Глава 9
Я сам пройду сквозь гарь и водупо вехам призрачных огней,я сам найду свою свободуи сам разочаруюсь в ней.
– Обмывать будем?
– Что обмывать?
– Как что? Твой первый рабочий день.
И Лева, и Димон выжидательно на меня смотрят. Что же им ответить?
Сразу после школы я отправился одеваться. Благо тысяча от «Советского писателя» жгла карман, и надо было опять прибарахлиться. Впереди – прием у Фурцевой, и требовалось поразить в самое сердце главную «культурную» даму Советского Союза. Костюмами и даже смокингами ее не удивишь. Такой одежды, как грязи, на дипломатах. А Фурцева уже как следует по миру поездила, несколько раз была в Париже, дружит с французскими кутюрье.
Поэтому надо идти с козырей – даешь стиль милитари! Неделю назад я закинул два заказа в эсэмгэушное ателье – штаны с боковыми карманами из зеленой саржи и зеленый же свитер. Позавчера забрал, занес свитер швее, делавшей штаны, и она за двадцать минут настрочила на него саржевые накладки на плечи и локти – получился почти идентичный British Army Sweater, на все с надбавками за срочность ушло около ста рублей. Заезжаю в ГУМ, нахожу там Боба, который при виде меня начинает невольно потирать руки, киваю ему на гумовскую лестницу. Заказываю коробку индийских презервативов и жвачку Blibber-Blubber – знаменитый бабл-гам. Боб мгновенно ставит на уши подельников, и спустя пару часов, которые я потратил на поиск в многочисленных отделах универмага черного берета под югославским брендом «Монтгомери», искомое приносят. Пятьдесят рубликов. Больно много, особенно в сравнении со штанами и свитером.
– Обмыть, конечно, можно, – я размышляю над историей со школой. Там все закончилось удачно, капустник прошел на ура, хлопали все – и наши, и немцы. Репортаж у Седова тоже вроде бы вырисовывался неплохой.
Потом обновки. Их тоже можно обмыть. Или лучше пока не светить? Все вещи я свалил в общаге, в своем шкафу. Пока разбирался и раскладывался, подтянулись Димон с Левой. И тут же захотели сабантуя.
– А где Индус? – интересуется Лева.
– Поди, побежал стучать кураторам. – Я пожимаю плечами.
– Индустрий стукач? – неверяще смотрит на меня Кузнецов.
– Ну, а кто доложил о моих выступлениях, стихах? – злюсь я.
– Это тебе Мезенцев сказал, – соображает Коган. – Да ладно… Тут полкурса барабанит.
– Темную ему устроим! – хмурится Димон.
– Какая темная, Кузнец?! – Я запираю шкаф на ключ. – В комнате только мы втроем живем. Это тебе не казарма.
– Индуса в ЭсПэКа надо принять, – хмыкает Лева. – Тебе же нужен был стукач в «Метеорите»? Кстати, о клубе. Надо уже делать что-то с этими первокурсниками. Уже и с филфака приходят.
– Девчонки? – оживляется Димон.
– Дамы тоже есть. Некоторые ничего, фактурные такие. – Коган закатывает глаза, причмокивает. – Я тут, кстати, Лену на свидание позвал.
– Да ладно! – эту фразу мы произнесли с Кузнецовым почти одновременно.
– Ну а что? Вам можно, а мне нельзя?
– Льзя, конечно, – отвечаю я и вываливаю коробку со жвачками на кровать.
Друзья смеются над несуществующим словом.
– Неужели это… – первым соображает Коган.
– Американская жвачка. Жуем, не глотаем. Но только тут – в универе не дразним гусей.
Ребята открывают упаковки, пробуют. В глазах наслаждение экзотикой. Эх… я вас еще пузыри надувать научу.
– А с «болидами» вот что будем делать…
– С кем? – удивляется Димон. Жующий Коган объясняет ему нашу иерархию, показывает значки. Получились они отлично, слесарь даже отполировал их до зеркального блеска.
– Соберем «болидов» на встречу. Объясним правила клуба. Их, кстати, надо будет записать, – я киваю Леве. – Дадим задания. Торжественно вручим значки.
– А где собирать-то? – вздыхает Кузнецов. – В универе не дадут. Может, через комитет комсомола?
– Да, Рус, поговори с Пылесосом. – Лева мне подмигивает. – Она к тебе неровно дышит.
– Уже вряд ли.
– Почему?
– Леха вчера при народе с Петровым подрался. За Вику, – поясняет Димон. – Уже, поди, доложили.
– Вот это номер!
Теперь уже тяжело вздыхаю я. Одни убытки от этой драки. Бок еще болит, отношения с Олей наверняка испорчены. Или все-таки можно поправить?
– Нужна своя база, – я решаю повернуть разговор в конструктивное русло. – Что там по дому?
– Есть вариантик, – оживляется Коган. – Говорил с дядей Изей, у него есть продавец.
– Отец не узнает? – интересуется Димон.
– Не исключено, – тяжело вздыхает Лева.
– Ладно, семь бед – один ответ, – решаюсь я. – Иди звони. Прямо сейчас и поедем взглянуть.
* * *
До Абабурова мы добрались часа за полтора. На электричке с Киевского вокзала до станции Внуково, и дальше минут двадцать пешком по лесу и тенистым улицам поселка. Дядя Изя – пузатый плешивый мужичок в модной болонье – добрался быстрее нас. Когда мы подошли к дачному участку, его «Москвич» уже стоял у ворот. Сам маклер, облокотившись на капот, читал газету. При нашем появлении снял очки и принялся с интересом нас рассматривать.
