Глава 6
Не зря читал я книги, дух мой рос,дает сейчас мой разум безразмерныйна самый заковыристый вопросответ молниеносный и неверный.
Только я перекусил в столовой, прилег на кровать, как в комнату ворвался Димон.
– Спишь??
– Хотел вздремнуть, да.
– Смотри, что у меня! – Кузнецов показывает три билета в «Лужники».
– Собирайся. «Спартак» – ЦСКА. Еле достал. Пришлось переплатить спекулянтам… Гады такие, наживаются на народе.
М-да… Димон у нас не только футболист-любитель, но и болельщик. Следит за всеми матчами, является фанатом «Спартака». Благодаря энтузиазму друга я почти все знаю о клубе. На воротах стоит знаменитый в будущем комментатор Владимир Маслаченко, в атаке – Хусаинов и Фалин. А также сын испанских беженцев Немесио Посуэло. В народе «Миша». Тренирует «Спартак» тоже легендарная фигура – Никита Симонян. Начал сезон «Спартак» неплохо. Долгое время шел на первом месте. Однако неожиданное поражение от московского «Торпедо» с разгромным счетом (0:5) отрицательно повлияло на положение в команде. Димон грустит, но за клуб болеть не перестает.
– Ладно, поехали. Во сколько начало?
– Да что тут ехать? Две остановки на метро. – Кузнецов начинает собираться. – В шесть, как обычно. Сейчас наберу Леве.
Кузнецов убегает на вахту звонить. Я же разглядываю на постели друга модный коричневый болоньевый плащ. Писк сезона. Вот и Димон пустил деньги на одежду. Будет отбивать Юленьку у мгимошника.
А интересно, в чем придет Коган?
А вот Лева ничуть не изменился. Все те же темные брюки, белая рубашка.
– Куда дел деньги? – тихонько спрашиваю Когана по дороге от метро. Выйдя из вестибюля станции, мы влились в огромную толпу москвичей, шедшую к стадиону.
– Да уж не на шмотки. – Лева с иронией смотрит на нас с Кузнецовым. – Купил несколько книг, остальное отложил.
Мы находим свою трибуну, проходим билетный контроль. Солнце уже село, над стадионом зажглись мачты освещения. Играет бодрый футбольный гимн, игроки выбегают на поле, выстраиваются полукругом. Судья подкидывает монетку, вратари в кепках занимают ворота по жребию. Народ приветственно орет, звучит свисток. Игра началась.
Боже! Какая же это скукота – футбол в 64-м году. Игроки не просто ползают – они ходят пешком по полю. Индивидуальное мастерство, конечно, на уровне, но скорость! Динамики нет никакой. От слова «совсем». Но народу нравится. Болельщики кричат, свистят.
Армейский нападающий обводит двух спартаковских защитников, бьет в дальний угол… гол! Публика вскакивает, кричит, рукоплещет. Мы сидим на спартаковской трибуне. Тут траур. На армейской – оживление. Судья показывает на центр поля, игра возобновляется.
Заканчивается первый тайм, объявляют перерыв. Народ вокруг начинает вынимать из карманов нехитрую снедь и выпивку. Хлеб с салом, огурцы, лук. Пьют из фляжек водку, кто побогаче – коньяк. Времена, когда на входе на стадион обыскивают, еще не наступили.
– Лева, ты все про всех знаешь, – я поворачиваюсь к Когану. – Нужна аспирантская однушка в общаге. На ночь. Завтра.
– Как говорил Ги де Мопассан, – заржал Димон, – ближе к делу – ближе к телу.
– Для Вики или для Оли? – коротко интересуется Коган.
– Для нас с Викой, – отвечаю я, чувствую, как краснею. Хорошо, что под моей новой бородкой это совсем не заметно.
– Лебинзон сдает. Но очень дорого.
– Сколько?
– Три рубля, – Лева тяжело вздыхает, явно осуждая жадность соплеменника.
