Глава 10
Мы колесим, ища покой,по странам и векам,но всюду возим за собойсвой собственный вулкан.
– Надо выпить! Срочно. – Света быстро идет по большому залу в рыцарском стиле – камин, оружие на стенах… Мельком вижу группы людей в костюмах и смокингах, блеск орденов… И здесь я – такой весь в милитари, с беретом, небрежно засунутым под мягкий погон на левом плече.
– А тебе можно? Ты же кормишь ребенка грудью.
– Сцежу вечером, – краснеет девушка.
Псевдоготика в следующем зале сменяется ампиром. Дальше идут арабские и китайские мотивы. Сплошная эклектика. Да… Кучеряво жила русская буржуазия перед революцией. А ведь Морозовы этим революционерам деньги подкидывали. Видимо, хотели на двух стульях усидеть. Не получилось. Неблагодарные большевики всех пустили под нож.
В одном из залов установлена барная стойка, возле которой отирается несколько людей. Светлана смело проходит мимо очереди, жестом подзывает бармена в черной жилетке.
– Что угодно? – по-старорежимному спрашивает молодой парень.
– Мне шампанского бокал, полусладкого. А моему спутнику… – Фурцева-младшая оборачивается ко мне. – Леш, ты что будешь?
Небольшая очередь удивленно разглядывает даже не нас, а конкретно меня, но дисциплинированно молчит. Судя по костюмам – иностранцев тут нет, одни советские чиновники.
– А что есть? – Я делаю шаг к стойке.
– Все есть. Водка, виски, мартини, вина разные – белые, красные, розовые…
– Бокал мартини с тоником.
Пока бармен наливает, Света, ничуть не стесняясь окружающих, начинает расспрашивать меня про одежду, ставя меня этим в неловкое положение. «А это что? А это откуда?» Вся очередь с интересом греет уши. Чувствую себя очень некомфортно. Фабрикантов Морозовых давно уже нет, а вот барские замашки нашей элиты продолжают процветать в их особняке.
Получив свои бокалы, мы начинаем не спеша прохаживаться по залам. Фурцева-младшая знакомит меня с какими-то иностранными дипломатами, немецкими деятелями культуры, чьи фамилии мне ничего не говорят. Прокалывать память я опасаюсь – а ну как потеряю сознание или пойдет кровь из носа? Разговоры в компаниях незнакомых людей не складываются – все пялятся на меня, словно на ряженую мартышку, и разговоры крутятся лишь вокруг моей одежды. Каждый пытается узнать, что это за новая мода и почему у меня рядом с комсомольским приколот необычный значок с изображением метеорита. Приходится рассказывать всем о поэзии, но это мало интересует иностранцев, да и наших чиновников.
Тем временем подходит черед официальной части. В Рыцарском зале Фурцева-старшая толкает речь про дружбу между СССР и ГДР, после чего с ответным словом выступает немецкий посол. Все вежливо хлопают.
Потом мы продолжаем наше дефиле по особняку. Я с удовольствием рассматриваю лепнину, фрески и потрясающие камины. Когда еще попадешь в этот закрытый для простых граждан памятник архитектуры? Света ведет со мной тонкий разговор, напирая на тему культуры.
– А вот рядом с Третьяковкой открыли музей-квартиру Васнецова. Мама помогала, пробивала все разрешения. Как бы я хотела туда сходить!
Очень толстый намек. Тихонько вздыхаю, понимая, что отвертеться мне не удастся.
– Я тоже…
– Ой, а давай вместе сходим! В это воскресенье.
– Давай, – нехотя соглашаюсь я.
Вдруг сзади раздается рокочущий мужской голос:
– Это он?
– Да. – Женский голос узнаю, это Фурцева-старшая.
Поворачиваюсь. Действительно, министр собственной персоной. И две свиты. Во главе второй… Ну, здравствуйте, дорогой Леонид Ильич! Бровастый Брежнев с интересом меня рассматривает. Будущий генсек одет в импортный двубортный костюм и белоснежную рубашку со стильным синим галстуком, он подтянут и даже слегка загорел. Понятно, что с Хрущевым мотался по Египтам. Какой же он все-таки молодой сейчас. А в моей памяти Брежнев навсегда остался старым, больным человеком с усталым взглядом. Мумией. Но не сегодня.
