнул пальцем вверх. – Ты же к гимну новые слова придумал? Он тебя и запомнил.
– Не новые, а старые переделал.
– Кстати, Михалков обиделся. Еле его успокоили.
Я пожимаю плечами. Кто мешал Михалкову поторопиться с переделкой гимна?
– Откуда он узнал?
– Новые слова прислали к нам из ЦК на отзыв, – тяжело вздохнул Федин. – Кто-то из секретариата и сообщил.
– И каков будет отзыв? – интересуюсь я.
– Самый положительный. Я сразу понял, что от тебя будет толк. Как только увидел «Город». Кстати, звонил Твардовский. Завтра журнал выходит с первыми главами. Езжай в редакцию «Нового мира», проставляйся. Заодно с Александром Трифоновичем познакомишься. А это от нас.
Федин выкладывает передо мной красное удостоверение. Союз писателей СССР. Я открываю тисненую книжечку. Моя фамилия уже вписана – место для фотографии пока пустое.
– Зайдешь в секретариат – напишешь заявление. – Константин Александрович мне ласково улыбается. – И сфотографируйся на удостоверение. Поздравляю со вступлением в ряды советских писателей!
Федин встает, жмет мне руку.
– Спасибо, конечно… – я ошарашен, но беру себя в руки. Из этой истории можно выжать больше. – Я правда вам благодарен и постараюсь оправдать доверие. Только вот насчет доклада…
– Что насчет доклада? – хмурится Федин.
– Я, наверное, откажусь.
– Что значит откажусь?! Все уже согласовано наверху!
– Не могу писать такой важный доклад в очереди в туалет в общежитии. Вы хоть представляете себе, что у нас сейчас в общежитии творится? Сессия же!
– Как это понимать? – Федин краснеет от гнева. – Мы и так пошли тебе навстречу со вступлением. У тебя даже книга еще не издана!
– Зато когда она выйдет – какой фурор произведет! – Я повышаю ставки в игре. – Не скажу что во всем мире, но у соседей точно. Краков – польский город. Последуют приглашения в Варшаву, выступления за рубежом. Иностранные журналисты обязательно спросят о моих жилищных условиях – я им что скажу?
– Ну ты и жук, Ру-усин! – секретарь Союза писателей достает из ящика стола какой-то список, просматривает его. – Ну, нет в Переделкине сейчас свободных писательских дач! Нет! Как только появится – первая твоя. Обещаю. С квартирой пока вообще помочь не могу. В Филях наш дом только еще строится, через год поговорим.
Я выхожу из правления Союза писателей с чувством глубокого удовлетворения. Хаоса в моей жизни становится чуть меньше. Определенности и порядка – чуть больше.
* * *
До 14 июля происходит несколько важных событий. Во-первых, выходит журнал «Новый мир». Переживаю вторую волну известности. Количество выступлений со стихами и чтениями резко возрастает. Приглашения поступают из Ленинграда, Новосибирска, Казани… Оля-пылесос не очень этим довольна – идет сессия, и организационная суета отвлекает ее от подготовки к экзаменам. Приходится задабривать девушку. Еду в очередной раз в ГУМ и покупаю изящные женские часики. Заодно приобретаю подарок и Вике – серебряные сережки с небольшими рубинами. Дамы счастливы и довольны. Но каждая по-своему. Селезнева бросается мне на шею, начинает целовать, и ритуал дарения заканчивается в постели. Быкова более сдержанна. Сильно краснеет, не знает, куда деть руку с часами. Судя по взглядам, что она на меня бросает, вариант «закончить в постели» тоже не исключен. И позу «наездница» Оля вполне могла бы освоить. Бесенята в глазах присутствуют.
Второе событие – посвящение в болиды сразу десяти участников клуба «Метеорит». Ребята разослали наши пьесы – некоторые даже не поленились найти домашние адреса худруков театров и выслать им мотивирующие телеграммы. Устав СПК утвержден на высшем уровне – я становлюсь председателем, Лева и Дима моими замами. Еду в Госбанк, открываю для клуба расчетный счет. В ВААПе мы оставляем доверенность на перевод средств на этот счет. Теперь никакой ОБХСС нас не прищучит. Грузинские деньги перепрятываем. Одной темной ночью банально закатываем их в консервные трехлитровые банки и зарываем на участке в Абабурове. Часть оставляем. Пора приобретать «Метеориту» автопарк.