– Сможешь договориться? – Я мнусь. – И дать мне взаймы два червонца. А лучше три.
– А она пойдет? – усмехается Коган. – Я-то договорюсь и червонцы дам, но если что… Лебинзон денег не вернет, имей в виду.
– Будем считать это предпринимательским риском, – шучу я, друзья недоуменно переглядываются. – Спиртовка еще нужна. Можно химическую.
– Спиртовка-то зачем? – Димон в шоке, Лева тоже.
– Потом расскажу. Вам понравится.
– Э… главное, чтобы Вике понравилось, – шутит Коган. Кузнецов смеется так, что на нас оглядываются болельщики. Вытирает слезы.
– Будет тебе спиртовка. Еще пожелания есть? «Принимаю заказы до трех тонн».
Лева цитирует кинофильм «Девчата». Я улыбаюсь, хлопаю друга по плечу.
– Остальное сам.
– Расскажешь потом. – Кузнецов грозит мне пальцем. – В подробностях!
– Ой, посмотрите! – Лева тыкает рукой влево. – Да вон там, в третьем ряду. Узнаете?
Я смотрю в сторону, куда указывает Коган. Там сидит какой-то широкоплечий, с залысинами, мужик в пиджачке и кепке.
– Это же Эдик! – я узнаю великого футболиста. – Стрельцов!
– Выпустили, значит. – Коган качает головой
– Уже полтора года как. – Димон, как обычно, все знает про футбол. – Играет в команде ЗИЛа.
Рассматриваю знаменитого футболиста, чья карьера оборвалась на самом взлете. И оборвалась благодаря… да, моей новой знакомой, Свете Фурцевой. По слухам, со Светланой Эдуард познакомился на одном из торжественных вечеров в Кремле, посвященном победе советских олимпийцев в Мельбурне. В ответ на прозрачные намеки мамы, Екатерины Алексеевны, что Эдуард и Светлана могли бы стать отличной парой, футболист, будучи пьяным, грубо послал обеих. У него уже была невеста. А еще у него была звездная болезнь.
Фурцева затаила зло и нажаловалась Хрущеву. По Стрельцову ударила печать. Вышло несколько разгромных статей про зазнавшегося футболиста. А потом случилась мутная история с изнасилованием. Якобы Стрельцов и два его друга – спартаковцы Борис Татушин и Михаил Огоньков – на даче надругались над тремя девушками. Те сначала подали заявления в милицию, потом забрали, в итоге судили только Стрельцова. Татушкин и Огоньков, а также владелец дачи проходили как свидетели. Стрельцову дали 12 лет, и суд явно проходил под давлением властей.
– Вот мужика закатали! – вздыхает Димон. – Сможет ли восстановиться и начать играть?
– Сможет, – уверенно говорю я. – Еще и в сборной побегает.
– Да ну ладно, – сомневается Коган. – Пять лет в тюрьме просто так не проходят.
Мы помолчали, каждый думая о своем. Я размышлял над русской максимой – не зарекаться от тюрьмы и сумы. Потом мои мысли перескакивают на семью. В чемоданах на вокзалах – огромная сумма. Можно помочь родителям себя молодого. Подкинуть им денег? Так ведь не возьмут, принципиальные. Отнесут в милицию. Да и как с ребятами договориться? Они-то знают, что Русин – сирота.
Звучит свисток, начинается второй тайм. Спартаковцам надо отыгрываться, они идут вперед. Армейцы явно «ставят кирпич» – собираются в штрафной и не дают соперникам играть. Выносят мяч, фолят… Маслаченко бегает в своих воротах, нервничает и кричит. А что толку? Сорок пять минут мучений, «кирпич» срабатывает, и матч заканчивается в пользу красно-синих. Димон расстроен, бурчит. Мы же с Левой довольны. Игра получилась интересная. По крайней мере первый тайм.
