Глава 7
Как мы гуляем наповал!И пир вершится повсеместный.Так Рим когда-то ликовал,и рос Аттила, гунн безвестный.
В воскресенье я просыпаюсь знаменитым. Утром начинаются звонки на вахту, днем уже приносят ворох восторженных телеграмм. И как только узнали мой адрес? Ах, да. В той же столице работает Мосгорсправка. Платишь десять копеек и получаешь адрес любого человека. Ну, почти любого. Плюс «земля слухом полнится». Парень из МГУ, не москвич. Вот и пошли звонить в общагу.
В коридор тоже выйти проблема – сразу вокруг образуется толпа. Ходим теперь втроем. Дима таранит народ, Коган идет сзади и отвечает влет на все вопросы. «А книга будет? – Будет. А когда концерт? – В среду на мехмате». И откуда только все узнал?
Отстают от нас в парке. Мы находим свое уединенное местечко под дубами, где распивали грузинское вино после экса.
– Да… заварил ты кашу, Рус, – вздыхает Коган. – Что теперь делать будем-то?
– Все идет по плану, – успокаиваю я друзей. – Ты, Дима, отвезешь тайком одно письмо. Потом расскажу. Адрес я тебе дам. А ты, Лева, перескажешь всем своим друзьям, знакомым анекдот от Русина. Якобы только что услышал. Пора качнуть немного весы в обратную сторону. Хрущев им плох…
Я сплевываю.
– Что за анекдот? – заинтересовался Коган. Кузнецов тоже придвинулся ближе.
– Хрущев с членами Президиума ЦК – Брежневым, Шелепиным, Сусловым – приезжает пообедать в ресторан. Официант спрашивает:
– Что будете заказывать?
– Мясо, – отвечает Хрущев.
– А овощи?
– Овощи тоже будут мясо.
Птицы испуганно взлетают с деревьев от громового хохота друзей. М-да… Юмор из будущего пока вне конкуренции.
Первым приходит в себя Коган. Вытирает слезы, смотрит на меня внимательно:
– Анекдот точно разойдется по Москве. Убойный. Но это же опасно. Вычислят быстро.
– Пускай вычисляют. Антисоветчины тут нет, есть легкая критика некоторых товарищей на верхах.
– Зачем? – теперь в себя приходит и Кузнецов.
– Информационная война. Хрущева сейчас не поливает только ленивый – за кукурузу, за «перегнать Америку»… Надо качнуть маятник в другую сторону.
Я сажусь на траву, достаю учебник. Кладу на него лист бумаги. Синей ручкой вывожу большие квадратные буквы:
«ГЛОРИЯ! Это пишет вам В. И. Извините за корявый почерк – все в спешке, на коленке. Мне грозит сильная опасность. Да и вам теперь тоже. Пишу сообщить, что случайно вскрыл целую систему военных преступников, живущих в СССР, которых покрывает лично председатель КГБ Семичастный. Ниже я привожу их имена и адреса проживания. При желании – можно проверить. По личному распоряжению Семичастного неоднократно закрывались уголовные дела по карателям, служившим фашистам, предателям по типу Власова и другим пособникам Гитлера. В КГБ заметают сор под ковер и боятся международного скандала. Один из сотрудников, занимавшийся преступниками, странным образом покончил с собой. Другой просто пропал. Теперь и мне грозит опасность. Я буду скрываться до последнего – им меня не взять. Решайте сами, что делать с этой информацией. На всякий случай напишу еще одному иностранному журналисту. Искренне ваш, В.И. P.S. Письмо после прочтения уничтожьте.
1. Антонина Федорова, по мужу Гинзбург. «Тонька-пулеметчица». Добровольно пошла на службу к фашистам, работала палачом Локотского округа. Лично расстреляла около полутора тысяч человек (партизан, пленных…) из пулемета. Живет в Лепеле (Белорусская ССР), работает контролером на местной швейной фабрике.
2. Александр Юхновский (Мироненко). «Алекс Лютый». Сотрудник тайной полевой полиции ГФП-721, участник пыток и расстрелов советских граждан. Член КПСС, живет в Москве, по адресу улица Грановского, 3. Печатается в газете «Советская Армия», переводит Гашека с чешского.
3. Василий Мелешко. Поселок Ново-Деркульский Западно-Казахстанской области. Военный преступник, участвовавший в массовом убийстве жителей деревни Хатынь и ее последующем сожжении.
P.P.S. Это из самых крупных. Всего список Семичастного включает в себя двадцать две фамилии. Есть в нем члены КПСС, крупные хозяйственные фигуры… Простите, что взваливаю на вас это, но мне больше не с кем поделиться. Удачи!»
Разумеется, двадцать две фамилии – выдумка, их у меня не было. Тем более членов КПСС. Максимум, что удалось нарыть – Тоньку-пулеметчицу, Лютого и Мелешко. И то только потому, что, готовясь к одному из уроков по истории, я читал Википедию и теперь смог вызывать нужные страницы в памяти. Зато, как только найдут трех, будут искать и остальных из списка. Это как в том анекдоте, когда в дом культуры колхоза шаловливые школьники запустили трех поросят. Написали на боках номера – один, два и четыре.
Для достоверности я хотел включить в список Глории еще какого-нибудь иностранного военного преступника. И у меня даже был на примете Франц Стэнгл, палач из знаменитого лагеря «Собибор». Он проживает в Австрии, еще не опознан. Но увы, я не знал его адреса. Поди найди. Ладно, и так поверят.
Пока я писал, парни тоже не теряли время даром. Лева показывал Димону, как завязывать галстук модным узлом. Новый, синий, в полоску. Трепещи, мгимошник!
– Вот, держи, – я протер письмо от отпечатков пальцев, аккуратно запечатал в конверт. Еще раз протер. – Отвезешь вот по этому адресу, – я подал Димону визитку Глории. – Руками конверта не касайся, держи за края.
Я показал, как держать, чтобы не оставить новых отпечатков.