– Орел! Это ведь что-то кубинское? – И все-таки Брежнев очень обаятельный человек. Искренняя улыбка, внимательные глаза. Он, безусловно, умеет очаровывать своих собеседников. Но сейчас его флюиды направлены на мать и дочь Фурцевых, а я пока прохожу у него по разряду цирковой диковинки.
– Светочка, как ты похорошела! Красавица – вся в маму. – Ильич сыплет комплиментами, даже не дожидаясь моего ответа на заданный им вопрос.
– Да, новый кубинский стиль милитари. – Я беру Фурцеву-младшую под руку, и на меня наконец обращают внимание. Мать показательно хмурится, глядя, на Свету, но та, лишь мстительно улыбаясь, прижимается ко мне. Семейный скандальчик на почве дочкиного непослушания! А вот не надо было давить на нее и пихать в династический брак с Козловым.
– Я тоже люблю поэзию, – поощряюще улыбается Брежнев. Он моментально улавливает напряжение, возникшее между мамой и дочкой, и старается их отвлечь. – Почитаешь нам что-нибудь?
Стихи Брежнев не просто любит, а даже может, выпив в дружеской компании, встать на стул и декламировать их с выражением. Блок, Маяковский, Есенин – вот кумиры Леонида Ильича.
– Почитаю, отчего же не почитать, – соглашаюсь я. – Но сначала предлагаю обсудить одну давно назревшую и перезревшую проблему.
Все в удивлении смотрят на меня.
– Какую проблему? – А вот Брежнева, кажется, ничем не проймешь. – Говори. Тут сразу и второй секретарь ЦК, и министр культуры к твоим услугам.
Окружающие льстиво улыбаются его шутке, Фурцева неприязненно поджимает губы.
– Проблему с советским гимном.
Я спокойно смотрю в глаза Брежневу. Потом перевожу взгляд на министра. Света обеспокоенно сжимает мой локоть.
– А что не так с советским гимном? – Теперь уже и сам Ильич напрягается. Оглядывается. Кроме советских чиновников вокруг стоят иностранцы. Я узнаю боливийского посла, американского военного атташе. Всем, судя по их лицам, интересно, чем закончится наш разговор.
– Он исполняется без слов. Это непорядок.
– У гимна есть слова! – возражает мне Фурцева. – Просто Никита Сергеевич не очень… – Министр мнется, силясь подобрать нейтральные слова, и тоже оглядывается, – хорошо относится к некоторым формулировкам…
Брежнев согласно кивает.
– Так это же легко поправить, – я изображаю искреннее удивление. – Хотите, я прямо сейчас это сделаю?
Михалкову придется слегка подвинуться. Мне кровь из носу надо произвести впечатление и на Фурцеву, и на Брежнева.
Они переглядываются, Ильич пожимает плечами.
– Ну, допустим. – Брежнев припоминает в уме текст гимна и кидает мне пробный шар.
– Мы в войне уже победили, – поясняет он окружающим, и в первую очередь иностранцам. – Хотелось бы услышать более мирный вариант.
– Пожалуйста, – вежливо отвечаю я и делаю вид, что на секунду задумываюсь.
На меня смотрят круглыми глазами – неужели это действительно так легко?
– Очень… очень… – Фурцева пытается подобрать слова, – точно получилось! И ярко. Ну, хорошо. А… – тут министр мнется, потом решается: – «Нас вырастил Сталин – на верность народу»?
Хрущев ненавидит Сталина. И дело не в XX съезде и разоблачении культа личности. Все это стало лишь финальным этапом сведения счетов. Сталин приказал расстрелять старшего сына Никиты – Леонида. Тот в Великую Отечественную войну служил пилотом и сел на вынужденную в финском тылу. Разумеется, был схвачен и помещен в концлагерь. Там его склонили к сотрудничеству. Но, в отличие от сына Сталина – Якова, – парня сумел выкрасть и доставить в Союз НКВД. Сталину доложили, что Леонид не сел на вынужденную, а дезертировал. Коба отдал приказ о расстреле. Хрущев валялся в ногах вождя народов, пытался вымолить родную кровь, но впустую. Сталин лишь сказал: «Своего сына не пощадил, а твоего тем более». Стоит ли удивляться, что Хрущев искренне ненавидел усатого вождя и, как только тот умер, почти сразу начал сводить с ним счеты. Выкинул тело из Мавзолея, устроил XX съезд…
Все эти мысли мгновенно промелькнули у меня в голове. Вокруг собирается уже прилично людей, все ждут. Стоит полная тишина.