22 мая 1964 г., пятница, 19.30
Москва, улица Герцена, ресторан Центрального дома литераторов
Попасть в знаменитый ресторан ЦДЛ, куда пускают только по писательским билетам, оказалось легче легкого. Я незаметно от Вики лизнул ладонь, прилепил туда сине-зеленые пять рублей купюрой. Оперся рукой о стеклянную дверь. Швейцар заметил деньги, открыл. Я пожал ему руку. Купюра моментально поменяла владельца.
Нас проводили в знаменитый Дубовый зал. Назван он был так из-за деревянных панелей мореного дуба, которыми были отделаны стены. Интерьер был слегка мрачный. Темновато, тяжелые портьеры на витражных стеклах, мощные колонны. В одной из стен сделан камин, который сегодня не был зажжен. Ресторан практически полон. За столами сидели парами и мужчины, и женщины, и целые компании. Многие курили. Нас усадили за столик у одной из колонн, подали тяжелое меню. Прямо кирпич какой-то.
Я заметил, что окружающие нас внимательно изучают. Мой брутальный образ дядюшки Хэма привлекает внимание дам. Мужчины, кинув на меня изучающий взгляд, капают слюнями на Вику. Она сегодня опять чудо как хороша. Поменяла образ – надела облегающее черное платье в блестках и с вырезом в форме U, высоко заколола волосы, пустив по краям прически миленькие завитки. За такую шею, как у нее, мужчины в XIX веке стрелялись на дуэлях.
– Ты выглядишь фантастически! – сказал я ей. – Да у меня не будет времени поесть, в ресторане мне придется все время драться с другими мужиками!
Вика засмеялась, на щеках появились милые ямочки. Мы начали изучать меню.
– Леша, как здесь все дорого! – девушка тревожно на меня посмотрела. – У тебя точно хватит денег?
Нескромный вопрос, но я лишь кивнул.
К нам подошла пожилая уставшая официантка в белом переднике.
– Добрый вечер, что будете заказывать?
– Бутылку полусладкого шампанского, черную икру, жульен, – начал быстро делать заказ я, пока испуганная Вика не передумала. – Это на закуску. Над основными блюдами мы еще подумаем.
– Хорошо.
Официантка ушла, а к нам направились два человека. В одном я узнаю нового знакомого – Михаила Шолохова. Именитый писатель одет в костюм с красным галстуком, в губах – дымящаяся сигарета в мундштуке. Похоже, слегка пьян. Рядом с ним идет эффектная брюнетка. Я сразу понимаю – иностранка. Просто в СССР сейчас днем с огнем не найдешь женских брючных костюмов. Их просто нет. Даже у спекулянтов. Да еще такого нежного персикового цвета. Мы встаем, дамы оценивающе смотрят друг на друга. Ноль – ноль. Счет ничейный.
– Алексей, Виктория… – Шолохов жмет нам руки, представляет брюнетку:
– Это хороший друг Советского Союза, английская журналистка Глория Стюарт.
– Добрийдэн, господа. – У Глории сильный акцент, но очень приятная, располагающая улыбка. Я смотрю ей в лицо, и внутри меня поет СЛОВО. Я начинаю проваливаться в свое школьное прошлое. Две тысячи третий год. У меня роман с преподавательницей английского языка Ниночкой Сорокиной. Молодая начинающая учительница заодно решает подтянуть мой «Ландон из зе кэпитал оф Грейт Британ». Занятия стартуют в постели сразу после того, как мы оба достигаем, как деликатно выражаются китайцы, «мига облаков и дождя». Женщинам обычно после секса хочется поговорить. Но чтобы мужик не отвернулся и не захрапел, его надо как-то замотивировать. Мы болтаем по-английски, я вспоминаю лексику и грамматику. Где-то через месяц после начала романа Ниночка притаскивает мне книгу Глории Стюарт «Жизнь в СССР, байки британской журналистки». Книга на английском, читать сложно, но меня захватывает. У Глории живой слог, интересные зарисовки. Мне, историку, интересно сравнить свои воспоминания о 60-х и наблюдения Стюарт.