– Просунешь под дверь квартиры. Только смотри, чтобы никто не заметил. Визитку не потеряй.
Жалко ли мне было Семичастного? Ничуть! Если ты поставлен главой государственной службы безопасности, а занимаешься организацией заговора и переворота – сам себе враг.
Отправив Кузнецова с письмом, а Леву рассказывать анекдот, я возвращаюсь в общагу. Успеваю помыться, перекусить, поинтересоваться планами Вики (зубрить русский и биологию к экзаменам), как меня вылавливает молодой парень с короткой прической. Показывает красное удостоверение, представляется порученцем Мезенцева. Меня ждут на Лубянке.
* * *
К бывшему зданию Госстраха, ставшим, как смеялись шутники, «Госужасом», мы подъехали в пятом часу. Проехали площадь Дзержинского, повернули направо. Во двор заехали со стороны улицы Кирова. Окна внутренней тюрьмы были черными – Семичастный закрыл самые известные советские казематы. Последнего заключенного – американского летчика Пауэрс – два года назад обменяли на советского разведчика Рудольфа Абеля.
Порученец провел меня через КПП, где два сержанта тщательно проверили паспорт. Нашли фамилию в журнале посещений, выписали пропуск. На лифте мы поднялись на третий этаж и по длинному пустому коридору – воскресенье – дошли до рабочего кабинета Семичастного. Я это понял не сразу. Сначала мы прошли через большую приемную с фикусами, вошли в специальный тамбур с двумя массивными дверями. Что-то пискнуло, щелкнуло. И, лишь войдя в кабинет и увидев генерала в цивильном, я осознал резкий поворот в романе под названием «Жизнь Алексея Русина». В комнате находились трое. Сам Семичастный, Мезенцев и пожилой, смутно знакомый дядька в костюме с орденскими планками. Хозяин кабинета в гражданском не производил особого впечатления – высокий лоб, мясистый нос, капризные губы. Председатель сидел в кресле за рабочим столом с батареей телефонов на приставной тумбе. Стол для совещаний, несколько книжных шкафов, три кресла у стены, карта СССР, сейф, фотография Дзержинского – Феликс Эдмундович был запечатлен идущим куда-то быстрым шагом. Пока я рассматривал председателя – все трое разглядывали меня, им явно не очень нравилась моя борода.
– Проходи, располагайся. – Семичастный махнул рукой в сторону кресел, где уже сидели неизвестный и Мезенцев, тоже в обычном сером костюме. Председатель КГБ отпустил порученца, снял пиджак, прихватил с рабочего стола знакомую папку – ясно, «Город не должен умереть» – и сел напротив, положив роман перед собой на небольшой столик.
– Давай знакомиться. Генерала Мезенцева ты знаешь, справа от тебя генерал-лейтенант Кулагин из… – Семичастный сделал едва уловимую паузу, – Министерства обороны. Мне представляться надо?
– Нет, Владимир Ефимович, – коротко ответил я.
Мезенцев согласно кивнул, Кулагин даже не шелохнулся. Я определенно встречал фотографии этого человека – широкое крестьянское лицо, складки у бровей, уголки рта вниз, лысина, маленькие колючие глаза… Министерство обороны? Ася ведь по ведомству военной разведки… Короткий прокол памяти. Точно, это же начальник ГРУ Ивашутин! «Генерал-лейтенант Кулагин», жди, будет он перед неизвестным пацаном полное имя и звание светить.
– Ну и замечательно, – Семичастный прикрыл глаза, задумался. Повисла долгая пауза. В кабинете стояла полная тишина, звукоизоляция тут была на уровне.
– Дело вот в чем. Хотя краковская операция и рассекречена формально, тем не менее несанкционированный доступ к подобной информации, а уже тем более внезапно целый приключенческий роман – это ЧП. Я проглядел мельком текст, в нем упоминаются детали, которые «Груша» не имела права раскрывать.
– Там десятилетние допуски, – проскрипел справа Кулагин-Ивашутин. – Причем среди описанных есть действующие до сих пор сотрудники, что вообще ни в какие ворота!
– В связи с этим вопрос, – Семичастный наклонился вперед и вперил в меня тяжелый взгляд. – Чем ты думал, когда решил обнародовать такую информацию? Степан Денисович рассказал мне, что ты служил в пограничных войсках, что такое секретность и допуск, знаешь…
Только спокойно. Если они меня позвали – значит, какое-то решение приняли. Иначе просто законопатили бы за полярный круг и забыли.
– Я думал головой. И как следует думал. Во-первых, «капитан Шторм» – собирательный образ, реальных имен там нет. Во-вторых, роман видели всего трое. Декан журфака МГУ, глава Союза писателей Федин и Степан Денисович. Люди все, как вы понимаете, проверенные.
– По телевидению о нем говорят! – резко, с раздражением произнес Ивашутин. – «Неизданный, но уже нашумевший!»
– Ну подумайте сами, – я зашел с другой стороны. – Образ наших органов в глазах граждан и за рубежом подмочен репрессиями. Сейчас появилась возможность рассказать о славных страницах истории – почему бы это не сделать?
Мезенцев незаметно кивнул, Ивашутин с Семичастным переглянулись.
– На что ты намекаешь? – интересуется председатель КГБ.
– Не намекаю. Говорю прямо. Дайте доступ к архивам! – повышаю градус беседы. – Я вам таких романов десяток напишу. Прославлю подвиг «бойцов невидимого фронта».
Первым засмеялся Ивашутин. К нему присоединились председатель КГБ с Мезенцевым.
– А парню-то в рот палец не клади, – Семичастный достал из пачки сигарету, закурил.
– Я предупреждал, Владимир Ефимович, – в разговор вступил Мезенцев. – Алексей парень хоть и резкий, но умный и правильный. Его партийная организация МГУ рекомендует.
Уже знают.
– Не рановато ли в партию? – засомневался Ивашутин. – Сколько тебе?
– Двадцать четыре.
