Глава 8
Я свободен от общества не был,и в итоге прожитого веканету места в душе моей, где быне ступала нога человека.
– Русин! – от лица Мезенцева можно прикуривать. Он в сопровождении Литвинова вошел в комнату, где я уже три часа безвылазно находился. Даже в туалет не выпустили. Сначала обыскали. Ничего, кроме визитки, не нашли. Потом сотрудник – широкоплечий увалень с простым славянским лицом, явно не смотревший «Огонек», – опросил меня. Кто, что, зачем, откуда визитка… По минутам. Взяли меня сотрудники 7-го управления КГБ. Наружка. Департамент занимается слежкой за дипломатами, иностранными журналистами…
– Я, конечно, приглашал тебя к нам в Дом-2, – тяжело вздохнул Мезенцев, устраиваясь за столом увальня. Тот быстро собрал документы и вышел из кабинета. – Но чтобы так скоро?!
Это он Лубянку называет Дом-2, сообразил я. А что же тогда Дом-1? Я быстро взглянул на Литвинова. Тот только мне, незаметно, подмигнул. Как стоял у входа столбом, так и остался. Не он ли сообщил генералу обо мне? Рискует парень.
– Ну говори, что случилось. Только коротко! Сейчас начнется…
Я рассказываю о Шолохове, ЦДЛ, встрече с Глорией.
– Нет, ну зачем? Кто тебе разрешил давать интервью иностранной журналистке? Это Шолохову все разрешено. Наверху! – Мезенцев назидательно поднимает палец. – Лично Хрущев, так сказать, благословил. А ты кто? За такое разотрут в мелкую лагерную пыль и не заметят.
– Я и разотру. – В кабинете появилось новое действующее лицо. Грузный пожилой мужчина с коротким ежиком седых волос на голове. Одет в зеленый китель с многочисленными наградами. Обращают на себя внимание узкие хитрые глаза на мясистом лице. Явно есть примесь каких-то сибирских народностей.
– Товарищ полковник! – Литвинов вытягивается еще больше, Мезенцев встает, жмет руку:
– Виктор Иванович, приветствую!
– Степан Денисович, какими судьбами к нам? – Полковник надевает очки, разглядывает меня.
– Ваши топтуны сына моего фронтового друга взяли. Английская журналистка пригласила его на интервью к себе. Он поэт.
– И писатель! – я вклиниваюсь в разговор.
– Выйдите, – мужчина кивает нам с Литвиновым на дверь. – Оба.
Мы с Андреем покидаем кабинет. Встаем в коридоре. Я оглядываюсь. Где же тут туалет?
– Кто это пришел? – интересуюсь я у лейтенанта. Литвинова явно потряхивает.
– Полковник Алидин. Возглавляет седьмое управление.
Да… Это фигура в КГБ. Читал про него. Переживет и Семичастного, и Андропова. Бессменный глава всех советских «топтунов». И один из самых кристально честных людей в органах. За все время существования «семерки» в этом управлении не будет ни одного предателя!
– Сейчас решится моя судьба, – тяжело вздыхает Литвинов. – У нас не приветствуют переходы между управлениями. Их в спецотделе ЦК утверждают.
– Почему только твоя судьба?
– Думаешь, ты им нужен? – хмыкает лейтенант. – Просто Алидину доложили, что к нам зашел генерал Мезенцев, вот он и появился полюбопытствовать.
– Так уж и не нужен, – обиделся я. – С такой помпой хватали на улице…
– Перестарались ребята. Эта журналистка странно вести себя начала. Срочно запросила эвакуацию из Союза, почему-то нервничает сильно… Ходит по улицам, оглядывается. Вот ребята и подстраховались. Опросили бы и отпустили. Максимум по комсомольской линии тебе бы влетело за такие контакты. Интервью-то успел дать?
– Успел. Она даже фотографии попросила.
– Повезло.
– Но нервничала действительно сильно. Не знаешь почему?
Я решаюсь проверить, что известно органам.
– Откуда я знаю, – пожимает плечами лейтенант. – Я же по ней не работал, так, с ребятами поболтал. Может, залетела или еще что…
Я улыбаюсь шутке. Дверь открывается, и мужчины выходят в коридор.
– За мной, – Алидин машет рукой Литвинову.
– А ты за мной, – Мезенцев кивает в сторону лестницы. Мы быстрым шагом идем по Лубянке, я ищу взглядом клозет.
– Ну почему нельзя выпустить в туалет? – вздыхаю я тихонько. – Что за пытки такие?
– Это специально делается, – ворчит Мезенцев. – Чтобы врать сложнее было. Либеральные времена. В 37-м бы прищемили яйца дверью, и всех делов…
– Ругать будете? – Мы останавливаемся возле мужского туалета.
Генерал берет меня за пуговицу на пиджаке, подвигает к себе. Его губы искривлены, по лбу пролегли морщины:
– Ляжешь на дно! На месяц. Сегодня же. Чтобы я про тебя больше ничего не слышал и не видел! Понял?
– А как же мои вечерние выступления? – Я пытаюсь скрыть растерянность. – И в издательства надо ехать. Насчет «Города»…
– В издательства езжай. Но больше ни звука, ясно? По краю ходишь. Алидин мне кое-что должен, поэтому в сводке тебя не отразят. Но если еще раз попадешься возле иностранцев…
* * *
Следующие несколько дней я пытаюсь вести себя тише воды ниже травы. Отменяю все встречи по контактам Заславского. Выступления перед студентами прошу Олю сдвинуть на следующую неделю – отговариваюсь досрочными экзаменами. Они и правда отнимают прилично времени. Несмотря на свою новую память, я стараюсь готовиться как следует, зубрю конспекты. Результат не заставляет себя ждать – все экзамены сдаю на пятерки. Даже Сычеву. Последний решает меня завалить, больше часа задает дополнительные вопросы не по билету. Бесполезно. Я просто кусками цитирую его же учебник. Что можно противопоставить такому?
С Викой встречаемся всего один раз – и то погулять по парку. Подруга сама готовится ко вступительным экзаменам, и ей не до свиданок. Плюс возникла серьезная проблема. За мной толпой таскаются первокурсники. Володя Сидоренко отвез рукопись «Города» Асе и тут же разболтал знакомым, что его принимают в «Метеорит». Разумеется, валом повалили начинающие поэты. Все ждут заданий, собраний, но пока все, на что меня хватает – это попросить Леву заказать у знакомого слесаря значки болидов, вонзающихся в Землю. И убегать от кандидатов через проходные аудитории.