После выхода журнала устраиваю для «Нового мира» банкет. Федин организует звонок в ЦДЛ, и там нам накрывают столы. Собирается сорок два сотрудника плюс Твардовский. От него у меня остается странное впечатление. Мрачный, неконтактный человек, погруженный в свои мысли. Поднимает первый тост за новое дарование, которое открыл журнал, после чего в застолье практически не участвует. Он болен чем-то?
Некоторые «новомирцы» в ходе застолья просят Твардовского почитать поэму «Теркин на том свете». Широкая публика ее не поняла и не приняла. Тем не менее Александр Трифонович сразу оживает, бодро читает финал. Слышны и автобиографичные ноты в творчестве:
Сотрудники явно знают, как подольститься к шефу – застолье оживает, набирает обороты. Завожу несколько полезных знакомств, договариваюсь о материале про клуб в следующий номер. После рекламы в «Известиях» СПК набирает обороты. У нас уже больше сотни заявок, каждая встреча в Абабурове собирает десятки людей. И это мы еще не всех приглашаем.
Сдвигается с мертвой точки и музыкальное творчество. В один из вечеров, намаявшись с письмами трудящихся, я приезжаю домой к Пахмутовой. Живут они с Добронравовым в обычной хрущевской пятиэтажке, в небольшой трешке. В гостиной стоит белый рояль, висят неплохие картины. В основном пейзажи.
Пахмутова – низенькая живая женщина. Сейчас ей около тридцати с небольшим лет. Александра Николаевна одета в простое платье в белый горошек, встречает меня радушно, с ходу пресекает мое желание немедленно приступить к работе – тащит на кухню и кормит обедом.
– Какой же ты молоденький! – умиляется композитор, пока я наворачиваю макароны с котлетой.
– Мне 24! – слегка обижаюсь я. – Я в армии служил, книга скоро выходит.
– Купила «Новый мир». – Пахмутова наливает мне чаю. – Первые главы «Города» очень хорошие, думаю, будет экранизация. Кстати, готовься – «Мгновения» вполне могут запросить в этот фильм.
– Это мы с вами решать будем, – мотаю головой я, надеясь, что песня все-таки попадет в сериал Лиозновой. Хотя история, возможно, уже свернула с наезженной колеи.
– Чиновники, Леша, будут решать, чиновники. – Композитор тяжело вздыхает. – Партия сказала «надо» – композиторы ответили «есть». Так было и так будет.
Да… Надо мне и дальше укреплять дружбу с Фурцевой-младшей. Иначе у Лиозновой не получится снять ее шедевр – «Семнадцать мгновений весны». Да и не только у Лиозновой. А как укреплять? После музея Васнецова Света оставила мне свой номер телефона, просила звонить. Один раз вечером ей набрал – трубку сняла Фурцева-старшая и опять мне устроила выволочку. Жестко попросила больше не беспокоить. Я бросил трубку. Караулить Свету в универе? Так у меня практика и дел – выше крыши. Да и гордость не позволяет. А еще чувство вины перед Викой. Успокаиваю совесть только тем, что все для дела. Прямо «Все для фронта, все для Победы!».
– Чего нос повесил? – Пахмутова мне тепло улыбнулась. – Не беспокойся, у нас все получится. Пошли творить.
Ну, мы и пошли. Композитор села за рояль, наиграла мне несколько вариантов композиций к «Мгновениям». Все это было очень далеко от оригинальной мелодии. Так что как ни хотелось, но пришлось вступать в дело и мне. Промычал, как мог, песню из своего времени. Пахмутова в ответ удивленно на меня посмотрела.
– У тебя есть музыкальное образование?
– Нет.
– Откуда тогда мелодия? Я слышу за словами тональность си минор! – композитор быстро записала ноты и проиграла первые аккорды. Очень похоже!
– Это потрясающе! Леша, тебе учиться надо.
– Я как бы и так учусь… на журфаке.
– Какой журфак?! Тебе музыкой надо заниматься. Хочешь, я тебя поучу?