– Степан Денисович, вы роман дочитали? – Глава ГРУ тянется к папке, начинает ее пролистывать.
– Да. Оторваться не мог, – подмигнул мне Мезенцев.
– Ладно, – Семичастный резким движением тушит сигарету. – Никаких доступов в архив мы тебе, конечно, не дадим. Не дорос еще. Но с публикацией поможем. Степан Денисович, подписочку все равно надо будет оформить. И я считаю, что надо будет организовать воспитательную беседу с Асей Жуковой…
Ивашутин согласно кивнул, Мезенцев лишь вздохнул.
– Пойдем ко мне, Алексей, займемся бумагами.
В дверях кинул прощальный взгляд на Семичастного. По правде сказать, не самый плохой глава спецслужб. Если бы не заговор… Нет, маховик истории уже запущен, обратной дороги нет. Извини, Владимир Ефимович, ты сам выбрал свой путь.
– И вот что еще, – внезапно проскрипел Ивашутин. – Название поменяй. Город должен жить! Так будет лучше.
Нельзя разрешать садиться себе на голову.
– Идея хорошая, но вообще-то роман уже по ТВ проанонсирован. В старом названии.
Генерал лишь машет рукой.
Попрощавшись, выхожу из кабинета. Подхожу к секретарскому окну с массивными портьерами. Заходящее солнце ярко освещало фигуру Дзержинского. Первый глава советских спецслужб стоял спиной к Лубянке. «Знатоки» толковали это с символической точки зрения – Феликс был обижен на коллег. Не так он себе представлял будущее ВЧК.
– Пойдем, писатель, – ко мне присоединился озабоченный чем-то Мезенцев. – Устроил ты нам «пожар». Инструкции, как действовать нет, никто из замов Семичастного ответственность брать не хочет. Тот тоже решил сначала с… министерством обороны посоветоваться. А вдруг еще какие старые истории всплывут, писатели или журналисты подхватят… Надо быть готовыми. А еще лучше – это ты правильно им сказал – действовать на опережение.
Мы прошли в кабинет Мезенцева. Он был очень похож на рабочее место Семичастного. Только телефонов поменьше, карта завешена специальной шторкой. Кроме Дзержинского еще и портрет Ленина на стене.
Быстро оформив все документы, я аккуратно проговорил историю с Литвиновым. Мезенцев покачал головой, но обещал подумать. Записал себе в отрывной календарь на завтра позвонить Федину и в издательство «Советский писатель». Ускорить процесс.
– Я поинтересовался у коллег. Пришли, так сказать, отзывы на твой вечерний концерт в МГУ. – Мезенцев побарабанил пальцами по столу.
– В каком смысле отзывы?? – удивился я.
– Да есть люди, отписываются, – туманно ответил генерал.
– Стукачи, что ли?
– Информаторы!
– Ну допустим. И о чем же они информируют?
– Стихи у тебя правильные, идеологически выдержанные. Самые лестные характеристики.
– Спасибо, конечно, – растерялся я. – А зачем вы мне об этом говорите?
– Не хочешь у нас выступить?
Неожиданное предложение. Мезенцев явно обо мне заботится, прокладывает дорожку к Семичастному. Раз засветил, другой, а потом «бурильщики», заметив успех «Города», подкинут «вкусную» историю про какого-нибудь Штирлица. Ведь прототипом того же Исаева был вполне реальный человек – Вилли Леман, гауптштурмфюрер СС, сотрудник IV отдела РСХА. Леман, страстный игрок на скачках, просадил кучу денег. Был завербован в 1929 году советской разведкой, сотрудник которой ссудил ему марок после проигрыша. А затем Вилли предложил поставлять секретные сведения за хорошую плату. Носил оперативный псевдоним «Брайтенбах».
– Разве можно постороннему человеку секретных людей в зале рассматривать? Да еще со сцены? – удивился я.
– А подписки ты зачем давал? – засмеялся Мезенцев. – Все. Коготок увяз, птичке конец! Обязан хранить тайну, и точка. Потом, совсем секретных из ПГУ и не будет.
Я тяжело вздохнул. «Не зная броду – не суйся в воду». Это про меня.
– Ладно, я согласен.
– А чтобы ты так тяжело не вздыхал – вот тебе премия. – Мезенцев кинул на стол связку ключей. – В общаге тебе теперь будет неудобно. Поживешь пока на Таганке.
Заботится. Правильно я его отшил с деньгами. Ставки-то поднялись.
– Разве можно меня на конспиративную квартиру??
– Да что ты заладил – можно, нельзя… – разозлился генерал. – Тут я решаю, что можно, а что нельзя. Никаких секретных агентов и операций там не было. Так что тебя не побеспокоят.
– Тогда спасибо, конечно, – я прибрал ключи в карман. – Разрешите идти, товарищ генерал?
Я по-уставному встал, прижал руки к брюкам.
Мезенцев оттаял, улыбнулся.
– Давай. Сейчас тебя проводят на выход.
* * *
– Любопытный парень, – Ивашутин пересел за переговорный стол, вынул из портфеля папку. – Доступ в архивы ему подавай… Не подводка ли это, Владимир Ефимович?
– Проверили как могли, Петр Иванович. – Семичастный достал из шкафа термос, две чашки. – Я Мезенцеву не доверяю, запросил во втором главке информацию по Русину. На него, кстати, приличная папка скопилась еще со времен службы в погранвойсках. И третье управление проводило проверку по публикациям в Боевом листке, есть рапорты по инциденту с планером… Чайку?
– Да, пожалуй. Это тот, на турецкой границе?
– Да, цэрэушники несколько лет назад забрасывали агента. Необычным способом. Жалко, Русин его убил. Интересная контригра могла бы получиться…
Семичастный разлил чай, переставил на переговорный стол вазу с печеньем и сахарницу.
– Ну, медаль он, похоже, заслужил. – Ивашутин подул в кружку. – Чаек цейлонский?