– Это тоже не трудно изменить, – я пожимаю плечами. – Может быть, так?
– Екатерина Алексеевна, – Брежнев, обращаясь к Фурцевой, разводит руками. – Это же отлично звучит!
– Согласна. Но Никита Сергеевич еще и про «подлых захватчиков» просил поменять. – Министр поворачивается к иностранцам, поясняя для них: – В 55-м году мы уже объявляли негласный конкурс на гимн, но дело так ничем и не закончилось.
– Про подлых захватчиков можно переделать следующим образом, – вмешиваюсь я в ее объяснения.
– Мне очень нравится! – первая откликается Светлана. – И про красное знамя Леша к месту упомянул.
– Молодец! – хлопает меня по плечу Брежнев, жмет руку. – Напечатай новый текст гимна и пришли его на мое имя к нам в ЦК. Думаю, Екатерина Алексеевна не будет против. И если Никите Сергеевичу понравятся слова и их утвердят – за нами не заржавеет. Полезное дело, Русин, сделаем.
Ага, фамилию мою уже запомнил. Первый шаг есть.
– Можно будет прочитать новые слова в нашем Советском патриотическом клубе? – закидываю я удочку. Надо еще все согласовать с Михалковым, но как это сделать – я пока представляю слабо.
– Что за клуб такой?
– Объединение молодых поэтов. Называется «Метеорит».
– Почему бы и нет? – пожимает плечами Брежнев. – Я, может, и сам к вам как-нибудь загляну, послушаю стихи. Позовете в гости?
– Конечно, Леонид Ильич!
Вот так просто и без затей происходит легализация клуба. После того как Фурцева-старшая ушла провожать Брежнева, со мной резко захотели познакомиться все окружающие. Послы, атташе, советские чиновники… Кто только не подходил с теплыми словами. Поступило даже два приглашения на дипломатические рауты. От боливийского посла и, да, от Блэка. Последний был очень настойчив. Пришлось согласиться. Благо в «семерке» меня теперь знают и хватать на выходе из американского посольства, надеюсь, будут аккуратно. Бок-то еще болит!
* * *
Следующая пара дней проходит в лихорадочной работе. Надо ковать железо – пока горячо. Я печатаю слова гимна, а заодно и устав СПК «Метеорит». После редакции приезжаю в министерство культуры. Пускать меня не хотят, но звонок в приемную Фурцевой с проходной решает вопрос. Секретарь уже в курсе всей истории, и я попадаю к министру на прием. Пока жду, слышу шепот двух мужчин министерского вида, сидящих на соседних стульях. «…Овощи тоже мясо…» Один из мужчин еле сдерживает смех. Краснеет, вытирает глаза платком. Ясно. Анекдот про «овощей из ЦК» пошел в массы. Отлично!
Наконец меня пропускают в кабинет Фурцевой. Выглядит он очень по-женски. Красивые красные шторы, цветы, несколько картин на стенах.
Отдаю бумаги, жду, пока «Екатерина Великая» все просмотрит и поставит визу в правом углу.
Размашистым росчерком красной ручки дело не заканчивается.
– Алексей, я не одобряю вашей дружбы со Светланой. – Фурцева хмурится, складывает ровно документы.
– Почему?
– Она молодая неопытная девушка и явно тобой увлеклась.
– Света же замужем, – пожимаю плечами я.
– Их брак с Козловым… – министр мнется, пытаясь подобрать нейтральное слово. – Он почти распался. Они не живут вместе, и Светлана подумывает о разводе.
Вот оно как… Мне с ходу выдают «тайны мадридского двора». К чему бы это?
– Я тебе рассказываю это потому, что моя дочь сейчас в очень уязвимом положении. Ей трудно. Маленький ребенок требует много забот. Учеба еще… И ей не на кого опереться. Я имею в виду мужчину.
– Чего вы от меня хотите? – Пора расставить точки над «i».