На значки меня навела мысль моего загробного путешествия. Я там тоже мчался, словно метеорит в кипящем вакууме. Как вспомню – так вздрогну.
Пока я вожусь с «болидами» – живыми и железными, – успевает умереть бессменный премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, появляется Организация освобождения Палестины. Мир стремительно катится к хаосу, в моей жизни тоже порядка мало.
Во-первых, проблема денег. Мы перетаскиваем их с вокзалов на вокзал, после чего я скрепя сердце даю команду спрятать мешки в гараже Когана-старшего. Прячем в старую «Победу». Ключ от багажника Дима с Левой торжественно вручают на хранение мне. Проблема в том, что в багажник легко проникнуть из салона. Да и вообще, все на соплях держится. Решит Марк Наумович починить и продать «Победу», откроют в сервисе машину и ахнут – пистолеты, пачки денег, слитки… Лева клянется, что он все узнает заранее, но я что-то сомневаюсь. Закон Мерфи в действии. «Если какая-нибудь неприятность может произойти – она случается». Даю Леве команду связаться с Изей и узнать контакты какого-нибудь маклера. Пора покупать дом.
Во-вторых, творческая интеллигенция. Роман еще не издан, но слух по Москве о нем идет. Усиливается поток желающих почитать. Мне названивают на вахту, отлавливают на парах. Я еду к Твардовскому в «Новый мир». Именитого редактора в издательстве журнала нет, он на даче. Творит. Беседую с заместителем – белобрысым высоким мужиком в растянутом свитере. «Да, команда поступила, копию Федина курьер вчера привез, верстаем макет, в июне выйдет». Со мной подписывают договор – выплачивают небольшой аванс. В кабинет заместителя наведываются несколько сотрудников поглядеть на «молодое дарование». Обещаю после выхода журнала устроить фуршет в ЦДЛ. В глазах – скепсис. Ну какой фуршет может устроить студент, да еще не москвич? Сало с водкой?
Зато в издательстве «Советский писатель» все проходит иначе. Тут меня принимает лично директор издательства – Николай Васильевич Лесючевский. Импозантный мужчина с ранней сединой в волосах. Долго жмет руку. Оказывается, копия Федина сначала была прочитана в «Советском писателе», причем рукопись выдавалась самым заслуженным сотрудникам всего на одну ночь. Чуть ли не под роспись. Машинистки с нее уже сделали копию и отдали в редактуру. Меня знакомят и с корректором – пожилой, но модно и стильно одетой женщиной. Юлией Федоровной Корниленко. Именно она будет править «Город». Мне с ходу предлагают переименовать роман а-ля Ивашутин – «Город должен жить». Я вежливо отказываюсь. С редакторами нужно держать себя строго, не давать садиться на голову. Многие из них сами пытались писать, не получилось. Они всегда знают как лучше, но это, увы, не всегда лучше.
Что радует, так это деньги. В «Советском писателе» мне предлагают очень приличную ставку. 250 рублей за авторский лист. Всего в «Городе» 12 с лишним авторских листов, и сумма получается космическая – больше трех тысяч рублей. Но в кассе, куда меня отправляют за авансом после подписания договора, «космос» резко сдувается. Сразу вычитают подоходный налог и налог на бездетность (6 %). Последний я пытаюсь оспорить – студенты освобождены. Но «налог на яйца» все-таки с меня берут, обещая сделать перерасчет, когда привезу справку из института.
На руки получаю около тысячи – остальное после выхода книги.
Сразу еду в Елисеевский и закупаюсь деликатесами. На месте разбитой витрины – новое стекло. Починили. Стиляг не заметно, зато есть очереди. Беру икру черную и красную, водку, шампанское, колбасу с сыром, торт «Московский». Тащу все на себе к Асе в Алтуфьево.
Нахожу знакомый домик. Огородик, колодец, навес, под которым дрова, – все это выглядит довольно грустно и безнадежно. Почему Родина так относится к своим героям??
«Груша» мне рада. Вокруг прыгает Брунька – пес неясной породы. Женщина с улыбкой тянет меня в дом.
– Прекрасно написал! – Пока я выкладываю деликатесы, Ася Федоровна накрывает на стол. – Я даже не ожидала. Приврал, конечно, кое-где, но для художественного романа это не страшно.
Мы садимся за стол, чокаемся шампанским.
– Приезжал твой Мезенцев, – Ася тяжело вздыхает. – Воспитывал. Хотела сказать ему пару ласковых… да сдержалась.
– Степан Денисович нормальный, – я кусаю бутерброд, тяну в рот замечательную капусту «Груши». – Сам в Смерше воевал.
– Этот-то да, – Ася Федоровна подпирает голову, вертит в руке бокал с шампанским. – Вот в 43-м у нас начальник был, Леня Гриб… Зверь. Убийца. Говорил тихо, почти шепотом. Но боялись его, ужас просто… Ты знаешь, что в полковой разведке служить – это как космонавтом стать?
Я помотал головой.
– Все хотят, но мало кого возьмут. Никто ниже майора на нас даже голос не повышал. Но и убивали, конечно же, нас не в пример простому, окопному солдатику. В окопе у тебя хоть шанс есть уцелеть, да и свои кругом, а разведчик в боевом выходе – один против всей фашистской Германии.
– Вот у нас случай был, – Ася начала вспоминать. – Большой разведгруппой углубились мы в немецкий тыл на пятнадцать километров, задание предельно простое – без «языка» не возвращаться. В первое же утро наткнулись на немцев и почти поголовно были перебиты. В живых остались я да восемнадцатилетняя девчонка – санитарка Кира. Делать нечего, нужно пробираться к своим и докладывать о гибели группы. К обеду на лесной дороге мы заметили «Опель» и мотоцикл сопровождения, открыли огонь и застрелили водителей. В «Опеле» сидел полковник, но он и выстрелить не успел – машина влетела в дерево.
Немца связали, положили на плащ-палатку. Тащим этого стокилограммового хряка по мокрой земле. За полчаса почти не продвинулись, даже разбитая машина все еще была видна…
– И что дальше? – Я разлил в бокалы остатки шампанского.
– Да убери ты эту шипучку. Открой водку.
Ася достала из шкафа рюмки, я сдернул с горлышка бутылки пробку-«бескозырку».