– Да, коллеги привезли, – председатель КГБ отпил чаю, закрыл глаза. – Так что слишком сложно для подводки. Просто совпадение, что Русин вышел на «Грушу».
– Как и у самой группы «Груши». Два побега из гестапо подряд, вербовка Хартмана… Прокололись мы тогда, арестовав их. Перестраховались.
Ивашутин тяжело вздохнул.
– Это не ваша вина, Петр Иванович. – Семичастный отставил кружку. – Дуболомы Абакумова постарались.
– Ладно, – Ивашутин допил чай. – Что мы ходим вокруг да около? Русин этот, «Груша»… Не о том говорим. Мы же для другого тут собрались.
Семичастный тоже вздохнул, положил свою папку красного цвета на стол.
– Дыра у нас, Петр Иванович. Причем огромная!
– Согласен.
Мужчины открыли одновременно папки. Начали внимательно читать.
– Я по-прежнему ничего не понимаю, – пожал плечами Семичастный. – Наклеенные буквы из «Правды», короткая информация о тайниках с шифроблокнотами и Миноксами…
– Мы, кстати, у Полякова провели негласный обыск, – не сразу, но все нашли. Пришлось даже рентген мебели делать.
Ивашутин мрачно побарабанил похоронный марш пальцами по столу.
– Но конкретики нет! – Семичастный раздраженно отбросил письмо. – Просто дома и на даче. Точка. Не знал источник, где хранит Поляков секретное оборудование! Наобум написал.
– Надо идти к Хрущеву. – Председатель КГБ подскочил на ноги, начал ходить по кабинету.
– И признаваться в таком провале??
– А знаете, сколько Поляков уже проработал в ГРУ, к какой секретной информации имел доступ?? У меня оставшиеся волосы шевелятся.
Ивашутин достал платок и протер лысину от пота.
Семичастный перестал бегать по кабинету, уселся за стол. Налил чаю.
– Источник нужно искать, кровь из носу. – Председатель КГБ еще раз открыл папку. – Кто это у нас такой информированный? Цэрэушный инициативник? Почему тогда выходит на связь через письмо в СССР? Да еще в таком примитивном конан-дойлевском стиле? Не складывается.
– Владимир Ефимович, вы же те же экспертизы, что и мы, провели. – Ивашутин зашелестел бумагами. – Отпечатков пальцев нет, потожировых следов тоже. По обрезу букв можно примерно установить ножницы. Плюс почтовый ящик, куда вкинули письмо. Обратный адрес – липовый. Пыльцу эксперты тоже не обнаружили. Да и что бы она дала? Половина СССР в мае цветет.
– Надо собирать совместную следственную группу. – Семичастный отбросил папку. – И искать. Собрать лучших, пусть роют землю, но этого инициативника найдут. У него же тут, в Союзе, агентура!
Ивашутин согласно кивнул.
– А по кроту что будем делать? Докладывать или…
– Докладывать пока погодим. – Семичастный задумался. – Крота надо играть. Втюхать ЦРУ огромную дезу. Стратегическую. Такой шанс раз в десять лет выпадает. Давайте подумаем, что мы можем американцам предложить.
* * *
Что делает первым делом молодой парень, получив ключи от пустующей квартиры? Правильно. Устраивает вечеринку! Промчавшись вихрем по общаге, я взбаламутил всех. Димон, уже успевший вернуться со своей первой секретной миссии, пошел на вахту вызванивать Когана. Вика попросила разрешения взять с собой Лену-баскетболистку и, получив мое согласие, побежала прихорашиваться. Индустрия не было, да его бы никто и не позвал.
Я же рванул к нашей продуктовой полочке. Тут было небогато, но некоторая заначка имелась.
Свежий хлеб, картошка, лук, морковь, индийский чай и сахар. Все это тут же отправилось в сумку. Теперь забег к холодильнику. Замороженная курица, масло, сыр, сало. Следующий этап. Называется «женеманжпасижур». Традиционный жанр в общагах. Обходишь соседей – и кому чего не жалко. Меня снаряжали хорошо – большинство ребят были на концерте, в память я им врезался крепко. Потом, я и сам никогда не жадничал, когда кому-то что-то было нужно. Одна палка дефицитной сырокопченой колбасы, соленые огурцы, четыре консервные банки: шпроты, крабы, печень трески, сардины атлантические. А еще на десерт кремовые пирожные и «бабушкины» пирожки с вареньем.
Обход длился долго. Многие считали своим долгом поговорить со мной, покритиковать, а то и свои стихи прочитать. Каждый второй – поэт. Каждая третья – поэтесса.
Появился Димон. Потом Лева. Он тоже был при сумке. Сегодня еврейский бог послал нам маслины, шпроты, зеленый горошек, две бутылки красного вина, коньяк «Арарат» (явно из запасов Когана-старшего). Нарядные девушки уже били копытом (и рыли каблуком), когда появилась разряженная Юлечка. Стройная блондинка в легком белом платье на лямочках мило улыбнулась, сделала мне комплимент:
– Клевые джинсы.
Вика осуждающе посмотрела на нее, взяла меня под руку. Лена нахмурилась. Как и парни.
– Спасибо. Красивые эээ… туфли! – я быстро нашелся с ответным комплиментом. Взгляды ребят скрестились на туфлях-стилетах Юли красного цвета. В тон им была и сумочка. Модница!
– Леш, можно тебя на минутку? – Димон показал мне глазами на коридор.
Мы отошли.
– Я тут Юлю позвал с нами. – Кузнецов почесал затылок.
– Я заметил, – в моем голосе было иронии больше, чем нужно. – Быстро ты…
– Столкнулись у входа в универ. Ты не против?
– Я-то не против. Но Дим, ты же понимаешь, что эта столичная штучка… – Я замялся.
– Ну давай, договаривай. – Кузнецов набычился. – Не для меня?
– Что ты, что ты! – я поднял руки. – Вы отличная пара. Были бы…
– Если?
– Если бы не ее высокомерие. Гонор. Заносчивость. Апломб. Спесь.