– Прости, но ты явно не тот человек, на которого она может опереться в жизни. Я навела о тебе справки. Студент, сирота, без кола и двора – что ты можешь ей дать?.. А я тянуть тебя не собираюсь. Пробивать для вас квартиры, машины, заграничные поездки…
Очень резко и до беспардонности прямолинейно – не ожидал такого от этой женщины. Мне неприятно и обидно слышать это из ее уст, но я сдерживаюсь, чтобы не нахамить Фурцевой.
– Спасибо за откровенность, Екатерина Алексеевна. – Забираю свои документы с ее стола. – Но я как-нибудь и сам справлюсь. Без вас.
Поворачиваюсь, чтобы уйти, но Фурцева встает из-за стола, подходит ближе.
– Обиделся? – Она мягко забирает у меня из рук устав и гимн. – Но разве я не права? Оставь бумаги, я их сама с курьером в ЦК отправлю.
– На обиженных воду возят. А свою личную жизнь я буду устраивать без ваших советов. Понравится мне Светлана – начнем с ней встречаться. И вашего разрешения спрашивать не стану. Не понравится… Найду еще кого-нибудь.
– Русин, пойми! Света тебе не пара, вы слишком разные!
Чувствую себя сейчас в шкуре Димона, которому Рус рассказывает, что Юлечка ему не подходит. Сразу хочется пойти на принцип.
– До свидания, Екатерина Алексеевна, – я предельно вежлив, хотя внутри все кипит.
– Русин, я тебя еще не отпускала!
В ответ громко хлопаю дверью. В приемной все смотрят на меня в удивлении. Явно слышали последнюю фразу министра и оценили мое демонстративное неповиновение ей. Чувствую, давненько Фурцеву никто не ставил на место.
* * *
Сразу после приема у министра мы с Димоном и Левой едем в Абабурово. Любовь Андреевна в присутствии дяди Изи передает нам дом и ключи от него. Хозяйка пишет расписку, снимаем показания счетчиков. Еще раз проходим по всем комнатам, участку. Деньги за два месяца уже отданы через маклера, дядя Изя взял сверху 10 %. По-божески. Договариваемся через два месяца еще раз встретиться у нотариуса и оформить сделку купли-продажи. Цена тоже уже оговорена, поэтому все проходит быстро.
Тут же, без раскачки, я устраиваю совещание в холле. Димон для прикола разжигает камин – посмотреть тягу. С трубой все в порядке, чистить не надо. Мы рассаживаемся в креслах, я протягиваю ребятам три рукописи.
– Завтра едем в ВААП, регистрировать нашу Лениниану…
Лева первый успевает просмотреть пьесы.
– Глазам не могу поверить. И правда очень хорошо написано. Есть персонажи для мужских ролей, для женских, молодые и возрастные… Режиссеры будут довольны – вся труппа задействована.
– Я не писал пьесу, – бычится Кузнецов. – Почему тут моя фамилия?
– Дима, мы это уже обсуждали, – я подталкиваю кочергой полено в огонь. – Через пару недель клуб будет зарегистрирован. Устав Фурцева уже подписала.
– Не зря, значит, мы орали «Русин», – усмехается Коган.
– Не зря. Клубу нужны легальные деньги. Если я все зарегистрирую на себя – это будет подозрительно. Поэтому завтра, после экзамена – у вас же экзамен в десять? – Дождавшись дружного кивка, я продолжаю: – Мы едем в ВААП. После чего собираем «метеоритов». Раздаем пьесы.
– Зачем? – интересуется Димон.
Затем, что пора эту реальность познакомить с новым рекламным подходом. Под названием массовый спам.
– Ребята добывают бумагу, делают копии пьес на машинках. Ищут адреса театров, фамилии режиссеров и в качестве экзамена рассылают. Сколько у нас уже желающих вступить в клуб?
– Тринадцать человек. – Коган достает записную книжку. – Это без Индустрия и Сидоренко. Первого ты принял, второго я – он же уже выполнил свое задание.
– Правильно сделал. Итого одиннадцать. Каждому по пять театров… Нормально получается.
– На самом деле желающих больше. – Лева перелистывает книжку. – Но большей частью «теоретиков».