Угу. А потом я как Кобзон с помертвевшим лицом буду стоять на сцене и петь Брежневу и Ко на правительственных концертах. В то время как страна будет катиться в пропасть. Спасибо, не надо. СЛОВО в голове согласно взвыло! Вот и высшие силы со мной согласны.
– Александра Николаевна, я подумаю, хорошо? А пока давайте работать.
Москва, Лубянка, Второе главное управление КГБ СССР
Задание, которое получил лейтенант Алексей Москвин, его полностью обескуражило. Где КГБ, а где спекулянт, у которого налетчики из дома украли деньги и ценности. Пусть даже очень большие деньги. Непонятно. Но Алексею, хоть он и был молодым сотрудником, упорства и настойчивости не занимать. И вот, поработав над заданием несколько дней, он шел по управлению в кабинет своего начальника, полковника Измайлова Юрия Борисовича. Полковник в ВГУ возглавлял отделение, которое занималось экономическими преступлениями, угрожавшими безопасности государства. Именно Измайлов поймал и посадил Рокотова, а также еще с десяток крупных теневых воротил.
Зайдя в нужный кабинет, лейтенант хотел как положено доложиться, но шеф, читая какой-то материал, жестом указал ему на стул напротив своего стола. Юрий Борисович внешне меньше всего подходил на роль руководителя отдела такого всемогущественного ведомства, как КГБ. Роста он был среднего, в очках и в постоянном костюме-тройке, напоминая скорее профессора университета, чем чекиста. Но то, что этот «профессор» выбивал сто очков из десяти выстрелов практически из любого пистолета, а на борцовском ковре надо было очень хорошо постараться, чтобы не оказаться на лопатках через пару минут после начала поединка с ним, знали немногие.
Полковник закончил читать документы, убрал бумаги в сейф.
– Ну, Алексей, чем порадуешь? – спросил Юрий Борисович.
Надо отдельно сказать, что вот в таких разговорах полковник просил не чиниться, оставить звания для других случаев. Это помогало в работе.
Лейтенант открыл папку и протянул своему начальнику несколько листов машинописного текста. Ознакомившись с материалом, Юрий Борисович откинулся на спинку кресла.
– Ну, значит, советская малина?..
– Советская малина врагу сказала «нет»! – подыграл своему шефу лейтенант.
– Не удивлен. Петрович вор со стажем, битый, осторожный. Его какой-то там малявой не удивишь. Значит, решили по гостиницам и камерам хранения пройтись. Логично и правильно.
– Юрий Борисович! А может быть, нам самим такой вот рейд устроить и деньги найти? – затаив дыхание, спросил Алексей.
– Ты знаешь, а ведь это совсем не трудно сделать, и я уверен, что если чемоданы в камерах хранения, то через час-полтора они тут в кабинете стоять будут.
– Значит, я сейчас собираю группу, и по вокзалам… – обрадовался лейтенант.
– Нет, Алеша. Никого мы собирать не будем. Ты вот ответь мне на два вопроса. Первый: что ты, найдя эти деньги, с ними собираешься делать?
– Как что, товарищ полковник! Отдать в казну государства. А оно знает, как такими средствами распорядиться. Дом какой-нибудь построит или завод.
– Правильно… А еще какой-нибудь братской компартии деньгами поможет. Все верно. Теперь второй вопрос: зачем спекулянту этому, Кацо, такие деньги?
– Как зачем? Квартиру большую купить, дачу, машину… – Алексей задумался. – По ресторанам погулять с девушками легкого поведения.
– Ну да… Как много девушек хороших, а тянет что-то на плохих… Все? Фантазия иссякла? – спросил полковник и, дождавшись кивка лейтенанта, сказал: – Тогда двести.
– Что «двести»? – удивился Алексей.
– Тысяч рублей на все про все и еще внукам останется. А как нам известно, взято было около миллиона. Хочешь еще более интересную информацию? Таких вот миллионов за последнее время в сторону исторической родины этого Кацо ушел не один десяток. И есть данные, что оседали они у Мжаванадзе. Не у самого, конечно, а у его подчиненных. Не знаешь, зачем?
– Нет. Но предположить можно. – Теперь Алексей стал догадываться, почему их подразделению поручили разобраться с деньгами.