– Развернула рацию и вышла на связь. Кое-как продиктовала фамилию и звание пойманного полковника. Леня Гриб обрадовался. И приказал: «Доставить пленного живым любой ценой, даже ценой собственной жизни! Точка! Без полковника не возвращайтесь».
– Какой-то важный чин оказался. – «Груша» махнула рюмку, зажмурилась.
– Немец русского не знал, но, услышав свою фамилию, по интонации понял, что он за линией фронта очень важен и что время работает на него, нужно только умело тянуть его… А мы тем временем совсем выбились из сил, тащить по лесу здоровенного немца – работа для пятерых мужиков, а не для двух сорокакилограммовых девчонок. Даже если зарыть рацию, оружие и вещмешки – не поможет. Попробовали поставить его на ножки, так он, сука, не держится, в обморок падает. Хотели припугнуть, разбили прикладом нос, но немец орет «Хайль Гитлер». Идейный, гад.
Я тоже выпил свою рюмку, закусил. Асю не торопил, ждал продолжения.
– Наш план «А» – кое-как дотащить немца до своих, с треском проваливался, а ведь с минуты на минуту весь лес наполнится веселым лаем породистых овчарок… Срочно придумали план «Б». Привязали пленного к березе, развели костер, поставили укол и в районе плеча сделали ножом глубокий порез до кости…
Вдруг Ася заплакала. Уткнулась лицом в платок. Я подскочил, не зная, что делать. Метнулся к раковине, налил в стакан воды. Поставил перед Асей. Но та уже справилась с собой. Плечи перестали вздрагивать, вытерла платком глаза.
– Может, не надо дальше? – спросил я, хотя мне ужас как хотелось узнать, что там дальше.
– Да ладно, дорасскажу. Сначала немец терпел, но потом его как подменили. Еще минуту назад он, глядя на окровавленный нож с улыбкой на губах, был готов умереть за фюрера, а тут задергался, завыл и еще не на русском, но уже не на немецком как мог объяснил, что ему стало гораздо лучше и он готов бежать в советский штаб полка, чтобы скорее сообщить ценные сведения…
– Мы с Кирой навесили на него автоматы, рацию, и он, как новогодняя елка, бежал впереди всех, еще и подгонял: «Фрау, битте шнеллер ворвартс!!!» Десять километров до своих прошли за каких-то три часа.
Гриб представил нас с Кирой к орденам солдатской Славы и похвалил за находчивость: «Молодцы, товарищи разведчицы, ловко вы «языка» ножичком припугнули – подзадорили, а в результате всего лишь маленький порез на плече… ничего страшного, до расстрела доживет…»
– Я ничего не понял, – покачал головой я. – Немец испугался пореза?
– Нет, – Ася встала, начала собирать тарелки со стола. – Мы не собирались пугать пленного. Кира туго обвязала его правую и левую ноги в районе паха и руки под мышками. Затянула палочками потуже, вколола в полковника лошадиную дозу обезболивающего, а я своим немецким штыком с пилой на обухе принялась отпиливать офицеру руку…
У меня челюсть поехала вниз. Я смотрел на эту миниатюрную женщину и не мог поверить своим глазам.
– Стокилограммовый мужик без рук и без ног уже совсем не такой тяжелый, – спокойно тем временем продолжала Ася. – Культи бы прижгли головешками и дотащили бы его до наших. А если повезет, то еще и живого…
Я пытался что-то сказать, но слов не было. Совсем.
– Вот так, Лешенька… Хоть бы не было войны…
29 мая 1964 года, пятница
Москва, Пушкинская площадь, дом 3
– Как делается газета, знаешь? – толстый низенький мужчина с большими залысинами на голове и дымящейся «беломориной» в желтых зубах вел меня по главному зданию «Известий». Сегодня был мой первый рабочий день в качестве стажера отдела репортажей. Возглавлял отдел тридцатилетний Герман Седов – тот самый ученик Заславского, которому звонил декан на мой счет.
– Представляю, – осторожно ответил я.
– Повторяю на всякий случай. Замы Аджубея каждое утро проводят планерки. На них отделы дают фактуру в следующий номер. Планируемые статьи, заметки, репортажи…
– А отделы откуда берут фактуру? – поинтересовался я, зная ответ.
– Мы, отделы, собираемся на летучку. Тоже каждый день. Журналисты работают по разным источникам. По письмам трудящихся, по указаниям ЦК, новостям из информагентств вроде ТАССа, наконец, самому ножками надо бегать, приносить что-то в клювике. Помнишь, как у Ильфа и Петрова? «Попал под лошадь»? Идешь по улице – верти головой на 360 градусов.
Мы повернули по коридору и зашли в кабинет под номером 107. Тут сидел улыбчивый молодой парень в рубашке с закатанными рукавами и что-то писал. Над столом висела карта Советского Союза, в книжных шкафах стояли какие-то справочники.
– Вот, Гена, знакомься, – представил меня Седов. – Наш новый стажер, Леша Русин.
– Знаем, знаем, – подмигнул мне парень.
Я скромно потупился.
– Это, Леша, наш главный Цербер – Геннадий Игнатьевич.
Ага, меня начали знакомить с редакцией с цензора Главлита. Без его визы не выходит ни один номер газеты.
– Тебе с ним придется много работать – Геннадий утверждает каждую полосу.
Мы жмем руки, идем дальше по коридору. Заходим в большую светлую комнату, в которой стоит полдюжины столов. Несколько мужчин и женщин быстро печатают на электрических машинках. Стоит негромкий стрекот. На мне скрещиваются несколько пар глаз.
– Это наш отдел репортажей, я тебя потом со всеми познакомлю. – Седов тушит папиросу в пепельнице на ближайшем столе, идем дальше.
– Так вот газета. После того как журналист напечатал свой материал, он после утверждения его у меня несет в корректорскую – вот она. – Заходим еще в одну большую комнату, в которой десяток женщин, склонившись, вычитывают материалы. Я опять попадаю под обстрел заинтересованных женских взглядов.
– После корректуры материал идет на линотип. Далее он отправляется метранпажу. Сейчас мы с ним познакомимся.
Спускаемся на этаж ниже, попадаем в некоторое подобие цеха. Тут стучат печатные машины, стоят прессы. К нам подходит усатый степенный мужик с испачканными краской руками.
– Привет, Степаныч! Вот привел стажера знакомиться.