– Это что значит? – Кузнецов подкидывает несколько поленьев в камин.
– Хотят «в теории», – поясняет Коган. – А как только дело доходит до задания…
– Ничего страшного, – я встаю, заглядываю в буфет. Пусто. Любовь Андреевна все вывезла. Хорошо, что удалось договориться насчет мебели. А то бы совсем бедовали. – Как только примем первых «метеоритов» – дальше валом повалят. Они же нам начнут делать рекламу.
– Буржуазный подход, – хмыкнул Кузнецов. – Но смысл понятен. Фурцева поможет с пьесами?
Их-то как раз с ней я и не обсуждал. Очень сомневаюсь, что она теперь захочет вписываться в эту историю. А значит, что? Надо развивать отношения со Светой. Дочери точно не откажет.
– Поможет, – я тяжело вздыхаю. – Знакомство прошло на высшем уровне. Даже с Брежневым поручкались. Хочет взглянуть на наш клуб.
– Да… – Коган растерянно протирает очки. – Все как-то очень серьезно завертелось. У тебя есть какой-то план?
– Лева, у меня всегда есть план. Даже два, – говорю уверенным тоном. – Основной и запасной.
– И какой же запасной? – интересуется Кузнецов.
– Покупаем билеты на морской круиз Одесса – Бомбей. На шесть человек.
– Почему на шесть? – удивляется Лева.
– Потому что с нами плывут Вика, Юля и… специальный приз для тебя… Лена. Я договорюсь.
Мы улыбаемся.
– Рядом с Мальдивскими островами, ночью, спускаем спасательную шлюпку и уплываем. Живем на райском острове, плаваем и ныряем с черепахами и скатами, едим авокадо и манго, ведем жизнь робинзонов.
– Вчерне годится, – смеется Димон. Коган ему вторит.
– Я, кстати, Юльку уже того, почти отбил у мгимошника. – Кузнецов смотрит на Леву. – Организуешь мне комнату Лебинзона?
– Зачем тебе аспирантская однушка в общаге? – удивляюсь я, обвожу руками гостиную. – Приводи прямо сюда!
Коган согласно кивает, Дима счастливо улыбается.
– Спасибо, парни! За мной не заржавеет.
* * *
Регистрация пьес в ВААПе проходит ровно – мы попадаем к разным специалистам в литературном отделе, и «лениниана» не вызывает подозрений. Встреча с «метеоритами» также оставляет позитивные впечатления. В четверг вечером мы собираем молодежь в Абабурова на шашлык. Лева достает на Дорогомиловском рынке отличную свинину, Димон покупает овощи и картошку. Мне же остается только показать класс, грамотно замариновав мясо. Удается организовать и музон – из «конспиративной» квартиры привожу на дачу «Грюндиг», врубаю твист фоном к встрече. Не очень патриотично, зато бодро и весело. Встреча больше походит на вечеринку. Приходят Вика с Юлей, а также три новые девчонки-первокурсницы. Вокруг них сразу начинается круговорот парней-«метеоритов». Мою речь о правилах клуба и экзамене слушают вполуха – всем хочется танцевать.
– А мне можно значок? – Вика мило краснеет, разглядывая блестящую комету у меня на груди.
– Где мои мозги?! – Я достаю из кармана метеорит, цепляю его на блузку девушки. – Носи на здоровье, любовь моя!
Принятие в клуб сопровождается нежным поцелуем на виду у всех. Ребята даже перестают танцевать, разглядывая нашу пару. Потом взрываются одобрительными криками.
Шашлык уже готов, начинаю раскладывать по тарелкам. Их я тоже привез с Таганки, как и столовые приборы. Мясо получилось – объедение! Сочное, тающее во рту, с хрустящей корочкой.
– Русин, да ты хорошим мужем будешь! – опять провоцирует Юленька.
– Все места заняты, – смеется Вика в ответ, показывая язык.
Вечер заканчивается чтением стихов у костра на улице. Поэзия «метеоритов» по большей части ужасна. Рифмы а-ля «любовь – морковь» и «пакля – шмакля», отсутствие хоть каких-нибудь идей. Впрочем, это не страшно и поправимо. Главное, что у ребят глаза горят.