– Дядя Изя, познакомься, – представил нас Лева. – Это Дмитрий, это Алексей. Мои однокурсники.
Мы пожали друг другу руки. Хватка у маклера оказалась что надо, а с виду и не скажешь.
– Первый раз у меня такие молодые… клиенты. – Дядя Изя сворачивает газету трубочкой, шлепает себя по шее. Комары тут действительно злые и голодные. Пока шли по лесной дороге – подверглись массированной атаке с воздуха.
– Прежде чем идти к продавцу, давайте проясним один важный вопрос. – Маклер запирает автомобиль на ключ. – Откуда у вас деньги, ребята? Нотариусы стучат в ОБХСС, я не хочу потом проблем.
Хороший подход. Правильный. Молча достаю из портфеля договор с «Советским писателем», показываю маклеру сумму. Дядя Изя надевает очки, внимательно читает документ. Уважительно смотрит на меня:
– Хорошо. Но этого будет мало. Продавец хочет десять тысяч. Даже если поторговаться и сбить цену…
– Это не единственное наше произведение. Мы сейчас еще несколько пьес собираемся продать.
Ребята синхронно кивают.
– И потом… Я бы хотел для начала договориться снять этот дом на месяц или два и осмотреться. А вдруг тут непростые соседи или постоянные проблемы с электричеством? Как узнать такие тонкости, не пожив в доме? Мы хотим организовать здесь писательский клуб, но не хотелось бы, как вы выразились, получить проблемы, купив кота в мешке.
Дядя Изя задумчиво на меня посмотрел.
– Все чуднее и чуднее… Ладно, мне и не с таким приходилось работать.
Маклер нажал на звонок, и вскоре калитку с цифрой «16» открыла пожилая ухоженная женщина в черном платье и в накинутой поверх серой шали. В глазах женщины удивление – видимо, мы слишком молодо выглядим для покупателей недвижимости. Придирчиво окинула нашу компанию строгим взглядом, но вскоре приветливо улыбнулась. Видимо, лица наши внушили ей доверие, и фейс-контроль мы с успехом прошли.
– Знакомьтесь, Любовь Андреевна.
Дядя Изя сначала представляет нам хозяйку, а потом по очереди нас ей. Любовь Андреевна приглашает войти и предлагает осмотреться. На большом участке с деревьями стоит добротный бревенчатый двухэтажный дом с просторной застекленной верандой вдоль всего первого этажа. Прямо как в дореволюционных дачах, будет где почаевничать летним вечерком! С интересом разглядываю участок, в котором навскидку соток пятнадцать, не меньше. Несколько старых сосен, штук восемь яблонь, три вишни. Грядок, конечно, нет – не барское это дело, – но цветочная клумба в наличии. Все остальное – большая поляна, заросшая изумрудной травой с вкраплением ярко-синей вероники и одуванчиков. В отдалении стоит ажурная беседка с площадкой для мангала, к которой проложена дорожка из дикого камня. Красота… Все сделано добротно, на века, хоть на участке и чувствуется легкий налет запустения. Забор высокий, из добротного теса, ворота тоже массивные, с железными пиками поверху – пойди, перелезь. У Левки с Димкой в глазах немой восторг – кажется, парни уже мысленно жарят шашлыки, накрывают стол в беседке и откупоривают вино.
Хозяйка приглашает нас пройти в дом. Поднявшись вслед за ней по ступеням крыльца, мы сначала попадаем на ту самую застекленную веранду, а миновав ее, заходим уже в зимнюю часть дома, оказавшись сначала в довольно просторной прихожей. А вот потом сразу же попадаем в огромную… ну, наверное, гостиную. На мысль об этом наводит большой массивный стол посреди комнаты, вокруг которого стоят штук десять тяжелых стульев с высокими спинками. У окна, из которого открывается красивый вид на сад, пара старинных буфетов с резными дверцами. В комнате царит легкий полусумрак из-за темных портьер на окнах, поэтому я не сразу замечаю главное украшение этой гостиной.
– Смотрите, камин… настоящий!
Оглядываюсь на восторженный шепот Левки и действительно вижу камин с большим темным зевом в глубине старинного дубового портала. Любовь Андреевна понимающе улыбается, слушая наши восторги:
– Да, камин самый настоящий. У него, кстати, интересная история. В центре Москвы после войны сносили один ветхий дом, и нам строители всего за бутылку водки предложили его забрать. Даже им жалко было ломать такую красоту. Только кому теперь в доме нужны эти буржуазные излишества, – хозяйка печально вздыхает. – Хорошо, что потом знакомые посоветовали нам одного мастера – печника, который сложил камин специально под размеры этого старинного портала. Так что можно сказать, этот дом практически выстроен вокруг него.
– А сколько лет дому?
– Мы въехали сюда осенью 49-го, вот и считайте. Скоро пятнадцать. От этого камина, кстати, обогревается еще и одна гостевая спальня наверху. Но мы ею почти не пользовались.