Мужик показывает свои руки, жму его запястье. Нас ведут к большому столу, на котором разложены свежие полосы. Метранпаж дает мастер-класс. Ослабляет винты талера, вынимает из набора, поддев шилом, ошибочные строчки, вставляет новые, вбивая их на место деревянной рукояткой, и прокатывает свежий оттиск.
– Теперь готовый оттиск опять несем корректорам и цензору. Они подписывают полосы, и ты их вешаешь вот тут. – Мы попадаем в огромную комнату, в которой работают с полсотни журналистов. Как будут выражаться в будущем – в опен-спейсе. Полосы весят на специальных рейках, прикрепленных к стене. Я понимаю, что это сделано для удобства. Начальству сразу видно, на сколько процентов готова газета и кто задерживает свои полосы. Журналисты работают под постоянным прессом дедлайна. Утром советские граждане должны получить свежий номер «Известий». Газету уважают. Аджубей, будучи зятем Хрущева, многое себе позволяет. Суслов регулярно жалуется в ЦК, что он открывает свежие «Известия» и не знает, что будет в газете. Другие издания такого себе позволить не могут – поэтому про них едко шутит народ. Приходит мужик к киоску «Союзпечать», а ему продавец отвечает: «Правды» нет, «Россию» продали[8], остался «Труд» за три копейки. Ах да, «Комсомолка» висит за углом». Про «Известия» так не шутят.
– Аджубей придумал, – на лице Германа появляется недовольная гримаса, и он кивает на большое открытое пространство. – Тут раньше кабинеты были. Но все перегородки по его приказу сломали.
Экскурсия заканчивается в отделе репортажей чаепитем. Знакомлюсь с журналистами, слушаю байки. Пью чай под традиционные сушки.
– Имей в виду, Русин, – Седов дымит папиросами как паровоз. – У нас сухой закон. Пока наша полоса не подписана, даже не думай употреблять. И еще. Журналистское удостоверение стажерам не положено.
– Как-нибудь обойдусь, – пожимаю плечами я.
– Зря, – справа хмыкает худощавый парень в хорошем двубортном костюме. – Ксива помогает. Вот в прошлом году…
– Ладно, Паша, потом расскажешь. – Седов тянет меня к себе в кабинет. – Пошли оформляться на работу.
Меня усаживают за стол, просят написать биографию в отдел кадров. Решаю немного оживить атмосферу, вспоминаю знаменитый фильм Шахназарова «Курьер»:
«Я родился в провинции Лангедок в 1668 году. Мой род, хотя ныне и обедневший, принадлежит к одним из самых славных и древних семейств королевства. Мой отец граф де Бриссак сражался в Голландии в полку г-на Лаваля и был ранен копьем при осаде Монферрата, на стенах которого он первым водрузил королевское знамя. До 17 лет я жил в родовом замке, где благодаря заботам моей матушки баронессы де Монжу был прилично воспитан и получил изрядное образование. Ныне, расставшись со своими дорогими родителями, дабы послужить отечеству на поле брани, прошу зачислить меня в роту черных гвардейцев его величества».
Седов смотрит на лист. Потом на меня. Обратно на лист.
– …При осаде чего?
– Монферрата.
С юмором у Седова все хорошо. Он смеется, вытирая слезы.
– Молодец! Сработаемся. А теперь еще раз и без черных гвардейцев.
Деваться некуда, пишу официальную биографию. Потом заявление на имя Аджубея. Мне заводят трудовую книжку. После всей бумажной суеты получаю первое задание от Седова:
– Сегодня свободен, а завтра едем в 135-ю школу. Делать репортаж о последнем звонке. В 7.30 утра встречаемся на метро «Динамо». В центре зала.
* * *
День пытаюсь закончить на ударной ноте. Вечером в Большом зале ДК МГУ бодро и с выражением читаю доклад на своей первой (но явно не последней) парт-конференции. Заседание проходит по накатанной. Сначала зал голосует за членов президиума. Те садятся на сцене за длинным столом, накрытым зеленой скатертью. Потом голосование по повестке дня. Единогласно принимается. К трибуне выходит первый докладчик. Это сам Солодков – глава парткома. Начинается длинный и скучный отчет.
Мероприятие идет по-заведенному, народ вокруг разве что не зевает. Некоторые клюют носом, на «галерке» несколько человек тихонько играют в «морской бой». Наконец из-за кулис вызывают меня. Представляют «молодой порослью, которая придет нам на смену…», хвалят за то, как держался на парткомиссии. «Устав знает назубок, легко перечислил всех первых секретарей союзных республик». Готовый кандидат в члены партии.
Мой доклад, обильно сдобренный цитатами из классиков, такая же скучная обязаловка, как и у предыдущих ораторов. Успокаиваю себя мыслью, что мусульманам надо пять раз в день молиться. А мне только разок на партконференции выступить.
Глаз радует лишь Вика. Не знаю зачем, но девушка пришла на это мероприятие. Сама вызвалась. Одета она сегодня неброско – серая юбка, белая блузка с комсомольским значком. Сидит в первом ряду, ласково мне улыбается. А я стою потею в костюме, галстук сжимает шею – слишком сильно затянул узел.
Наконец все закончено. Представитель горкома вручает Солодкову какой-то переходящий вымпел, все аплодируют.
Мы с Викой выходим из ДК, прогуливаемся по территории МГУ. Вечером похолодало, и я накидываю девушке пиджак на плечи. Снимаю удавку-галстук, кладу в карман. Потом не выдерживаю, увлекаю девушку в кустики. Она не сопротивляется, и мы исступленно целуемся. Я даю волю рукам, но быстро одергиваю сам себя. Не дай бог застанут.
Выбираемся обратно на асфальтированную дорожку, тяжело дыша и переглядываясь со смехом, продолжаем прогулку.
– Может, сегодня переночуешь у меня на Таганке? – осторожно интересуюсь я. Мысленно скрещиваю пальцы.
– Хорошо, – Вика краснеет. – Только я предупрежу девчонок в общаге, что меня не будет.
Проходя мимо спортивного городка, натыкаемся на компанию гогочущих парней во главе… нет, ну откуда такое везение?!. во главе с Петровым. Парень одет в футбольную форму, на ногах – бутсы. Их и на профессиональных футболистах не всегда найдешь – дефицит. Понятно, ребята идут с вечерней игры.
– Нет, вы посмотрите! – Петров смотрит на меня, потом на припухшие от поцелуев губы Вики и заводится с пол-оборота. – Рус вообще оборзел в край, чужих девчонок кадрит!