4 июня 1964 года, четверг
Москва, Кремль
Собирались молча. По очереди поднялись лифтом наверх. Прошли через небольшой сквозной зал-приемную, полный людей. Открыли дверь в главный кабинет страны. Здесь Сталин когда-то вершил судьбы мира и страны, а теперь проходили заседания Президиума.
Справа высокие окна, выходящие на Красную площадь, полностью закрытые тяжелыми шторами из белого плотного шелка. Слева в углу – большой письменный стол. На нем чернильный прибор, книги, бумаги, пачка отточенных черных карандашей. Несколько пепельниц и графинов с водой.
Все вошли в кабинет, начали рассаживаться за столом заседаний. Председательское кресло занял мрачный Хрущев. Загоревший Никита Сергеевич единственный был одет в черные брюки, украинскую косоворотку, поверх которой накинут легкий светлый пиджак. Все остальные члены Президиума были в официальных темных костюмах и галстуках.
Рассаживались по негласному ранжиру. Справа от Хрущева сел Анастас Микоян, сразу положил перед собой на стол стопку бумаги и несколько карандашей. Место слева занял Геннадий Воронов. Этот вытащил из портфеля английскую газету Evening Standard с отчеркнутым красным статьей. Рядом лег машинописный перевод. Подгорный и Полянский сели рядом, начали перешептываться. Отдельной группой за столом разместились Брежнев, Суслов, Кириленко и Шверник.
– Где у нас Косыгин? – спросил Хрущев, адресуясь к Брежневу.
– В командировке в Чехословакии. – Леонид Ильич посмотрел на пару Подгорный – Полянский. Те ему незаметно кивнули.
Массивные напольные часы тихонько пробили четыре часа дня.
– А Фрол Романович?
– Товарищ Козлов все еще в больнице, Никита Сергеевич. – Брежнев тяжело вздохнул. – Врачи не говорят ничего определенного.
– Кто будет докладывать? – Хрущев посмотрел на Микояна. – Анастас, может, ты?
Единственный армянин в Президиуме кивнул и вопросительно посмотрел на Воронова. Тот молча подвинул к Микояну газету с переводом.
– Товарищи! Внеочередное заседание Президиума посвящено скандалу, который принимает формы международного. Мы уже получили телеграммы и звонки от правительств Израиля, Франции, Англии…
– Да плевать на этих евреев, – взрывается Хрущев. – Какой пидорас в Комитете додумался скрывать военных преступников?! Семичастный? Эта журналистка Стюарт лично его обвиняет!
– Никита Сергеевич, – рассудительно произнес Воронов. – А есть ли вообще эти пособники фашистов?
– И правда, выдумали все западные журналисты, – поддержал Брежнев. – Им не впервой. Лишь бы очернить Владимира Ефимовича.
– Англичанка гадит, – согласился Подгорный. Взял в руку сигарету, помял. Но закурить не осмелился – первый секретарь не терпел рядом с собой табачного дыма.
– Есть пособники. Есть. Я послал главу своей охраны полковника Литовченко проверить информацию по Юхновскому – Лютому. Он был на Грановского, час назад отзвонился. – Хрущев покраснел, зло ударил кулаком по столу. – Сука какая, прятался у нас под самым носом. Все правда в статье – и член КПСС он, и на митингах выступает… Литовченко опознал его по фотографии из архивов, аккуратно порасспрашивал соседей.
– Надо брать, – вздохнул Воронов. – Остальных тоже. Ох, буза будет…
– А кто брать будет? – первый секретарь ЦК резко повернулся влево. – Ты? Или он?
Хрущев ткнул указательным пальцем в Брежнева.
– Комитет, наверное, – растерянно произнес Воронов.
– А почему раньше не взял? Где там Семичастный?
– В приемной ждет. – Микоян написал фамилию председателя КГБ на листке, обвел ее кружком и поставил знак вопроса. Потом еще один.
– Надо бы провести расследование, – осторожно произнес Брежнев. – Но мы не должны ставить под сомнение верность Владимира Ефимовича делу партии.
– А Пеньковский? – завелся Микоян. – Тоже был верным делу партии, клеймо ставить некуда!
Заседание Президиума тут же превратилось в обыкновенную свару. Соратники начали припоминать друг другу старые грехи, переругиваться.