Дальше хозяйка показывает нам кухню с русской печью и обычной газовой плитой. На мой вопрос поясняет, что газ в больших баллонах меняет и устанавливает газовщик, нужно только вовремя оставить заявку у коменданта поселка. Отопление, конечно, здесь печное, но с дровами проблем нет – опять-таки оставляешь заявку, и тебе все сюда привезут, да еще и в поленницу аккуратно сложат. Недавно обещали провести магистральный газ, но он еще и в Москве не везде, и пока тишина. Хорошо хоть есть водопровод и канализация. Моих друзей, кажется, все эти бытовые проблемы нисколько не смущают – главное, сам дом им очень понравился, и они простодушно не скрывают этого.
Возвращаемся в гостиную и идем смотреть второй этаж, лестница туда скрывается в самом конце небольшого коридора, куда выходит дверь, и еще одного помещения – просторного хозяйского кабинета, совмещенного с библиотекой.
– Муж Любови Андреевны был известным академиком, физиком или химиком, – тихо шепчет мне на ухо дядя Изя. – Это его кабинет.
– Почему был?
– Умер. Говорят, попал под утечку… ну и… сгорел за полгода.
Понятно. Скорее всего, физик-ядерщик. Их власти любят. Может, даже академик атомную бомбу «лудил».
– Любовь Андреевна поэтому и продает дом. Плохие воспоминания, тяжело ей. Будут жить с дочкой в Москве. У них большая трешка на Фрунзенской.
М-да… Дядя Изя знает все. Просто кладезь информации. Интересуюсь площадью дома.
– Всего сто восемьдесят «квадратов». Но двадцать пять из них – летняя веранда.
Очень неплохо для дачи… очень… Словно услышав мои мысли, маклер поясняет:
– Академик получил в ЦК персональное разрешение на такой метраж. Так что все законно.
А вот это совсем уже хорошо! В стране сейчас очередная кампания по борьбе с лишним метражом в частных домах, так что разрешение, полученное академиком в ЦК, нам точно не помешает. На втором этаже все устроено без особых затей: лестница приводит нас в общий холл, из которого четыре двери ведут уже в спальни. Санузел на весь дом только один, и он, разумеется, расположен на первом этаже рядом с кухней. Для загородной дачи такое положение вещей вполне нормально, но… Ладно, эта небольшая проблема как раз решаема, были бы деньги. Теперь нужно потолковать с маклером о цене.
Оставляю Леву болтать с Любовью Андреевной, а сам потихоньку выманиваю дядю Изю на улицу. За нами увязывается Димон. Воздух здесь чистейший, я им дышу и никак не могу надышаться, а тишина нарушается только пением птиц.
– Десять тысяч за такую красоту вроде бы мало. От Москвы близко, метраж большой… В чем подвох?
– Хозяйке деньги срочно нужны. Дочь у нее болеет: то больница, то санаторий. Да и сама Любовь Андреевна сердечница, стала уже побаиваться далеко от дома уезжать. А сюда, сам понимаешь, – без служебной машины теперь не наездишься.
– А что здесь есть поблизости? – спрашивает Димон.
– Тут у многих знаменитостей дачи. Твардовский рядом живет, по ту сторону пруда Орлова с Александровым, Утесов, Ильинский, Образцов… Да и поселок писателей Переделкино тоже не так далеко.
– Элитное место, – резюмирует Димон. – Чего же все-таки так дешево? Такой дом минимум тысяч на двадцать тянет. А то и больше.
– Это если долго продавать, – поясняет маклер. – А если быстро… И потом, отопление здесь печное, не все к этому готовы. А если проведут газ – придется снова все в доме переделывать, и это опять деньги немалые. К тому же есть еще пара минусов, которые многих останавливают. Аэропорт неподалеку, от которого в последнее время стало шумновато, да и пионерский лагерь совсем рядом.
– Ну и что? – удивляюсь я.
– Тоже шумят, а мальчишки еще и по чужим садам лазают, могут обтрясти яблони.
Ну, для меня-то это не проблема. Все равно садоводство я развивать не собираюсь, а пионерам так вообще можно концерт устроить и заработать на этом очки у властей. Работа с молодежью! К тому же три летних месяца вполне можно и перетерпеть.
– И еще. Любовь Андреевна не хотела бы светить настоящую сумму покупки из-за налогов. Сами понимаете, лишние деньги ей сейчас не помешают… Дому пятнадцать лет, в купчей вполне можно выставить цену тысяч в пять, этого будет достаточно. Остальное «мимо кассы».
– Я не против. Это решает нашу проблему с ОБХСС. Договор с издательством у меня на три тысячи, а за два месяца аренды мы еще денег заработаем. Заодно посмотрим, какие тут пионЭры.
– Договорились. Кажется, вы понравились Любови Андреевне.
Обсудив с маклером все условия, мы возвращаемся в дом. Как интеллигентные люди, о деньгах мы с хозяйкой не говорим, для этого здесь есть дядя Изя. Он же передаст ей деньги после подписания нами договора аренды, а впоследствии и купчей. Рискую ли я? Нет. Дом-то далеко не новый, и реальную его цену назвать довольно сложно, это вопрос весьма спорный. Зато в успехе наших будущих пьес и книги своих стихов я совершенно не сомневаюсь – официальные деньги за них заплатят, и неплохие.
Отказавшись от чая, мы прощаемся и уезжаем в Москву.
* * *
Первый день лета начинается с приятного события. Нам выдают стипендию. Конечно, 42 рубля особо не повлияли на мое благосостояние, но настроение поправили. Только это отличное расположение духа тут же портит Оля-пылесос. Она меня отлавливает в библиотеке на Моховой, где я добиваю пьесы, и лепит с ходу прямо в лицо:
– Ну и гад же ты, Русин!