– Я не твоя девчонка! – Подруга тоже злится. – Вообще сомневаюсь, что теперь хоть кто-нибудь пойдет с тобой гулять, трепло.
– Заткнись, шлюха! – У парня сносит крышу, и он, сжав кулаки, орет на Вику. Прощать такое нельзя, и я коротко, без замаха бью Петрову в нос с правой. Хруст, кровь во все стороны. Петров со стоном падает, но тут же вскакивает на ноги. Ребята, что шли с бывшим комсоргом, рассыпаются в круг. Слышны крики: «Один на один!» Понятия честной драки еще присутствуют в головах парней.
Петров встает в боксерскую стойку. Делает несколько пробных джебов. Из его носа хлещет кровь и заливает белую футболку с цифрой «3». Я легко уклоняюсь, кружу вокруг парня. Мои руки тоже подняты и защищают голову. Внезапно я спотыкаюсь и падаю на колени. Успеваю заметить чью-то ногу.
– Леша, осторожно! – кричит Вика. – Подножка.
Поздно, дорогая, я уже на земле. И мне тут же по ребрам прилетает бутса Петрова. Староста бьет с «пыра». Успеваю подставить руку, но боку все равно достается. Чувствую сильную резкую боль, сжимаю зубы, чтобы не застонать. Перекатом ухожу в сторону. Тем временем футболисты хватают и оттаскивают парня, который подставил мне подножку, попутно награждая подзатыльником. Поделом.
Петров пытается развить успех, еще раз бьет с замаха ногой. Слишком долго! Я успеваю сгруппироваться и подбить его ногу рукой. Петров падает рядом, и мы тут же вцепляемся друг в друга, как два бультерьера. Драка переходит в партер и становится менее зрелищной. Катаемся по земле, пытаясь занять положение «сверху». Я просто умираю от боли в ребрах, но держусь. Петров заливает меня кровью из разбитого носа. Силен, гад! Спортсмен хренов.
Наконец мне удается прижать его к траве, засунуть одну руку под шею, локтем другой руки надавить сверху. Классический удушающий прием. Петров хрипит, краснеет, но не сдается. Да и как ему сдаться? Говорить-то он не может. Краснота переходит в синеву, и Петров отключается. Я убираю руки – не дай бог задушил… Но нет, дышит. Парни вокруг включаются в ситуацию, сразу много рук хватают меня и ставят на ноги. Я кривлюсь от боли, но терплю.
– Задушил! – кричат одни. – Зовите милицию.
– Да нет, жив! – Кто-то склонился к Петрову и проверил пульс.
Вика пытается пробиться через толпу, но ее не пускают. Я же, шатаясь, стягиваю заляпанную и порванную рубашку, отряхиваю брюки.
– А ну расступитесь, бандерлоги! – слышу громкий рык. Узнаю бас Кузнецова. Его массивная фигура таранит толпу, Вика бежит сзади. Сразу обнимает меня со слезами.
– Что случилось?! – Товарищ наклоняется к Петрову. Тот уже порозовел и моргает глазами.
– Кузнец, это был махач. – Один из парней помогает нашему богатырю поставить Петрова на ноги. Тот тоже качается, глаза мутные.
– Рус первый врезал комсоргу.
– Бывшему комсоргу! – Кузнецов держит моего врага за шкирку, не давая упасть.
– Да тот Селезневу обругал грязно, – футболисты начинают галдеть. – Правильно врезал.
– Махач был честный, один на один.
– Почти честный!
– Милицию вызываем?
– Да дружинники сейчас сами придут.
– Так! Харэ галдеть! – Кузнецов встряхивает Петрова. Тот все еще в ауте, хотя ему уже явно лучше. – Вот на минуту нельзя вас оставить. Представляешь, Рус, – друг поворачивается ко мне, – пошел отнести мячи в спортзал, возвращаюсь… а тут такое…
– Дорогой, как ты? – единственный, кто мной интересуется, это Вика. Она начинает меня ощупывать, я морщусь от боли в ребрах. Но больше, кажется, повреждений нет.
– Так! – принимает решение Кузнецов. – Расходимся. Забирайте этого дебила. – Покачивающийся Петров отправляется в руки футболистов. – Не будет милиции.
Осмотр продолжается и на Таганке. Отказавшись от помощи друга и напялив пиджак на голое тело, я в сопровождении Вики доезжаю до «конспиративной» квартиры. Знал бы генерал, чем мы тут занимаемся! Девушка копается в ящиках и находит вполне приличную аптечку.
– Тебя в травмпункт надо, – резюмирует она, щупая ребра. Справа уже появился огромный лиловый синяк.
– Ну а там что сделают? – Я осторожно сажусь на стул, дышу еле-еле. Так боль не столь заметна.
– Рентген, конечно.
– Нет, потом.
– Обмотают торс тугой повязкой.
– Ну вот и обмотай.
На свет из аптечки появляется бинт, лейкопластырь на катушке. Меня начинают пеленать.
– Леш, я хотела тебе сказать, – осторожно произносит Вика, фиксируя повязку. – Перед дракой у меня в голове какой-то звон раздался. Тревожный.
– А как ты поняла, что это был тревожный звон?
– Ну, он был странный, – задумалась девушка. – Как набат во время пожара.
Ого! Вот это новость. Неужели я со своим СЛОВОМ так влияю на Вику, что она тоже начала что-то слышать?
– Обязательно говори мне, если подобное еще раз случится, – я кладу руку на бедро Вики. – Хорошо?
Девушка неуверенно кивает.
Моя рука сползает вниз, а потом начинает свое путешествие вверх, задирая подол платья.
– Русин, я глазам не верю! Опять синдром раненого??
Вика смеется, пытаясь оттолкнуть мою руку.
– Да, любовь моя. Я ранен прямо в сердце.
К правой руке присоединяется левая.
– Нет, Русин! Пойми! Тебе нельзя. Если это перелом ребер или даже трещина…
Мои ладони все-таки проникают под платье и оказываются на упругой попке девушки.
– Солнышко, а ты слышала о такой позе «наездница»? Она еще называется «амазонка».
* * *
Утром в субботу я, позевывая, прогуливаюсь по вестибюлю станции «Динамо». Разглядываю дискоболов, бегунов и прочих атлетов на барельефах. Попутно тайком ощупываю бок. Болит, но умеренно.