Девушка окончила факультет славянских и восточноевропейских наук Лондонского университета по специальности «русский язык». Будучи левых взглядов, попала под опеку советского посольства. Оно тогда устраивало для сторонников коммунизма бесплатные вечера с «Советским шампанским» и канапе с черной икрой. Стюарт нравится третьему секретарю посольства, ей дают визу.
От британской ежедневной газеты EveningStandard Глория отправляется корреспондентом в Советский Союз. И там ее начинает курировать таинственный Вячеслав Иванович из КГБ. Водит в коктейль-бар в гостинице «Москва», в «Националь». Смысл этих походов – слив информации западным СМИ в нужном КГБ ключе. И надо сказать, Глория отрабатывает вложенные в нее деньги на сто процентов. Публикует такие статьи и репортажи, что все прочие западные журналисты просто кусают локти. После возвращения в Англию, разочаровавшись в левых взглядах, Стюарт публикует книгу «Жизнь в СССР. Байки британской журналистки». Достаточно откровенную и резкую.
– Русин! Что с тобой? – Шолохов заглядывает мне в лицо. Вика и Глория тоже смотрят тревожно. – Ты очень побледнел.
Я сглатываю вязкую слюну, сквозь силу улыбаюсь.
– Добрый день, миссис Стюарт, – по-английски произношу я. – Рад вас приветствовать в Советском Союзе.
– Тогда уж мисс. Я не замужем, – на том же языке отвечает мне Глория. – Вообще, это устаревшая форма обращения. И да, я тут уже пять лет живу.
– А мы можем вернуться обратно на русский? – хмурится Шолохов. – Извини, что побеспокоил вас…
– Присаживайтесь, – я указываю на свободные стулья у нас за столом. Гости рассаживаются, писатель тушит сигарету в пепельнице.
– Тут вот какое дело. Глория хочет взять интервью у меня, но Фурцева запретила.
– Запретила? – Вика в удивлении качает головой. – Вы же классик советской литературы! Как она вам может что-то запретить?
Шолохов снисходительно смотрит на девушку, журналистка тоже печально улыбается.
– Я увидел тебя, Русин, и подумал… Уступаю тебе Глорию, но с условием
– В каком смысле «уступаю»? – выпадаю в осадок я.
– Она у тебя возьмет интервью. Как у начинающего советского поэта и писателя, – терпеливо разъясняет Шолохов.
– А условие какое?
– Дашь мне почитать свой новый роман. Федин зажал копию. Понес кому-то в ЦК. Ты, кстати, с ним созванивался?
Нам приносят икру и шампанское. Официантка догадливо ставит на стол четыре бокала. Шолохов перехватывает бутылку, резко и внезапно хлопает пробкой. Девушки взвизгивают, на нас завистливо оглядываются.
– Созванивался, – поднимаю бокал. – За знакомство!
Мы чокаемся.
– Ему все понравилось. Он даже уже связался с Твардовским.
Девушки недоуменно на меня смотрят.
– Это известный советский поэт и главный редактор ежемесячного журнала «Новый мир».
– Алекс, ми знаем, кдо такой мистер Твардоски, – Глория пробует икру, мечтательно вздыхает.
– Июньский номер уже сверстан, но Федин попросил придержать макет. Если в ЦК одобрят, то первые две главы могут выйти уже в следующем месяце на первых полосах в журнале. Потом роман уезжает в издательство «Советский писатель».
Вика смотрит на меня квадратными глазами, английская журналистка, похоже, вообще не поняла, «в чем цимес».
– А почему не в «Юности» у Полевого? – удивился Шолохов.