– Тихо! – Хрущев еще раз стукнул кулаком по столу. – Вы не бабы на рынке. Значица так. Семичастного на время следствия от должности отстранить. Расследование проведет товарищ Микоян. Анастас, ты не против?
Дождавшись кивка Микояна, Хрущев продолжил:
– Голосовать будем? Вижу, все за. Анастас, езжай прямо сейчас на Лубянку. Можешь использовать людей полковника Литовченко. Завтра мне доложи все подробно. Кто журналистку курировал от ВГУ, были ли контакты с Семичастным…
– Подождите. А кого вместо Владимира назначить врио Председателя на период расследования? – поинтересовался Микоян. – Я соберу заодно коллегию на Лубянке.
Хрущев обвел взглядом присутствующих. Члены Президиума уткнулись носом в стол, делая вид, что записывают. Один лишь Брежнев упрямо смотрел на первого секретаря.
– Надо назначать одного из замов, – Леонид Ильич постучал ручкой по зеленой скатерти, – генерал-лейтенантов Захарова или Банникова.
– Сергей Георгиевич у нас возглавлял ВГУ, контрразведчик, – проговорил Хрущев задумчиво. – Захаров руководил «девяткой», охраной первых лиц государства… ВГУ с журналисткой обосралось, пусть будет Захаров. А замом к нему этого, из третьего главка… Мезенцева!
И вот еще что. Надо поручить ПГУ узнать все про эту Глорию Стюарт. Пять лет она прожила в Союзе, какая-то наша сволочь ведь передала ей данные по преступникам?! Пусть землю роют – но узнают. В Англии теперь будет тяжелее с ней работать, но возможности все равно есть. Пусть хотя бы достанут этот список из двадцати двух фамилий.
– А что с этими фашистами делать? – осторожно поинтересовался Брежнев, кивнув на газету. – Ну, которые упомянуты в статье. Сейчас голоса начнут визжать – а вдруг они слушают? Сбегут.
– Не дурнее тебя, Леня, – устало усмехнулся Хрущев. – Я уже позвонил Тикунову. Сегодня МООП их всех возьмет. Операции уже готовятся. Ну что, все? Зовите Семичастного, послушаем его.
* * *
В конце недели я постепенно начинаю возвращаться к привычной активной жизни. Сначала осторожно встречаюсь с Диком Флетчером – главой московского корпункта Evening Standard. Его явно пасет «семерка», даже не скрывается. Что называется, «в открытую». Видимо, намекают, что теперь он тут фигура нежелательная. Я дожидаюсь его в подъезде по адресу, который мне дала Глория. Сначала он сильно пугается, бледнеет. Но тут же берет себя в руки. Я просто молча протягиваю ему конверт.
Дик изучает содержимое, также молча мне кивает. Так и не сказав друг другу ни слова, мы расходимся. Один из «семерочников» по инструкции увязывается за мной, но я, надвинув глубоко кепку, с большим трудом стряхиваю его с хвоста в метро. Чувствую при этом себя эдаким вирусом, который организм страны отторгает своим иммунитетом. Ведь комитетские топтуны – это почти лейкоциты.
И сразу еду на выступление. Оля уже не может откладывать мои творческие вечера – читаю стихи в МИСИ, в 1-м Меде. Проходит несколько дебютов по предприятиям. В том числе на ЗИЛе. Где работает… да, мой отец.
Нахожу его всклокоченную шевелюру в толпе после своего выступления. Оно происходит в пересменок, прямо на территории цеха. Подхожу, знакомлюсь.
– Денис Андреевич, – с волнением жму руку молодому отцу. – Я журналистом в «Известиях» работаю… Мне вас порекомендовали как специалиста по автомобилям.
– Есть такое, – папа приглаживает волосы, улыбается в усы. – А кто посоветовал?
Вокруг нас собирается кружок заинтересованных рабочих.
– Знакомые в газете, – соскакиваю со скользкой темы я. – Можно взять у вас интервью? Про грузовик «ЗИЛ-170».