На нас оглядываются.
Первое правило при скандале – вовремя локализовать его. Хватаю девушку за локоть и быстро вытаскиваю ее на лестницу.
– Уже доложили…
– Обоих вас исключим: сначала из комсомола, а потом и из университета! – голос Ольги буквально звенит от ярости. Неразделенная любовь страшная вещь, а женская ревность и месть вообще сродни ядерному оружию – сметает все на своем пути.
– Товарищеский суд, и гуляй, Вася!
– А не много ли ты на себя берешь, Быкова?! – жестко говорю я, понимая, что эту разъяренную ревнивицу нужно сразу осадить, иначе ее потом вообще не остановишь. – Ты сначала поспрашивай Заславского, станет ли он исключать из университета отличника и кандидата в члены партии, которому он, кстати, на днях в партию рекомендацию дал. Или, может, ты сперва к Петровскому сходишь? Давай, Оль, поинтересуйся, подпишет ли он приказ, когда сам просил за меня на Старой площади?!
Тут я, конечно, приврал, но ей и этого с лихвой хватило. Ольга закрыла лицо руками и расплакалась. Рыдала горько, навзрыд, некрасиво размазывая слезы по щекам. Хорошо, что сейчас на лестнице никого не было, а то уставились бы на нас, как любопытные сороки…
Я аккуратно притянул к себе девушку и обнял ее. Она попыталась вырваться, но я не отпустил, только крепче прижал к своей груди, заставляя ее уткнуться заплаканным лицом в мое плечо.
– Оленька, красавица моя, может, ты все-таки мне расскажешь, в чем весь сыр-бор?
Лесть подействовала безотказно, и вскоре девичьи рыдания немного затихли.
– Ты ведь за Вику дрался с Петровым, – сквозь слезы произнесла Ольга. – Это все теперь знают.
– Да, дрался. А как я еще должен был поступить? – Я успокаивающе поглаживаю девушку по спине. – Он же ее шлюхой назвал при всех, все никак не может успокоиться после той истории с колхозом, когда она ему отставку дала…
– И гуляет с тобой! Я ее спасла, а она…
Так… похоже, и о нашей вечеринке ей уже тоже донесли. Интересно только кто – подружка-баскетболистка или Юля постаралась? Ольгу за ее бойкий характер и принципиальность на курсе многие недолюбливают, так что ничего удивительного, этого стоило ожидать. Вздохнув, начинаю аккуратно разруливать неприятную ситуацию чисто мужскими методами – ничего не отрицая, но и не подтверждая.
– Оленька, причем здесь это? Я и за тебя в драку полезу, если кто-нибудь посмеет сказать о тебе гадость.
– Правда?..
Похоже, мои аргументы начинают действовать. Оля отстраняется и достает платок, промокает глаза. Потом из сумочки появляется серебристая пудреница с маленьким зеркальцем внутри. Я терпеливо жду, пока девушка приведет себя в порядок и окончательно успокоится, потом вкрадчиво продолжаю:
– Пойми. Мы столкнулись с ней в парке, пошли к нашим ребятам, которые играли там в футбол. А Петров увидел нас вместе и завелся вполоборота. Оль, ну кому сейчас до гулянок, если у всех сессия на носу? Вика, кстати, готовится к поступлению и круглые сутки зубрит, как проклятая. У меня самого – досрочная сдача экзаменов, я уже к практике в «Известиях» приступил. И какие тут гулянки?
Ольга смотрит в мои честные глаза и через секунду смущенно отводит взгляд в сторону, заливаясь краской:
– Мне по-другому все… рассказывали. Леш, зачем ты тогда меня на свидание приглашал?
Вообще она сама меня приглашала, но не суть… Хороший вопрос и крайне неудобный. Дать бы сейчас в лоб этому доброму «рассказчику»! Конечно, сразу было понятно, что на двух стульях я не усижу. Но что же делать, если и староста мне позарез нужна, ведь в универе еще два долгих года учиться. Да и как девушка Ольга мне очень нравится. Чувствую себя последним поросенком. Прямо какое-то раздвоение личности. Как писал Высоцкий:
Гениальный поэт очень точно уловил суть этой раздвоенности. У любого человека два мозга. Неокортекс (полушария) – отвечают за высшую нервную деятельность и разумное, логическое мышление. А в примитивном мозге – лимбической системе – живут все наши животные инстинкты. Неокортекс – штука дорогая и затратная в смысле энергии. Работает 10 % времени и только для решения важных задач. Все остальное время поведение контролируется более дешевыми в смысле энергии инстинктами и их проводниками – эмоциями. Которые зачастую работают по шаблону. Увидел два аппетитных округлых полушария женской груди, вдохнул дамские феромоны, и тут же сработал спусковой крючок полового поведения – релизер. Возбудился. Теоретически неокортекс может взять управление на себя и подавить любой инстинкт, заставить вести себя разумно. Но практически делает это редко. А зачем? Миллионы лет эти шаблоны работают, и работают хорошо. Вот только для Ольги такие научные объяснения моего свинского поведения не годятся. Попробуем выкрутиться по-другому:
– А разве мы с тобой сделали что-то неприличное? Ты предложила сходить посмотреть новый фильм, и я тебе очень благодарен, кино действительно оказалось отличным! Я писал про войну, и мне важно было погрузиться в эпоху, чтобы хорошо понимать поступки людей в тех тяжелых обстоятельствах. Понимаешь?.. И я тебя прошу: если узнаешь, что на экраны вышел еще какой-то хороший фильм про войну, обязательно позови меня еще раз, я с удовольствием составлю тебе компанию. Хорошо? Побудь еще моей музой!