Ночью Вика, освоив новую позу, совсем меня «заездила». В некоторые моменты наивысшего наслаждения моя «амазонка» просто отключалась, забывала о травме и наваливалась руками на грудь. Я внутренне охал, но терпел. Ведь передо мной колыхалась прекрасная Викина грудь.
– Привет, старичок! – Из прибывшего поезда выходит Герман и приветливо хлопает меня по плечу. Ну хорошо хоть не по ребрам…
– Чего такой бледный? Не выспался?
В одной руке Герман мял папиросу – явно курить хочет, в другой держал портфель. На плече висел черный диктофон «Филипс». Заметив мой взгляд, Седов подмигнул:
– Последний писк моды. Прямо «из Парижу». Сорок пять минут записи на пленочную кассету, а не на обычную бобину.
– Да… Хорошо вас Аджубей снабжает.
– Нас, старичок! Нас. Теперь ты играешь в команде «Известий». Привыкай. Ну что, пошли? Надо сегодня быстро отстреляться и сдать материал. В понедельник едем делать интервью с главным архитектором гостиницы «Россия».
Мы поднялись по эскалатору и вышли в город.
– Да, большая стройка намечается, – я вдохнул свежий московский воздух. Как же хорошо! «И жить хорошо, и жизнь хороша!» – А какова моя роль в этих поездках?
– Будешь вникать, как работать «в поле». – Герман передал мне портфель, закурил папиросу. Вот и закончился свежий московский воздух. – Поиграешь «запасным». Я опрашиваю директора школы – ты завуча. Я архитектора – ты прораба. Уловил? Потом сравниваем материалы в редакции, смотрим. Может, чего буду у тебя брать из текста.
– Годится, – я вернул портфель, ускорил шаг. – А как оно вообще работать «в поле»?
– Да зашибись! На руках носят. Помню, в прошлом году история была. Поехали с фоторепортером в один колхоз делать репортаж про урожай. Я записал интервью, идем в поле, где должны были снимать, как первый секретарь райкома отрывает колосок, мнет его в руках и что-то показывает нашему герою и председателю колхоза – женщине, тоже Герою Соцтруда. Приехали к полю, а пшеница у них слабенькая, сантиметров сорок всего. Нашему фоторепортеру это не понравилось, и он как заорет: «Все на колени!»
Они и бухнулись коленками в грязь. Представляешь себе – трое взрослых заслуженных людей. Комбайнер-то ладно, он и так грязный, а секретарь и председательница в светлых костюмах стоят на коленках и друг другу колоски показывают. И смех и грех. Зато репортаж получился отличный, пшеница всем по пояс, красота. Аджубей хвалил. А какую поляну нам там накрыли… – Герман мечтательно улыбается. – Водочка, сало, домашние колбасы, шашлычок пожарили…
М-да… И эти авгиевы конюшни мне придется зачищать? А ведь Седов не так уж и плох. По-журналистски нагл, развязен, зато деловит и явно пробивной. Но откуда такое скотское отношение к людям труда? Откуда такой разрыв между элитой и народом? Или это вечная проблема России?
До школы мы дошли быстро. Так же скоро включились в работу. Линейка с нарядными учениками и родителями уже была построена на школьном дворе, спустя полчаса начались выступления педагогов. Седов принялся записывать комментарии, брать интервью – мне же предложил прогуляться по школе.
– После линейки будет что-то вроде капустника в актовом зале. – Журналист достал из портфеля фотоаппарат «Смену».
– Говорят, даже делегация дипломатов из ГДР будет. Там доснимем, и по домам. Эх, не выделили нам фотокорреспондента на сегодня, все самим делать… Ладно, старичок, дуй в школу и посмотри доску почета первым делом – может, какие известные выпускники тут есть. Вставим в статью.
Я зашел в здание, прогулялся по первому этажу. На меня нахлынула ностальгия по моей «прошлой» жизни». Сколько лет я отдал школе! Сколько учеников выпустил. Некоторые работают в правительстве, стали известными учеными…
Рассматриваю доску почета, выписываю фамилии. Особенное внимание – фронтовикам. Потом у завуча или директора можно будет уточнить детали. Закончив все на первом этаже, поднимаюсь на последний. Тут актовый зал. Пока пустой. Прохожу партер, поднимаюсь на сцену. Все готово к торжеству. Украшенный шариками и цветами задник, плакаты с поздравлениями. За кулисами слышу голоса и смех. Незаметно заглядываю и вижу в заставленном коробками помещении группу старшеклассников во главе с невысоким коренастым парнем в очках. Узкоглазое восточное лицо мне знакомо. Это же Юлий Пак! Предводитель диссидентов на Маяке, заместитель Буковского, который сейчас сидит в психушке. Вот так встреча! Пак держит в руках гитару и инструктирует учеников:
– …Все поняли? Повторим слова последней частушки? Мы ее не репетировали.
Ага, а вот и художественная самодеятельность подъехала. Послушаем.
– Давайте, Юлий Кимович, – дружно отвечают молодые парни. Девушек среди них нет.
Пак берет задорный аккорд, ученики запевают:
Громкий хохот.
– Тише вы, черти! – Пак и сам смеется. – Не испугаетесь?
Ребята мотают головами.
– А теперь давайте «Лагерь».
Ученики запевают:
Заканчивается песня рассказом о лагерном сортире и колючей проволоке.
Я аккуратно делаю шаг назад, спускаюсь в партер.
Вот же сука! Ради политики подводит пацанов под статью. Ладно, не под статью, но точно под проблемы. За такие частушки исключат из комсомола и не дадут характеристику для поступления в институт. И как же оперативно сработал! Недавно радио сообщило о Золотой Звезде Нассера. И тут же Пак подсуетился с капустником. На мероприятии будут дипломаты из ГДР – не замять. Скандал, пойдут слухи… Диссидентам только этого и надо. Ведь в Москву приезжает делегация из ГДР подписывать договор о дружбе. А в песне поется про стену с колючей проволокой. Очень толстый намек. И не просто скандал, а с международным оттенком.
Что же делать?
Предупредить директрису и Седова? Сорвать капустник?
Я выхожу в коридор, прислоняюсь лбом к стеклу окна. СЛОВО молчит как партизан – ни одной подсказки. Или то, что я сюда попал, – это и есть подсказка?
Хлопает дверь, в коридор выходит довольный Пак. Без гитары. Смотрит на меня, и на лице у него появляется узнавание.
– Как же, как же! Русин, правильно?