Я размышлял так. Если крах карьеры отца не является предопределенным судьбой, я могу ему помочь. Интервью в центральной советской газете – это дополнительный толчок в заводской иерархии и рост по служебной лестнице. Только как вот убедить Седова взять материал? Ведь подобное требует согласования в вышестоящих органах. Я прислушиваюсь к СЛОВУ. Что-то в голове звучит, но совсем не то, что прежде. Такое ощущение, что высшим силам все сложнее стало до меня достучаться. «Мощность» падает.
– У вас же сейчас проектируется бескапотный вариант грузовика?
Отец воодушевляется, начинает рассказывать. Затем тянет меня в цеха, устраивает экскурсию. Я делаю вид, что записываю в тетрадь основные тезисы, хотя про «ЗИЛ» и так все знаю. В производство его запустят только в 67-м году, потом передадут на новый завод КамАЗ. Там он ляжет в основу первой линейки машин и будет изготавливаться серийно с 1976-го по 2000 год под названием «КамАЗ-5320».
– А как сейчас живут сотрудники предприятия? – интересуюсь я аккуратно у отца, подводя к интересующей меня теме.
Сотрудники живут хорошо, обеспечены заводом всем необходимым. Разумеется, растет уровень благосостояния. Отец рассказывает как по-заученному – похоже, я не первый, кто берет у него интервью. Вежливо напрашиваюсь в гости – сделать несколько фотографий на тему быта советских рабочих. Мне вручают номер телефона, предлагают встретиться через пару недель – в ближайший понедельник семья уезжает в отпуск. Точно! Мы же в 64-м году отдыхали в Анапе. В санатории, по профсоюзной путевке. Меня так и тянет погрузиться в воспоминания – теплое море с «мулякой» у берега, белоснежный песок пляжей Джемете… Лишь большим усилием я остаюсь «на плаву» в нынешней реальности. Прощаюсь с отцом, еду на Таганку. Надо побыть одному, перевести дух. Взведенная пружина ослабла. Я понял, что смертельно устал. Три недели пронеслись вскачь. С чего я себя накручиваю, гоню лошадей? Зачем писал роман за неделю? Можно было бы растянуть на месяц. Можно было не давать интервью Глории. И внимания меньше и риска.
А Семичастный? В «Известиях» уже знают, что его отстранили от должности. Ходят самые дикие слухи. Наиболее продвинутые журналисты слушают «голоса». Пересказывают в курилке западные страшилки про фашистских пособников в КПСС.
Советская пресса молчит. Цербер лютует, замы Аджубея – Гребнев и Ошеверов – вызывают сотрудников на «беседы». Проявлять бдительность, не болтать лишнего – вот советы, которые мне передает Седов. Я-то еще просто не дорос до персональных инструкций.
Зато дорос до своего первого репортажа. Мне поручают написать о стрелковых соревнованиях на стрельбище «Динамо» в Мытищах.
Участники расположились в белых вылинявших палатках, а выходя на линию огня, палили по таким же простеньким мишеням. Записав все данные о соревнованиях и победителях, я ринулся в редакцию и к вечеру отдал Седову свое сочинение.
«Пойдет», – сказал он, проглядев страничку.
Утром отыскал сильно порезанную заметку на последней полосе, где обычно печатали спортивную информацию. Прибежав в редакцию, постучал в кабинет Германа. Он тиснул мою руку и сказал: «Старик, поздравляю с первой публикацией в «Известиях», – наклонился к столу и отчеркнул на газетной полосе крошечный, пять строк, столбик, набранный петитом в подбор с другой информацией. Больше всего я жалел об утере заголовка «Белые палатки, беглый огонь».
– Не переживай, – Седов увидел мое состояние, сочувствующе кивнул. – Всех режут.
После этого Герман выложил передо мной пачку писем читателей в редакцию. Дневная норма для сотрудников – обработать сорок писем. Я не успевал. День за днем стопка писем на столе, что мне выделили в общей комнате, росла. Росла и моя тревога: не справляюсь. Рабочий день порой растягивался до раннего утра. Я начал понимать, как делается газета. Хаотичное мельтешение людей, беготня к дежурному редактору, ворохи оттисков с пометками «отделу информации», «свежей голове», крики по местному телефону снизу, от верстальных столов: «Сократите хвост Семушкину», «Рубаните Чачина»…
Через какое-то время я стал разгребать почту увереннее и даже стал готовить подборки писем. Роптать не приходилось: практика.