– Но…
Покажите мне советскую девушку, которая откажется быть музой талантливого, молодого и известного писателя. Нет таких. Поэтому Ольгина решимость расставить все точки над «i» тает прямо на глазах. Закрепляем результат. Нежно прикладываю палец к ее губам, обрывая все возражения:
– Оленька… мы сейчас разъедемся на лето и встретимся теперь только осенью. За это время все может сто раз перемениться. Прошу, не заставляй давать тебе пустые обещания, давай отложим все серьезные разговоры на осень.
Девушка несколько мгновений думает, а потом решительно кивает.
– Хорошо. Что будем делать с Петровым? – деловито спрашивает Оля уже совсем другим тоном. – В комитете комсомола о драке уже знают. Требуют крови.
Уф-ф… Кажется, на этот раз пронесло и старосту мои туманные объяснения вроде как успокоили. Но впредь, конечно, нужно быть осторожнее и постараться двух романов параллельно не крутить. Особенно там, где сам учишься и живешь. Окунулся я с головой в студенческую жизнь и забыл на радостях, что здесь все сейчас на виду и все друг о друге все знают.
– Крови? Ну и дай им ее. – Бывшего комсорга мне ничуть не жаль, с червоточиной парень. И он сам себе жизнь сломал, никто его под руку не толкал.
– Тебе его не жалко? – Староста прямо читает мои мысли, хмурится. – Его же исключат.
– Исключат, – терпеливо соглашаюсь я. – А что ты предлагаешь? Оставить все как есть?
– Нет, конечно. Драку еще можно было бы спустить на тормозах. Парни часто дерутся. Влепили бы ему строгача, и все. Но так грязно оскорбить девушку… Тем более многие слышали, подтвердят.
– Тогда ты знаешь, что делать. – Я прокалываю память и легко цитирую из Морального кодекса строителя коммунизма: «Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность, – выделяю голосом, – в общественной и личной жизни». А Петрову, наверное, полезно будет в армию сходить, глядишь – поумнеет. Через пару лет вернется и восстановится.
Староста автоматически кивает, и мы молчим какое-то время.
– Только меня не таскай на эти заседания, хорошо? Неудобно с практики отпрашиваться. Все-таки центральная газета, у них строго с этим…
– Хорошо. – Оля пристально на меня смотрит, продолжая о чем-то размышлять. – После экзаменов я хочу устроить нашей группе поход по Подмосковью. До Бородина. Пойдешь?
А вот и цена нашему перемирию объявлена. Правильно говорят: «Горный туризм – школа мужества, равнинный туризм – школа замужества». Сплошная романтика: песни у костра под гитару, прогулки по лесу, палатки, где можно тайком ночью уединиться… А Олечке палец в рот не клади – отхватит! Упертая девка, только и я теперь буду начеку. Интересно, а если я ее соблазню и потом не женюсь – она и мне устроит персональное дело? Впрочем, не важно. Моя судьба решится не девушками и не в универе.
– Пойду, конечно, золотце! – Я быстро обнимаю девушку и целую ее в щеку, скрепляя нашу сделку.
– Ой, всю щеку своей бородой исколол! Когда уже сбреешь? – Староста меня с сожалением отталкивает.
– Никогда!
* * *
После того как удается уладить отношения с Олей, еду с Седовым в Зарядье. Выпив по кружечке вкусного кваса, продающегося из желтой бочки прямо напротив выхода со станции «Площадь Революции», мы идем на стройку. Доходим до бывшей Биржи – переходим на другую сторону Куйбышева и спускаемся по Рыбному переулку к улице Разина. Через несколько минут мы уже у филиала Исторического музея, рядом с которым один из спусков на строительную площадку.
Тут все готово к нашему прибытию. На черном «ЗИСе» приехал архитектор стройки – пожилой, но еще крепкий усатый мужчина в строгом костюме. Дмитрий Чечулин.
Лауреат сразу трех Сталинских премий, и в прошлом – главный архитектор города Москвы. Сейчас, как мне рассказал Седов, он в опале. Хрущев задвинул многих сталинских людей, в том числе и Чечулина. Но потом жизнь заставила вернуть его обратно.
Дело в том, что на месте «России» изначально была заложена грандиозная 275-метровая башня. Она должна была стать самым огромным зданием в столице (о проекте Дворца Советов уже успели забыть).
Чечулин в то время работал над Левиной высоткой на Котельнической набережной. Он торопился с завершением, поскольку хотел целиком сосредоточиться на главном проекте своей жизни – гигантском небоскребе прямо под стенами Кремля. К началу 1953 года уже был возведен фундамент и стальной каркас до восьмого этажа. Однако после смерти Сталина проект был заморожен.
Власти долго терпели недостроенный «гроб» рядом с собой. Потом разобрали стальной каркас и использовали его для строительства стадиона в Лужниках. Но фундамент-то остался. Наконец Хрущев решился. Раз мы «открыли» страну для посещения туристов, то логично построить рядом с Кремлем еще одну гостиницу. Так сказать, продемонстрировать миру нашу советскую открытость. К тому же и делегатам съездов нужно где-то жить.