Спасибо, Господи!
Без замаха, резко бью левой в печень Паку. Тот со всхлипом складывается. Теряя очки, падает на пол. Прижимает руку к боку. Мой бок тоже отдает болью, но явно не такой сильной, как у диссидента.
– Правильно, Русин меня зовут. Пойдем-ка, певец ты наш. – Я хватаю диссидента за ворот пиджака, подбираю расколовшиеся очки и волоку к подсобке. Тут школьная техничка хранит свои швабры и ведра. Вынимаю из брюк ремень, рву пуговицы на брюках Кимовича. Все это время Пак хрипит, пытаясь скукожиться. Нокдаун в печень – страшная вещь.
– Сиди тут тихо, – я легко пинаю диссидента в бедро. – Вылезешь, когда все закончится.
Зыкинские «шлягеры» ему не нравятся… А двадцать миллионов погибших и не родившихся в результате развала СССР – тебе понравятся? Мало кто задумывался, но в 90-е страна практически повторно пережила по потерям Вторую мировую войну!
Возвращаюсь в актовый зал. Ребята уже вышли из-за кулис, ходят по сцене.
– Парни! – Я принимаю деловитый вид. – Юлий Кимович просил передать, что все отменяется!
На меня удивленно смотрят десять пар глаз.
– А вы кто? – наконец соображает высокий десятиклассник с большим кадыком.
– Я товарищ Юлия. По Маяку.
На лицах проступает понимание.
– Обстоятельства изменились. Он вам сам потом расскажет. Был вынужден срочно уехать. У вас все отменяется!
Красково, Подмосковье
Служба старшине нравилась. Синекурой ее назвать было бы неправильно. Дел хватало. Вот целый год проработал он участковым в Малаховке, и каждый день какое-то да происшествие. То обчистят карман у покупателя на местном рынке, то приезжий на станции лишится части багажа, то вечером поножовщина в каком-то дворе… А в выходные танцы на местной «Сковородке». Так завсегдатаи называли танцплощадку в парке. Вот там порой случались такие драки, с огромным количеством участников, потерпевших, что приходилось поднимать по тревоге комендантский взвод расположенного поблизости гарнизона.
Но в один прекрасный день произошло чудо. Куда-то пропали карманники, заявлений от потерпевших с вокзала вообще вторую неделю как не было. Во дворах вдруг присмирела шпана. А танцы на «Сковородке» хоть и мало напоминали бал в Смольном институте, но тихо было, как ночью в бане. Кавалеры приглашали дам, вежливо после танца благодарили и спокойно удалялись подпирать шпалеру танцплощадки.
Старшина, увидев наступление такой прямо-таки подозрительной тишины во вверенном ему околотке, сперва приписал себе заслугу в наведении порядка. Ведь без дела он не сидел, а всячески добивался соблюдения гражданами законности и норм социалистического общежития. Но с небес на грешную Землю его спустило начальство. Не умаляя его заслуг, кои не единожды были отмечены в приказах по райотделу, начальство заявило, что вся эта тишина итог того, что на одной из дач поселился широко известный в определенных криминальных кругах авторитетный гражданин уровня такого высокого, что просто даже знать, что такие люди существуют в природе, не каждому было дано. И местной шантрапе приехавшие из самой столицы на пальцах объяснили, что тихо должно быть в поселке, как в раю. Ибо уважаемый гражданин шума не любит, а отдохнуть необходимо, так как здоровье подорвано нахождением в местах, столь отдаленных и с такими ужасными климатическими условиями, что мама не горюй!
Местные, проявив уважение, подписались сохранять спокойствие, а кто не согласился по ряду причин… Ну всяко бывает. Человеком больше, человеком меньше. Такие мелочи столичных не интересовали.
Начальство, поведав Старшине о причинах такой метаморфозы в отдельно взятом регионе, настоятельно порекомендовало участковому с авторитетом познакомиться. Тем более что проверка паспортного режима входила в его прямые обязанности.
И вот в один прекрасный день утром старшина направился на Тургеневскую улицу узнавать, кого нелегкая принесла на его участок. Трусом он не был, но волнение определенное испытывал. И почему-то представлял гражданина, с которым ему предстояло познакомиться, в виде актера Михаила Пуговкина в образе незабвенного Сафрона Ложкина из фильма «Дело «пестрых». Хотя фотографии перед походом ему показали и схожести не было практически никакой. Из разговоров зная от своих коллег, на что способны уголовники, старшина даже переложил штатный пистолет в карман брюк из кобуры. Чтобы в случае чего достать оружие можно было быстрее.
И вот, дойдя до нужного участка, Старшина позвонил в звонок калитки сплошного забора. Сперва было тихо, но по прошествии пары минут калитка отворилась, и старшина увидел пред собой огромного роста мужчину. Длинные руки с ладонями такой ширины, что напоминали лопату, достигали почти колен, лицо заросло буйным волосом, и вообще фигурой мужчина походил на гориллу, которую старшина видел в зоопарке, будучи в столице.
– Василий Петрович? – поинтересовался старшина.
Гориллоподобный оскалился, что, по-видимому, должно было изображать улыбку, и затряс головой, показывая отрицание. «Немой, что ли?» – подумал старшина.
Тем временем великан, сделав приглашающий жест, провел старшину по дорожке ухоженного сада метров двадцать и показал на беседку. Даже как-то по-дружески подтолкнул его в нужном направлении.
Подойдя к беседке, старшина увидел пожилого седого мужчину, одетого в льняные брюки и светлую рубашку с длинными рукавами. Старик пил чай и читал газету.
Старшина представился и назвал цель посещения. Мужчина улыбнулся одними глазами, глубоко посаженными на землистого цвета лице. Жестом подозвал к себе гориллоподобного и приказал принести паспорта и домовую книгу. Чтобы скрасить участковому ожидание, предложил на выбор чай или кофе. Получив отрицательный ответ, даже как-то расстроился и, дабы проявить гостеприимство, рекомендовал отведать кефиру, молока, киселя, компота или любой другой напиток по вкусу. Старшина был непреклонен. Мужчина пожал плечами и указал милиционеру на стул. Старшину поразило, с какой непосредственностью гражданин с ним общается, и заметил для себя, что наколок на кистях рук у гражданина не было. Совсем. Что, по мнению участкового, совершенно не было типично для криминального авторитета такого уровня. Где же купола? Перстни?