И действительно, почему? «Юность» по тиражам кроет «Новый мир», как бык овцу. У первого журнала тираж за миллион – у второго тысяч сто с лишним. Но есть, как говорят, нюанс. «Новый мир» – слегка оппозиционный властям журнал. Первым два года назад опубликовал Солженицына, станет печатать Войновича… Твардовский постоянно в контрах с Фурцевой и ЦК. Отбивает авторов, воюет с редколлегией. «Юность» же по большей части развлекательный журнал для молодежи. Ни разу не оппозиционный. А не подкладывает ли мне Федин свинью с публикацией? Или это он так отмазывает Твардовского перед властями? Мол, посмотрите, в «Новом мире» и патриотическая проза выходит. Черт, как же не хочется влипнуть во все эти интриги.
– Ладно, если мы договорились, – прерывает молчание Шолохов, – то мы не будем мешать вашему свиданию. Позвони мне. Федин даст телефон.
Шолохов допивает шампанское, встает. Вслед за ним поднимается разочарованная журналистка. Она явно хотела познакомиться со мной ближе. Но, похоже, у Шолохова на нее другие планы.
– Вот моя визит-кард, – кусочек белой картонки ложится на стол рядом с бокалами, Глория на нем пишет свой адрес. – Буду ждать вашэго звонка.
Женщина внимательно на меня смотрит, я растерянно киваю. Как-то все мгновенно происходит. Пришли, познакомились, ушли.
Я доразливаю бутылку, и под икру мы допиваем шампанское.
– Я не успела за Михаилом Александровичем, – признается Вика – Все так стремительно…
Гул в ресторане усиливается, писатели активно пьют водку и другие крепкие напитки. Я слышу эпиграммы, которыми творцы награждают друг друга: «Михаил Александрович Шолохов для советских читателей труден. Вот поэтому пишет для олухов Михаил Александрович Дудин». Взрыв хохота.
Еще одна порция смеха. Это про переводы Самуила Яковлевича. За которые, по слухам, он получал очень приличные деньги.
Вика краснеет. Ей непривычна такая насмешка над известными людьми. Тем более над заслуженным детским писателем и поэтом. Маршак, кстати, умрет совсем скоро, через полтора месяца. Гражданская панихида будет вот в этом самом зале, где мы ужинаем.
Я видел фотографии. Возле вот этой резной колонны, что напротив, поставят черный наклонный постамент – на него водрузят гроб. Панихида начнется, наверное, часов в двенадцать. А к часу дня уже ничто не будет напоминать о недавней скорбной церемонии: столы-стулья вернут на свои места, а на скатертях тарелки, бокалы и приборы будут ждать оголодавших писателей. Останется лишь еловый запах в воздухе. А может, и его перебьет аромат солянки или горохового супа.
С панихидой Маршака будет связан громкий скандал. Знаменитый актер Моргунов, выпив, поддастся на уговоры друзей – поэта Лебедева-Кумача и композитора Соловьева-Седого, – ляжет на готовый постамент. Дело в том, что творческая богема синячила в соседней с Дубовым залом комнате, и Соловьев-Седой решил пошутить. Спросил Моргунова: «Жень, за тысячу рублей десять минут на постаменте пролежишь?» Актер хохмы ради кивнул. Ему тут же вручили тысячу (огромные деньги!). Отказываться уже «не попацански». Вот его и отправили лежать в пустом зале, который готовился к принятию траурной делегации. Моргунов лег, засек время. Но от выпитого его разморило, он заснул.
И тут двери открываются, друзья и родственники Маршака под траурную музыку вносят гроб с телом на своих плечах. Позади гроба идут министр культуры Фурцева, член Президиума ЦК по идеологии Суслов и другие ответственные товарищи. Но постамент занят. Моргуновым. Немая сцена. Занавес.