– Все, все, я понял. Словарь синонимов, страница сорок шестая.
– Тебя жалко. Три года ты за ней гоняешься. Как в том анекдоте.
– В каком?
– Бежит петух за курицей и думает: «не догоню, дак хоть согреюсь!» Курица бежит и думает: «не слишком ли быстро я бегу».
Димон грустно улыбнулся.
– Только вот Юлечка, похоже, вообще ни о чем таком не думает. Это такой тип девушек-ёлок.
– Как ты сказал?
– Ёлок. Все вокруг нее должны водить хоровод и складывать у корней подарки. Ты и правда хочешь всю жизнь так прожить? – Я оглянулся убедиться, что нас никто не слышит. – Ты приоделся после экса, ведешь себя уверенно, вечеринка наметилась… Вот она и среагировала.
Димон задумался.
– Ладно, пошли к нашим, – я хлопнул «богатыря» по плечу. – Может, я и не прав. Время покажет.
* * *
В квартире мы сначала осмотрелись. Вика потрогала никелированные шары на кровати, Лева достал пару книг по ботанике из шкафа, полистал.
– Как-то все странно. – Юля провела рукой по слоникам из белой кости на бюро. – На мебели инвентарные номера, чистота и порядок, как в гостинице…
– Друг моего отца – человек особенный, – я со значением посмотрел на парней, те незаметно кивнули, мол, «поняли, не дураки». – Он тут и раньше особо не жил, а теперь и вовсе надолго уехал. Оставил ключи.
– Ой, проигрыватель! – Лена первой заметила неплохой черный «Грюндиг» в углу на журнальном столике. – И пластинки.
– Ого! – Лева отложил книги, взялся за конверты. – Чак Берри! Марк Бернес!
Пластинки в квартире были на любой вкус. Хочешь рок-н-ролл танцуй, хочешь хоровым пением с Зыкиной занимайся. Лева включил «Джонни Би Гуд» и под задорное «Гоу Джонни Гоу» мы начали накрывать на стол. Скатерть нашлась среди постельного белья в комоде, посуду и бокалы достали из серванта.
Девушки отправились на кухню резать салаты, мы открыли бутылки – дать вину «подышать». Поболтали про учебу, зачеты…
– Парни, тут Муслим Магомаев есть. «Лучший город Земли»! – Димон вытаскивает из кучи пластинок одну с большим скрипичным ключом на конверте и фотографией Муслима.
– Оу, йе! – Лева выскакивает на середину комнаты, делает пару зигзагообразных движений ногами. – Мы танцуем твист!
Входят девушки с салатами, и Лева тут же всех организует. Мы встаем в круг, и дальше, как в «Кавказской пленнице»: «Носком правой ноги вы давите первый окурок, теперь носком левой ноги вы давите второй окурок. А теперь обеими ногами».
Муслим «заходит» хорошо, девушки раскраснелись и стали еще более очаровательными. Особую пикантность танцу придает пара Коган – Антонина, которые твистуют рядом. Подруга Вики на полголовы выше Левы, и это создает некоторую комичность.
Наплясавшись, мы садимся за стол. Тут пока только салаты и закуски – но нам хватает. Первый тост поднимаем за прекрасных дам. Между первой и второй – перерывчик небольшой. Лева поднимает тост за меня и за поэзию в целом. Друзья хвалят, Юля с любопытством на меня посматривает. Черт! Как это не вовремя. Мне еще не хватало ревности Димона. Переключаюсь на Вику, та смотрит просто влюбленными глазами. Просит почитать стихи. Выдаю Высоцкого.
– Но как! – Лева просто стонет. – Почему раньше не говорил, что пишешь такие стихи!
– Стеснялся, – я пожимаю плечами. – Надо мной в армии старослужащие смеялись. Надолго отбили желание читать свои стихи.
Народ объяснением удовлетворен. Но тут же вспыхивает спор. Его провоцирует… да, я даже не сомневался… Юля.
– Далеко пойдешь. Есть в тебе какой-то бунтарский дух. Но сейчас многие стали бунтарями. Посмотрела бы я на вас в 37-м…
– Поэт в России больше чем поэт, – я дипломатично пожимаю плечами, не желая поддаваться на эту примитивную провокацию.
– Отец рассказывал про XX съезд партии. – Лева тоже понимает момент и уводит разговор в сторону. – Когда Хрущев дочитал свой доклад о культе личности Сталина и о репрессиях, из зала крикнули: «А вы почему молчали?»
– Кто спрашивает?
Тишина.
– Еще раз, – Хрущев покраснел: – Кто спрашивает? Встаньте!
Никто не встает.
– Молчите? Боитесь? Вот и мы молчали.
Лева смотрит на нас с толикой сокровенного знания в глазах.
Нет, надо срочно менять тему! Вика тонко улавливает момент, встает и ставит в проигрыватель какой-то медляк.
– Белый танец! Дамы приглашают кавалеров!
Умничка! Не хватало нам тут еще политических споров.
Я обнимаю девушку, мы начинаем покачиваться в легком танце. Другие пары тоже разбились ожидаемо – Юля с Димой и Лева с Леной.
– Я практически ничего о тебе не знаю, – шепчет мне на ухо Вика. От нее приятно пахнет духами, я млею.
– У тебя до меня ведь кто-то был?
Перед глазами вспыхнуло большое табло. На нем было написано огромными буквами «Тревога».
– Это важно?
– Важно!
Черт! Я не то что под огнем, я под артиллерийским обстрелом!
– Ты единственный человек, который меня интересует. К которому у меня… серьезные чувства!
Вика испытующе на меня посмотрела.
– Это не ответ, Леша.
Тут, к моему счастью, медляк закончился. Девчонки пошли на кухню готовить второе блюдо – запеченную курицу с картошкой. Димон же сразу ткнул меня кулаком в бок:
– Колись, что случилось? На тебе лица нет.
– Вика во время танца про моих бывших спросила, – я упал на стул, махнул рюмку коньяка.