Тем временем детина принес требуемые документы. Старшина внимательно изучил паспорта, записи в домовой книге. Также был ознакомлен с договором аренды дачи. Все предоставленные данные были признаны достоверными, паспорта не поддельными, и все положенные документы находились в идеальном состоянии. Придраться было не к чему, да и не хотелось. И старшина, посчитав свою миссию выполненной, стал прощаться. Мужчина, изобразив досаду от столь поспешного окончания визита, предложил старшине не чиниться и бывать почаще и снова уткнулся в газету.
Милиционер на деревянных ногах направился к калитке, но, не доходя несколько метров до выхода, был окликнут гражданином из беседки. «Мол, какие-то вещи Старшина забыл». Какое же было удивление участкового, когда подошедший детинушка с улыбкой раскрыл тряпицу, которую держал в руках, и на ней лежал его табельный «макаров» и служебное удостоверение. Старшина, ни слова не говоря, взял эти предметы и пулей попытался вылететь из раскрывшейся калитки, да на пороге столкнулся с молодым носатым человеком с папкой в руке, входившим на участок.
Споткнувшись, извинившись и поздоровавшись с парнем, старшина вылетел на улицу. Перевел дух, вытер платком пот со лба.
Вошедший юноша лет этак двадцати трех или двадцати пяти одет был так же в светлые брюки, как хозяин, и в тенниску. На предплечье правой руки имелась наколочка в виде паучка, тянувшегося вверх по паутинке к раскинутым сетям.
Молодой человек поздоровался с великаном за руку, обнялся с хозяином дачи.
– Что за цирк тут у вас, дядь Вась? – спросил новый гость.
– Да это, Слав, Андрюша развлекается, – ответил мужчина. – Давай присаживайся, наливай себе чаю. Я свеженького заварил. И рассказывай, что там нового.
Парень занял место за столом, налил себе чаю в большую красную чашку. Сделал пару глотков.
Затем раскрыл кожаную папку и из ее недр достал лист бумаги, причудливо свернутый в треугольник.
– Сегодня маляву принесли, дядя Вась. Говорят, всем ворам такую послали, кто в столице и Подмосковье обретается.
Хозяин дачи достал очки из очечника, развернул лист и стал внимательно читать. Сам процесс ознакомления много времени не занял. Мужчина снял очки, открыл портсигар и, прикурив от спички, поднесенной гориллоподобным Андреем, задумался.
– Ну что, Петрович, подписываемся? – с нетерпением спросил молодой.
– Подожди, Слав. Не суетись…
– Так люди же торопят.
– Я говорю, не кипиши! С каких это пор барыги «людьми» стали? А, Славик?
Произнеся слово «барыги», Петрович скривил в презрении губы.
– Ну, там кроме барыг еще три вора свои подписи поставили…
– А где ты там воров увидел? Хорошо. Одного я знаю. Правда, он в сучьей войне на сторону администрации встал, вором его можно назвать с натяжкой. Ну да бог с ним. А эти два грузина? Они кто? Почему я про них не слышал никогда? Где положенцами были? На какой крытой или зоне? Кто их «крестил»? Ты знаешь?
– Нет…
– Ну и я нет. Тут, брат мой лихой, о другом думать надо.
– О чем, крестный?
Василий Петрович снова закурил. Задумался.
– Хорошо. Допустим, подписались мы тех ребятишек фартовых, что Кацо хату обнесли, найти. Допустим, рано или поздно нашли. И что дальше? Вот они перед тобой сидят и что ты им предъявишь? А? Что барыгу подломили и копейку подняли? Так барыги для того и существуют. Что должны были у меня разрешения спросить на работу?
– Ну да…
– А с какого? Я вор, и они воры. Кто им запретит? Я? Ты? Никто. А если кто и предъявит, то сам беспредельщиком себя объявит… Согласен?
– Ну… Да… По закону оно как бы так и выходит… А в общак они деньги положили? Вот за это их и притянуть можно.
– Прикинь, Слав, что приперли эти фартовые в Первопрестольную из какой-то там Липердеевки. И старший там у них вор Егор по кличке Жопа. Вот от него они разрешение на работу получили, и в его общак положенное скинули. И этот вор Егор при любом разговоре подтвердит, что ребятишки эти все из себя правильные, с детского сада по воровскому закону живут, общаку внимание всегда уделяют. А с последнего фарта так бродяг местных подогрели, что те всем обчеством на крыло встали, и курлы-курлы на юга отдыхать от делов праведных. Может такое быть?
– Вполне…
– Так и мне думается, что может. Тут о другом очень крепко подумать надо.
– О чем, Вась?
– Вот смотри. Сколько те фартовые у Кацо денег сняли?
– Говорят, целый миллион! – крестник оживился, понизил голос. – Ходят слухи, что там доляна самого Мжаванадзе была!
– Что за гусь?
– Ну как же, хозяин Грузии.
– Допустим… Важно, что лавэ просто огромные. И как все эти цеховики, фарца и прочая приблуда деньги косит? При помощи разных тем криминальных. Согласен? Вот! А если они с криминала копейку свою подымают, то почему на благо воровское ни шиша не кладут? Почему закон нарушают? Это первое. Второе. Вот смотри. Если бы этот Кацо тебе и твоим ребятишкам копейку хоть какую платил каждый месяц типа как за охрану, чтобы такие вот залетные его не прессовали, для нас это было бы полезно?
– А то! И тогда таким вот фуцманам можно было бы предъявить, что они не у барыги деньги отняли, а у воров… А если у нас деньги взяли, то они крысы, а крыс всякий душить обязан!
– Вот! Соображаешь!
– Ну ты, Петрович, голова! На ровном месте такое замутить вздумал…
– Нет, Славик, не я голова. Все как бы новое – это хорошо забытое старое. Тезка твой с погонялом похожим еще нэпманов таким вот макаром щипал. В общем, согласись, что подумать тут есть о чем. Ну ладно. Скажи мне, ты ведь уже поляну-то протоптал, как этих красавцев вычислять будешь?
– А то! Завтра Ромчик Горбатый с Риги припрется. С ним мои ребятишки по гостиницам да вокзалам прошвырнутся. В камеры хранения заглянут. «Углы» нам описали. Время примерно знаем… Фарцу потрясем. На предмет пушистых фраеров, что шмотками интересуются. Надо еще с халдеями в кабаках перетереть. Может, кто еще из молодых да ранних не по чину мошной трясет…
– Добро. Займись. Только аккуратно!