А кому строить «Россию», если не Чечулину? Он уже и так отлично изучил площадку. Архитектору дали карт-бланш.
Изначально здание задумывалось девятиэтажным, однако по личному распоряжению Никиты высоту сооружения увеличили на три этажа, чтобы можно было разместить все три тысячи делегатов и гостей съездов КПСС. Получились четыре 12-этажных корпуса, со стороны Москвы-реки опиравшиеся на высокий гранитный стилобат. Помимо номеров, ресторанов и баров здесь будет просторная галерея и прекрасный концертный зал на 2,5 тыс. мест, а в стилобате под ним – двухзальный кинотеатр «Зарядье» на 1,5 тыс. мест. По своим размерам и вместительности «Россия» попадет в книгу рекордов Гиннесса.
Чечулин сознательно заложит в образ здания диалог с Кремлем: белый камень и золотистый металл – колористическая гамма сердца Кремля, его соборов. Такой смысловой мост между новым и старым не был характерен для архитектуры модернизма. Необычным стало и название гостиницы. До этого десятилетиями слово «Россия» выкорчевывалось из памяти народа. Страна называлась СССР, а исторические территории ядра Европейской части страны назывались РСФСР. Россия осталась в прошлом. Но именно в хрущевскую «оттепель» зарождается довольно сильное консервативное православно-почвенническое течение, ориентированное на возрождение духовного и политического наследия дореволюционной России. Это движение, разумеется, потом прихлопнет КГБ, но название возродится и останется.
– Так, товарищи, берем касочки. – На стройке нам с Седовым выдали всю необходимую защитную амуницию. Стройка передовая, ударная. Нас сопровождают аж два прораба.
Находим Чечулина, который оказывается мрачным, задумчивым человеком, мало расположенным контактировать с прессой и уж тем более делать интервью «на фоне». Но раз позвонили из горкома – деваться ему некуда. И тут Седов показывает мастер-класс. Вцепляется в архитектор, как питбуль. Раскачивает Чечулина вопросами, сыплет шутками и анекдотами. Постепенно тот оттаивает, начинает, активно жестикулируя, рассказывать нам о будущей гостинице.
На мне – два прораба. Их я тоже расспрашиваю достаточно агрессивно, материал начинает вырисовываться.
– А что с отделкой? – интересуюсь я у архитектора после того, как с ним заканчивает Седов.
– Самые современные материалы. Металл, пластик, синтетика, – живо откликается Чечулин.
– Не дай бог пожар, – театрально вздыхаю я. – От пластика такой ядовитый дым идет…
Седов удивленно на меня смотрит. Прорабы тоже. Ничего, у меня задача не помочь журналисту репортаж о стройке сделать, а закинуть удочки насчет знаменитого пожара 77-го года. От «самых современных материалов» погибнут 42 человека и еще 52 пострадают.
– Да? – Чечулин с иронией поворачивается ко мне. – Откуда вы это знаете?
– Друзья с химфака проводили опыты, надышались. Хорошо, у них в лаборатории вентиляция мощная, а если по всей гостинице такой дым растащит?
В бытность свою учителем я не раз участвовал в выездных проверках пожарной охраны, что проводились у нас в школе. Наслушался всякого разного, да и в конце 80-х в прессе много писали про этот злосчастный пожар…
Чечулин смотрит уже серьезнее.
– Да, в мировой практике используют огнезащитные перегородки и противопожарные клапаны в вентиляции, а также автоматическое пожаротушение. Впрочем, проект интерьеров еще даже не утвержден, будем думать.
– Дмитрий Николаевич, вы извините! – первым очнулся Седов. – Русин у нас стажер, второй день на работе…
– Да нет, Герман Андреевич, – Чечулин удивленно качает головой. – Товарищ Русин на правильную мысль навел. Я дам распоряжение изучить западный опыт таких систем в высотных зданиях. Мы только в самом начале строительства, так что времени еще полно.
Отлично! Глядишь, и удастся предотвратить будущую трагедию. Ставлю мысленно себе галочку в списке «сделано».
* * *
Успокоив Седова кружкой пенного напитка в павильоне с говорящим названием «Пиво», я отпрашиваюсь и срочно мчусь в общагу. Я не пил – не хочу, чтобы от меня потом весь день пахло пивом. Хотя журналист предлагал. Нравы у пишущей братии свободные. Сам Герман говорил, что у них категорически запрещено употреблять в рабочее время, но не похоже, чтобы он следовал этому запрету. С утра выпил – день свободен.
В общаге уже знают, что я иду на прием. Лева по моей просьбе сделал мне негласную рекламу.
Первая, кого встречаю, – Вика.
– Русин, – девушка отводит меня в пустой красный уголок, – мне что-то тревожно!
– А где концентрируется тревога? – Я прижимаю подругу к стене, моя рука ползет вниз по изгибам ее тела.
– Мне не до шуток! – Моя рука убирается с тела, в глазах Вики и правда беспокойство.
– Набат появился?
– Тихий.
– Ясно.
Хотя мне ничего не ясно. Высшие силы общаются с нами намеками. То СЛОВО мое взвоет в голове, то у Вики колокол ударит. Надо проконсультироваться у кого-нибудь. Но у кого? Кто «главный по тарелочкам» в СССР? Кажется, при КГБ был институт, который изучал паранормальные явления. Искал настоящих экстрасенсов, разоблачал фальшивых. Успехов, насколько я знал, не было.