– Это она еще про нынешних не знает! – хмыкнул Лева.
Я покрутил пальцем у виска. Дверь в коридор была закрыта – но кто знает… Так и сыплются агенты. Да что там, даже судьбы страны могут зависеть от того, услышали тебя под дверью или нет. Что далеко ходить – заговор против Хрущева, который прямо сейчас зреет, чуть не провалился из-за того, что охранник и доверенное лицо Игнатьева курил под открытым окном дачи шефа.
Мало кто знает, но секретарь ЦК КПСС Игнатьев – одна из ключевых фигур во всей интриге. В 57-м году, когда Маленков, Каганович, Ворошилов и Молотов и «примкнувший к ним» Шепилов решили вывести Хрущева из первых секретарей Президиума ЦК (к чему имели все шансы – у них было большинство), именно Игнатьев первым придумал обзванивать членов ЦК. Ведь не Президиум, а ЦК назначало Хрущева первым секретарем на Пленуме.
Дальше все было делом техники. Жуков военными самолетами привез членов ЦК в Москву (большая их часть была в Ленинграде на праздновании 250-летия города). В столице цэковцев встречали Игнатьев и Фурцева. Показывали им компромат на Молотова с Маленковым. Дескать, они во времена Сталина подписывали расстрельные списки. Вот, посмотрите документы. А кто не подписывал? Хрущев на Украине? Замазаны были все. «Если главой страны станет сталинист Молотов, – запугивали они первых секретарей обкомов, – вы все опять под нож пойдете, как в 37-м». Пленум проголосовал за Хрущева, а Маленкова, Кагановича и Молотова исключили из партии. Шепилова – одного из наиболее образованных людей во власти – вообще сослали в Киргизскую ССР работать в архивах.
Что же сделал Хрущев после победы над антипартийной группой? Через четыре месяца снял с должности министра обороны Жукова. Он по сей день фактически сидит под домашним арестом. Убрал Фурцеву из Президиума. Она даже вены себе резала. Игнатьев тоже прозябает на второстепенной должности (хотя ожидал минимум назначения в Президиум). Что же удивляться, что соратники предали Никиту? И первым, кто побежал в заговор, был Игнатьев. Чей охранник, куря под открытым окном, услышал опасный разговор. Игнатьев, Брежнев и Семичастный обсуждали, как половчее снять Хрущева.
Что сделал охранник? Он понимал: раз в заговоре Семичастный – сообщать в КГБ нет смысла. Комитет и сам в деле. Ответственный товарищ сделал ход конем – пошел к зятю Хрущева Аджубею. Но тот испугался информации, подумал, что это какая-то провокация Семичастного. Тогда упорный охранник разыскал сына Хрущева – Сергея. Тот рассказал отцу. Хрущев сомневался – правда или нет? Брежнев слишком осторожен, «комсомольцы» – Семичастный и Шелепин – слишком молоды, да и многим обязаны ему. Игнатьев? Это вообще не фигура. Но в августе Никита все-таки засомневался. А вдруг? Пошли слухи, что Брежнев и Ко обрабатывают первых секретарей обкомов. И Никита поручил разобраться в ситуации старейшему члену ЦК, своему другу Анастасу Микояну. Тот опросил Сергея, охранника, составил многостраничный документ. Долго тянул, переписывал. Дотянул до октября, когда Хрущева просто сняли на Президиуме ЦК. Фактически именно Микоян, который, разумеется, поверил в заговор, забил последний гвоздь в гроб Никиты.
А если бы он выбрал сторону Хрущева? Подслушанный под окном разговор стал бы уликой, которой первый секретарь мог бы воспользоваться в борьбе за власть.
– Нет никаких нынешних! Лева, прекрати, – я кинул в Когана смятой салфеткой. – Я всего лишь один раз, прописью – один раз – прогулялся с Олей.
– От таких прогулок дети случаются, – салфетка полетела мне обратно. – Мы же тебя не осуждаем!
– Завидуем! – первым начинает смеяться Димон. Потом Лева. Наконец и я присоединяюсь к друзьям.
– Что за смех? – девушки зашли в комнату, впереди всех шла Юля с запеченной курицей, которая была обложена румяной картошкой.
– Анекдот ребятам рассказал. – Лева моментально переключился. – Еврейский. Как раз про 37-й год.
– Ой, а нам можно? – Вика уселась на стул, схватила меня за руку.
– Рабинович, скажите, а вам помогало то, что вы «Рабинович»?
– Конечно, в 1937 году. В шесть утра звонок в дверь. На пороге двое в штатском. – Шнеерсон?! Мы за вами! Собирайтесь… – А я не Шнеерсон!
Девушки смеются, мы тоже присоединяемся.
Конец вечера проходит очень мило, по-домашнему. Мы еще едим, еще танцуем, болтаем. Потом ребята начинают собираться. Уже поздно, до закрытия метро остается час.
– Идите без меня. – Вика спокойно смотрит на ребят. – Я помогу Леше убраться.
В глазах парней понимание, у девушек – легкая зависть на лице.
Вика начинает мыть посуду, я встаю сзади. Меня всего колотит от запаха ее духов, от мягких окружностей под легким голубым платьем. Расстегиваю молнию на спине, целую девушку в шею. Она глубоко вздыхает, руки с бокалами опускаются. Я чувствую, как она сама подвигается ко мне, и стягиваю платье вниз. Туда же отправляются и белые хлопчатобумажные трусики. Одна моя рука начинает ласкать под бюстгальтером грудь девушки, другая пытается расстегнуть ремень на брюках. Наконец это удается, и тут раздается грохот. Вика уронила бокал, и тот раскололся.
– Ой! – девушка пытается вырваться, но я ей шепчу:
– К счастью!
Наклоняю ее и резким движением вхожу. Двигаюсь быстро, слушая громкие Викины вскрики. Долго оргазма ждать не пришлось – мы были слишком возбуждены.