– Предположения начальству, – полковник поднял глаза к потолку, – докладывать вредно. Ему нужны только факты, и факты документально подтвержденные. У нас практически ведь все было готово, и эти деньги, которые украли, стали бы последней каплей в деле Мжаванадзе… Я бы брал папочку и шел напрямую к Банникову, а может, и к Семичастному. Теперь же ситуация осложнилась. Что мне скажет Захаров? Правильно, даже думать не моги разрабатывать кандидата в члены ЦК. У нас и так тут пожар с этими военными преступниками, весь Комитет лихорадит, а ты такое дерьмо притаскиваешь на первого человека Грузинской ССР.
– И что делать теперь?
– Искать, дорогой коллега. А отыскав, не трогать, а очень оперативно дать знать близким Кацо, где деньги. Ну а дальше дело техники.
– А если воры сами первыми деньги найдут?
– Возможно. Значит, по вокзалам и гостиницам надо пустить слух, что опера камеры хранения пасут. Те тогда туда не сунутся.
– С теми, кто эти деньги у Кацо взял, что делать? – лейтенант достал записную книжку, начал черкать в ней ручкой.
– Интересный вопрос. Но их еще найти надо. Ну, а если повезет – привлечь людей из «пятерки» и установить за ними слежку.
– Зачем, Юрий Борисович?
– Ну, вот смотри. Кацо у нас под колпаком был? Был. Поверь, что не только у нас. Там еще ребята с Петровки тоже рядом ходили. И что? Две серьезные конторы банально прошляпили, как кто-то третий разрабатывал подходы к этой квартире.
– Может, просто так, наудачу получилось?
– Точно! Шли три парня по улице. Ведь известно, что их трое было? Из малявы? Известно. И вот один говорит своим друзьям: – Ребят, а не хотите денег? – Те, конечно, не отказываются. И ребята так удачно заходят в нужный двор, в нужный подъезд нужного дома. Поднимаются на правильный этаж, ломятся в правильную квартиру, глушат двоих не самых хилых граждан и через три часа с чемоданами, полными денег, спокойно растворяются на просторах Москвы. Удачно все сложилось, правда?
Лейтенант сидел, опустив глаза.
– Ты, Алексей, не расстраивайся. Тут чувствуется серьезная подготовка. Меня даже не сами эти парни интересуют, а тот, кто их таким фокусам обучил. Вот с этим «тренером» я бы очень вдумчиво пообщался. Кстати, что у нас по гражданам, живущим не по средствам? Молодежь меня интересует.
Лейтенант достал из папки еще несколько машинописных листов. Полковник углубился в чтение.
– А почему возле этой фамилии большой знак вопроса?
– Так это студент, которого Петрович просил поизучать. Он же поэт и писатель…
– Ну и какие к нему вопросы?
– Да вопросы больше не к нему. Хотя деньгами последнее время швыряется красиво.
– А к кому тогда?
– Вы понимаете, Юрий Борисович, когда я материалы на этого поэта запрашивал, мне очень четко и недвусмысленно сказали, что Русин находится под генералом Мезенцевым. И да. Он у нас на Лубянке был дважды. Первый раз его «семерка» у иностранной журналистки поймала. Второй раз с ним Семичастный встречался. Насчет его романа «Город не должен умереть».
– Да, да, читал первые главы в «Новом мире», – задумчиво произнес полковник, вращая пальцами ручку по столешнице, словно рулетку.
– А тут интересная игра вырисовывается. Ты знаешь, что Захаров терпеть не может Мезенцева? Ему его в замы в Президиуме навязали, после скандала с Семичастным…
Измайлов размышлял. На его широком лбу собрались морщины, глаза застыли, уставившись в одну точку.
– …Этот Русин, я смотрю, тот еще пострел – везде поспел. И у воров засветился, и у нас. Значит, так. Поэта этого в разработку. Дело оперативной разработки мне на подпись. Срочно. И напиши рапорт.
– Что в рапорте писать? – ручка лейтенанта опять замелькала в записной книжке.
– Мне тебя учить? По сообщениям агента Тихого, внедренного в банду вора в законе Хмурого. И дальше как обычно.
– А как же Мезенцев?
– Мы его через Захарова обойдем. Лично запишусь на прием. Имей в виду, работать надо будет крайне осторожно. Если будут материалы, то докладывать мне сразу…
В этот момент полковник Юрий Борисович Измайлов меньше всего походил на профессора университета.