– Сделаем вот что. Начни вести дневник. Записывай уровень набата по десятибалльной шкале, время, свое состояние. Попробуем как-нибудь все систематизировать.
Вика неуверенно кивнула.
– Удачи тебе на приеме!
– Спасибо, солнышко.
После продолжительного поцелуя иду к себе в комнату. Навожу порядок, раздаю некоторые ненужные мне больше конспекты лекций соседям по этажу – хорошо написанные, они у студентов на вес золота. Потом обедаю, пробегаюсь по памяти – своей и Русина. Надо поднабраться разной литературной фактуры, определиться со стихами для сборника. Кое-что постепенно вырисовывается. Наконец наступает вечер.
Начинаю одеваться в милитари. У Индустрия, что прилежно корпит за письменным столом, глаза на лоб лезут от изумления.
– Что это?!
– Новый стиль, – отвечаю я, лихо заламывая берет. – Знакомые кубинцы подогнали.
– Подогнали?!
Черт, надо завязывать со словечками из будущего, хотя… кое-что можно будет и ввести в оборот в противовес стиляжьему сленгу.
В комнату заходят Лева с Димой. Они тоже на меня смотрят, широко раскрыв глаза.
– А нам так можно? – первым сориентировался Лева.
– Можно. Но только за особые заслуги, – шучу я в ответ. – В деле создания Советского Патриотического Клуба.
– Что за клуб? – тут же интересуется Индус.
– Поэтический. Надо хороший стих написать, в качестве вступительного билета, – поворачиваюсь я к соседу, но заметив, что тот скис, великодушно добавляю: – Но для тебя, друг, мы сделаем исключение – ты у нас парень свой, проверенный, так что вступай.
– Конечно, – парень засуетился, подскочил. – А что делать-то нужно?
– Лева, у тебя с собой значки? – я протягиваю руку Когану.
Тот с недовольной гримасой вкладывает в мою ладонь «метеорит», но заметив, что я ему ехидно подмигиваю, успокаивается и даже начинает сам улыбаться. Я цепляю значок на рубашку Индустрия, торжественно жму его руку.
– Будешь в ячейке Левы. Он тебя проинструктирует про собрания и правила клуба. Поздравляю!
Индустрий счастлив. Улыбается, разглядывает значок.
– Мы, кстати, и для нас сделали. – Димон раскрывает ладонь, и я вижу три произведения искусства. Огромная серебристая комета с длинным хвостом взрывает Землю на куски. Очень стильно!
Поднимаю изумленные глаза на ребят. Те перемигиваются.
– Тоже кое-что можем, – Лева забирает один значок, прикалывает мне на грудь рядом с комсомольским.
Парни еще раз придирчиво меня оглядывают.
– Красавец! – резюмирует Димон. – Взорвешь им там весь прием. Прямо как эта комета.
Все присутствующие смеются. Я тоже.
– У нас все готово? – Я театрально сдуваю несуществующую пылинку с рукава.
– Да, ребята уже стягиваются к ССОДу.
Я смотрю на часы. Пора.
* * *
Прием Министерства культуры происходил в особняке Арсения Морозова на улице Калинина, бывшей Воздвиженке. С прошлого 63-го года она стала частью строящегося проспекта Калинина. Этот необычный особняк начала века в средневековом псевдомавританском стиле современники еще называли «домом дурака». Якобы мать Арсения, увидев его, в сердцах сказала сыну: «Раньше только я знала, что ты у меня дурак, а теперь и вся Москва увидела!» Но, на мой взгляд, дом с башнями, ажурными карнизами и причудливой лепниной, построенный по мотивам королевского дворца Пене в Лиссабоне, очень даже ничего – время все расставило по местам. Организация, ныне его занимающая, называлась сложно – Союз советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами. А если сокращенно, то ССОД. Именно эта аббревиатура и значилась в пригласительном билете, переданном мне от Фурцевой-младшей через вахтершу общежития.
Возле парадного входа в форме высокой подковообразной арки с причудливыми витыми колоннами толпился приглашенный народ. К тротуару то и дело подкатывали «Победы», «Москвичи», нескольких полных пожилых мужчин в сопровождении молодых женщин привезли на черных «ЗИМах» и «ЗИСах». Да уж… в мое время это называлось эскортом. Стоило пассажирам выйти, как машины тут же отъезжали, уступая место следующим. Вдоль улицы собралась уже целая очередь из иномарок с разноцветными флажками на капотах и дипломатическими номерами. Подойдя к толпе, я услышал чей-то голос, усиленный громкоговорителем:
– Боливийский посол, господин Моралес с супругой.
Мягко подкатил приземистый, почти распластанный по земле длинный синий «Форд». Из него вылезли темноволосый господин с дородной женщиной в блестящем вечернем платье. И снова громкоговоритель:
– Военно-морской атташе США, командор…
– Леха, стремно как-то! – Лева дернул меня за рукав, кивая на милицию в парадной форме, что создала в толпе целый коридор для прохода официальных лиц.
– Ой! Это же Ларионова. – Димон некультурно ткнул пальцем в сторону лестницы, по которой поднималась знаменитая актриса. Круглолицая, румяная, в белом вечернем платье.
– А с ней Рыбников, вон, справа идет. – Коган тоже вытянул руку в сторону Ларионовой.