25 мая 1964 года, понедельник
Москва, Таганка
Встали мы по привычке рано. В шесть утра. Пока я делал зарядку и отжимался, Вика сообразила завтрак. Из остатков вчерашнего пиршества.
Мы сели за стол, начали, обжигаясь, пить чай и есть.
– Леша, мне поговорить с тобой надо.
Началось! Неужели опять про моих бывших?
– У меня скоро «опасные» дни… И вот я подумала…
Фуу. Я перевел дух, прожевывая бутерброд. Контрацепцию и правда надо обсудить.
– Я могу выписать у знакомой таблетки. – Вика покраснела, отставила чашку в сторону. – Они не позволят забеременеть.
– Не надо. Это лишнее.
Противозачаточные таблетки в 60-х годах еще очень несовершенные. Много побочек, включая быстрое образование тромбов. Нам это нужно? Однозначно нет!
– Я куплю презервативы. Ты согласна?
Дождавшись кивка, продолжаю:
– Переехать сюда не приглашаю – сам на «птичьих правах», поэтому…
– А я и не прошу, – заторопилась Вика. – Меня все устраивает, ты, главное, пиши!
– А ты, главное, к экзаменам готовься!
На этой позитивной ноте мы закончили завтрак, быстро, в четыре руки вымыли посуду и поехали на учебу. Вика будет готовиться к экзаменам в главном здании МГУ. Я отправился на Моховую.
И сразу на входе меня перехватывает молодой прыщавый студент. Кажется, с первого курса. Волосы растрепаны, очки запотели от волнения.
– Я Володя Сидоренко, – парень буквально пожирает меня глазами. – Хочу вступить в «Метеориты». У меня и стихи есть.
Володя помертвел лицом, готовясь прочитать свои вирши.
– Стоп, стоп, стоп, – прервал я порыв студента. – Просто так вступить в «Метеориты» нельзя. Надо пройти курс молодого бойца.
– Что за курс? – впадает в ступор поэт.
– В нашем объединении есть несколько комиссаров-комет, – начинаю я с ходу придумывать иерархию. – Они дают задания ученикам-болидам. Если те проходят испытания, то становятся метеоритами. Совершенствуешь свой стиль, помогаешь объединению? Вот уже ты спутник. Допускаешься к экзаменам. Сдаешь их и становишься кометой.
– И тут тоже экзамены? – Парень разочарован.
– А где их нет? – Я развожу руками.
– Ладно, я согласен, – тяжело вздыхает студент. – Что надо делать?
– Идти за мной. Твои испытания уже начались.
Мы поднимаемся на этаж декана. Заславский уже у себя, и меня быстро пропускают к нему. Сидоренко остается ждать в приемной.
– Русин, с каких пор я стал твоим секретарем?
Декан встречает меня недовольной миной.
– А что случилось?
– На меня вышли бывшие ученики из нескольких газет. Хотят твои стихи опубликовать. Мне звонили Пахмутова и Фрадкин. Оба хотят из «Мгновений» сделать песню.
– Вы смотрели «Огонек»?
– Его вся страна смотрела, – декан мне перебрасывает целый лист, заполненный телефонами и фамилиями. Рядом ложится папка с «Городом».
– Роман отличный, оторваться не мог. – Заславский лишь качает головой в удивлении. – Если понадобятся мои рекомендации… Кстати, очень советую не тянуть со сборником стихов. Они у тебя замечательные, хотя в очень разном стиле. И это странно.
Мы молчим. Мне оправдываться не с руки, тем более индульгенцию на творческом вечере я себе выписал, декан же просто размышляет. Его рука опять рисует чертиков на бумаге.
– Стихи советую издать в «Молодой гвардии». У меня там есть старый товарищ – он быстро протащит через редактуру и поставит в темплан. Может, даже выйдет быстрее «Города». Его телефон в списке. – Заславский кивает на лист, что я держу в руках.
– Большое спасибо, Ян Николаевич! – я прижимаю руку к сердцу. – С меня причитается!
– Экзамены не завали, причитальщик! – смеется декан. – Отмазывать не буду.
* * *
Весь оставшийся день проходит в какой-то нервной суете. Я напоминаю себе жонглера, который подбросил десяток тарелок вверх и должен их поймать. Сидоренко уезжает к Асе в Алтуфьево с романом, а я связываюсь с людьми по списку декана, обсуждаю условия. Потом бегу к верной «Башкирии» печатать стихи и пьесы про Ленина. Вместе с папкой «Города» Заславский выдал мне еще три пачки дефицитной бумаги. Надо торопиться. Время тикает – заговор зреет. Каждый день СЛОВО будит меня, и я просыпаюсь с осознанием того, что последний вагон уезжает с перрона. Прыжок, хватаюсь за поручень…
В библиотеке меня разыскивает Оля. Староста сама замотана делами, поэтому мы быстро согласовываем список выступлений на факультетах. К математикам и биологам присоединяются историки и химики.
– Русин, я денег брать не буду! – резко говорит мне Быкова.
– А что, предлагают? – удивляюсь я.
– Наши нет. Но приходили знакомые комсорги из МИСИ и из 1-го Меда.
– Они-то откуда знают?
– А кто в «Огоньке» выступал? – вопросом на вопрос отвечает староста. Крыть нечем.
– И сколько предлагают? – Я тут же поднимаю руки в защитном жесте. – Просто для информации!
– По двести пятьдесят. Пятьсот рублей. Сумасшедшие деньги! – Оля раскраснелась от гнева и чудо как хороша.
– И не бери! Зачем нам встречаться с ОБХСС!
– Бесплатно выступишь?
– Выступлю. Только составь план. Не больше одного вечера в неделю. Максимум два. Я тоже не железный. И подложись какими-нибудь бумагами из комитета комсомола. Пусть мне выпишут комсомольское задание на эти вечера.
– Хорошо. Это можно сделать.
Пылесос молчит, крутит пальцем завиток волос. Явно ждет приглашения на свидание. Судя по всему, Лена-баскетболистка не рассказала о нашем сабантуе на квартире Мезенцева. Извини, Оленька, но не в этот раз.
Так и не дождавшись ничего, Быкова резко встает и уходит. Обидел девушку. Но размышлять об этом времени особо нет. Меня ждут дела. После плотного общения с «Башкирией» отлавливаю преподавателей, договариваюсь о досрочных экзаменах. Профессура не очень довольна. Надо собирать комиссию, делать билеты… Но мне помогает моя новоприобретенная известность. А также приказ декана. Лишь Сычев упирается. Требует сбрить бороду. И тут тоже спасает Викина справочка. Раздосадованный препод отступает. Но обещает не дать мне спуску на экзамене.
Вечером звоню Глории Стюарт. Трубку долго никто не берет, потом все-таки я наконец слышу испуганный голос журналистки. Ее русский стал еще хуже, я его практически не понимаю. Но по-английски тоже говорить не хочу – вахтерша греет уши. Глория пакует вещи и срочно уезжает из Союза. Голос дрожит, но мне все-таки удается договориться об интервью. «Давши слово – держись, а не давши – крепись». Сама пригласила, теперь деваться некуда.
Я мысленно потираю руки – письмо дошло до адресата и взорвало ситуацию. Но нужно подстраховаться. Прежде чем ехать к Глории на Садово-Самотечную, звоню генералу. Мезенцева как назло опять нет на месте. Набираю Федину. И этот тоже отсутствует. Что же делать?
Решаюсь ехать без санкции. Если Глория уедет и встреча не состоится – сделана будет только половина дела.
Журналистку застаю «на чемоданах». Девушка мечется по квартире и собирает вещи. Сегодня ей было явно не до того, чтобы прихорашиваться – мятые джинсы, футболка. Под которой совершенно отсутствует какое-либо нижнее белье. Мой натренированный взгляд оценивает грудь. Небольшая двойка.
Волосы просто стянуты в пучок и явно не встречались с водой из душа.
– Хай! Ай эм ин э харри, – сразу меня огорошивает журналистка, пытаясь засунуть в чемодан сразу два свитера. Одежда не хотела помещаться, и Глория злилась.
– Спешишь, значит. Извини, я, наверное, все-таки не вовремя, – я сделал вид, что разворачиваюсь и ухожу.
– Стоп! – Стюарт наконец заканчивает свои попытки запихнуть свитер, падает прямо на чемодан. – Ай эм сори.
Мы переходим на английский.
– Все внезапно пошло кувырком. – Глория вытаскивает блокнот, ручку. – Диктофон сломался, меня срочно вызвали в Лондон…
Врет и не очень правдоподобно.
– Ты хорошо меня понимаешь?
Я киваю.
– Расскажи о себе.
Начинаю с биографии, потом перехожу к творчеству. Рассказываю про «Город не должен умереть», про батл на Маяке…
– У тебя неплохой английский, парень, – журналистка быстро записывает. – Но не забывай про правило «нет будущего времени после «если».
Я чувствую, как краснею. Такой детский прокол.
Ни история Кракова, ни батл журналистку не цепляют. Пишет для галочки, чтобы угодить Шолохову или советским властям, что пустили ее в страну. Ее мысли совсем в другом месте. И я даже подозреваю, где.
– Глория, – наконец решаюсь я. – У тебя неприятности?
– Так заметно? – журналистка вздрагивает.
Мы молчим.
– Хочешь чаю? – женщина заканчивает писать.
– Да.
Перебираемся на типичную московскую кухоньку в шесть квадратных метров. Глория ставит чайник, падает на стул, устало закрывает глаза. Тихонько работает радио «Маяк». Ведущий рассказывает о беспорядках в Лиме – столице Перу. Футбольный судья не засчитал гол перуанцам в матче против аргентинцев, после чего в столкновениях погибли 135 и получили ранения около 500 человек.
– Какой ужас! – Глория тяжело вздыхает. – Если бы у тебя была возможность предотвратить эту беду, ты бы это сделал?
– Конечно! – убежденно отвечаю я. – Это долг всякого порядочного человека!
Чайник закипает, и журналистка заваривает чай. Английский, крупнолистовой, в пакетиках. Экзотика!
– Молоко, мед? Ах, да, у вас чай с молоком не пьют. Все никак не привыкну.
На столе появляются сушки, пряники.
– Что тебя мучает? Поделись.
Я дую на чай.
– Не могу. – Глория показывает пальцем на люстру, делает жест рукой возле ушей. Ясно, ее слушают. Вид у журналистки совсем грустный, чуть ли не плачет.
– Каждое утро в Африке просыпается антилопа. – Хорошо, что это слово по-английски звучит почти так же, как и по-русски, иначе бы я сел в лужу с притчей. – Она должна бежать быстрее льва, иначе погибнет. Каждое утро в Африке просыпается и лев. Он должен бежать быстрее антилопы, иначе умрет от голода. Не важно, кто ты – антилопа или лев. Когда встает солнце, надо бежать.
– К чему это ты? – Женщина поднимает на меня свои голубые глаза.
– К тому, что, хотя в наших «джунглях» солнце уже село, мне пора бежать.
Глория несмело улыбается.
– Спасибо, ты мне помог. Вот контакты главы нашего корпункта в Москве. – Журналистка дает мне визитку с именем Дика Флетчера. – Отдашь ему фотопленку со своими фотографиями. Он перешлет их в Лондон. А мы пустим интервью с твоим портретом. Фотоателье уже закрыты, а я забыла тебя предупредить…
Женщина провожает меня к двери и у выхода даже приобнимает. Для чопорных англичан, свято блюдущих личное пространство, – это нечто.
Приобнимают меня и на улице. Стоило только мне выйти из подъезда, как взвизгивают шины черной «Волги» и трое коротко стриженных мужчин хватают под руки.
– Комитет госбезопасности! – Один из сотрудников машет передо мной красной корочкой. – В машину!
Меня заталкивают в «Волгу», и она с пробуксовкой срывается с места.