Алексей Рыбников показался мне простоватым парнем, очень похожим на тех, что он играл в фильмах «Весна на Заречной улице» и «Высота». А вот его жена выглядела холодной и даже надменной. Но красавица, этого не отнять…
– Да, Рус, что-то очко играет, – согласился с Левой Кузнецов. – Может, давай все отменим?
– Поздно, – я заметил, что ко мне направляется десяток парней и несколько девушек во главе с Володей Сидоренко. Это были университетские первокурсники, начинающие поэты. Все они хотели вступить в «Метеорит» и попеременно осаждали то меня, то Когана с Димоном.
– Русин! – уже на подходе они начали громко выкрикивать мое имя, почти скандируя. – РУСИН!
По команде Левы ребята выстроились клином позади нас, и мы дружно двинулись сквозь толпу. Народ обеспокоенно оглядывается, высокий мужчина в белой военно-морской форме и фуражке удивленно оборачивается, рассматривает меня с высоты лестницы. К нам бросаются несколько милиционеров в белых перчатках, но останавливаются, не зная, что делать с нарушителями спокойствия. Мы постепенно пробиваемся сквозь толпу, усиливая свой напор. Раскрасневшиеся парни продолжают скандировать мое имя. Обстановка становится слегка напряженной.
Наконец на вершине лестницы, под самой аркой парадного входа, появляется женская фигура в окружении свиты. Я узнаю Екатерину Фурцеву. На министре приталенное кремовое платье с элегантным бантом на груди. Ее непослушные светлые волосы собраны в замысловатую высокую прическу. «Екатерина Великая» разглядывает меня с обеспокоенным лицом.
В толпе как по заказу появляются журналисты, щелкают вспышки фотоаппаратов. Ребята усиливают свое скандирование. Ну, теперь меня точно запомнят! Даже если не пустят на прием.
Я вступаю на лестницу, начинаю медленно по ней подниматься. Мой вид шокирует всех. Москвичей, милицию, даже какого-то американского военного офицера… Последний пялится на меня, чуть ли не открыв рот.
– Алексей Русин, – представляюсь я по ходу движения и нахально протягиваю ему руку. Американец автоматически пожимает мою ладонь.
– Коммандэр Блэк. Это… – мужчина морщит лоб, с трудом подбирает слова. – Это есть новый… совэтский молодежный стиль?
Коммандор смотрит на мои штаны, и тут в его взгляде проступает мучительное узнавание.
– Кубан барбудо?! – американец наконец-то узнает кубинскую форму.
– Здорово команданте Кастро вашим наемникам три года назад вломил! – Я весело подмигиваю командору и продолжаю свой подъем.
Мою последнюю фразу слышит Фурцева. Я уже стою на ступеньку ниже «главнокомандующего изящных искусств СССР», смотрю в ее гневное лицо снизу вверх. Позади меня взбегают два милиционера, подхватывают под локти.
– Это что еще за клоунада?! – Фурцева возмущена, и ее можно понять. Ребята продолжают орать «Русин», дипломаты встали в «пробку» возле лестницы, вокруг особняка собирается все больше народа.
– Товарищ министр! – Молодой милиционер справа хватает меня за рукав. – Мы его сейчас уберем!
– Не уберете, – спокойно отвечаю я. – У меня официальное приглашение на прием.
Я протягиваю Фурцевой бумагу, стряхиваю с локтя руку милиционера. Министр автоматически берет именное приглашение, начинает его разглядывать. Я понимаю, что она в сильной растерянности. Гнев на ее лице сменяется любопытством, потом раздражением.
– Мама! – сквозь министерскую свиту пробирается Фурцева-младшая. – Это же Алексей Русин! Я тебе про него рассказывала.
Сегодня Светлана действительно оправдывает свое имя – молодая женщина просто светится. Яркое белое платье с крупным цветочным принтом и с расклешенной юбкой до колена, рукав три четверти, короткие белые перчатки. Сумочка-клатч и туфли на шпильке подобраны точно в тон синим цветам на платье Светланы. Волосы ее красиво уложены, на лице косметика – передо мной словно другой человек. И сейчас, когда сияющая, взволнованная Светлана стоит рядом со своей красавицей-матерью, их фамильное сходство налицо.
– Я слышу, что Русин! И вся Москва слышит. – Фурцева закипает. – Это что за балаган?!
– Мама! – Света умоляюще смотрит на мать, попутно кося взглядом на мой милитари-стайл.
– Ну, заходи, Русин, – сдается наконец Фурцева. – Только чтобы без фокусов! Выгоню!
Ага, щаз… не сам я, так друзья помогут с фокусами. Милиционеры уже отступают, я оборачиваюсь к толпе, машу рукой. И вдруг ребята начинают вместо моей фамилии скандировать «стихи, стихи»! Ох, как же они не вовремя со своей инициативой… Но делать нечего.
Вдохнув воздух, я спускаюсь на пару ступенек и, обращаясь к толпе, громко декламирую из Рождественского:
Окружающие замолкают, наступает полная тишина. Даже дипломаты перестают переговариваться. Вот будет им что рассказать в своих посольских телеграммах.
Развожу широко руками.
Закидываю голову, смотрю в вечернее небо:
Сначала раздаются робкие хлопки «метеоритов», но вскоре они переходят в оглушительные аплодисменты толпы. Я вежливо кланяюсь и, не обращая внимания на оторопевших чиновников, хватаю раскрасневшуюся Свету под локоть. Уверенным шагом вхожу в особняк.