А потом мы еще удивляемся, а чего же это советская власть так жестка к «творцам»? Почему посадили поэтов Синявского и Даниэля? Почему Хрущев орет матом на художников и скульпторов? Не только от собственного бескультурья и злобы. А потому, что постоянно провоцировали, тестировали границу дозволенного… Да и глупостей тоже было много.
«…Я недавно, ев тушенку, вспоминал про ЕВТУШЕНКУ…» – писатели смеются, лупят друг друга по спинам. Атмосфера становится совсем разудалая. Сейчас частушки начнут читать и плясать.
– Леш, может, пойдем? – робко спрашивает Вика, доедая жульен.
– Я тут прикупил бутылочку «Саперави», – аккуратно начинаю я. – Придумал к ней интересную закуску…
– К чему ты ведешь?
– Друг уехал к родителям, оставил ключи от комнаты… Может, там продолжим?
Видно, что Вика слегка опьянела. Раскраснелась, глаза блестят. Мы же так толком и не поели. Зато бутылку шампанского, если вычесть два бокала Шолохова и Стюарт – выдули.
– А поехали! – Девушка мне ласково улыбается. – Я только носик припудрю. Где здесь туалет?
Очень вовремя подходит официантка, показывает ей дорогу. Я прошу тем временем счет. Поели скромно, на четыре с небольшим рубля. Дороже войти в ЦДЛ. Пока я рассчитываюсь, за стол присаживается плотный мужик в светлом костюме. Маленькие черные глаза на меня внимательно смотрят. Черты лица невнятные – слабый подбородок, дряблые щеки… Я даже не могу понять его возраст.
– Вы не ошиблись адресом? – резко интересуюсь я.
– Петр Николаевич, можно просто Петр, – представляется мужик. – Видел тебя с Шолоховым.
– И?
– По ЦДЛ слухи ходят… О новом гении. Тебя в правлении с этой красавицей видели, – Петр Николаевич кивает в сторону туалета, куда ушла Вика.
– Я все еще не понимаю предмета нашего разговора.
– Предмет прост. Я работаю журналистом-сдельником в нескольких изданиях. «Литературная газета», «Роман-газета», веду раздел в «Советской России» про новинки, еще несколько изданий, в том числе журналы.
– Так, так, так… – я начинаю догонять.
Конечно, рынок платных рецензий есть и в СССР. Просто он подпольный и находится под идеологическим прессом. «Услугой» этой еще в Древнем Риме грешили, а уж к XX веку она и вовсе расцвела пышным цветом, перестав за грех считаться. И многие знаменитые русские литераторы этим не гнушались, далеко не всем им была присуща принципиальность Белинского или щепетильность Писарева. Помнится, читал где-то, как Мережковский, узнав, что Георгий Иванов написал хвалебную рецензию исключительно из-за денег, сказал ему: «А, другое дело! Из подлости можно, а то я испугался, что у вас вкус испортился».
Так что выясняется, и сейчас в Союзе этим вовсю грешат. Раскрутиться за деньги можно. Если знать правильных людей. А чуть позже ушлые журналисты и подходящее название для этой платной услуги придумают – «джинса».
– Расценочки мои знаете? – продолжает Петр Николаевич. – Интервью – полтинничек. Рецензия до 3 тысяч знаков – чирик. Упоминание в развернутой статье – пять рублей.
Ни хрена себе цены! А «джинса»-то, оказывается, очень прибыльное дело.
– Гарантии?
– А какие нужны гарантии? – удивляется журналист. – Меня тут все знают, многие пользуются услугами.
– И Шолохов?
– Этот нет, – Петр Николаевич смеется, – Миша – птица высокого полета. Ему без необходимости. Половина отдела пропаганды ЦК на него работает, сейчас двигают за рубежом на Нобелевку по литературе. Хватит им пастернаков награждать, нужен наш, советский!
В принципе, лишний пиар мне бы не помешал, особенно на момент моего восхождения на советский литературный Олимп. И не сказать, что я принципиальный противник платного пиара – за такой хороший роман мне и самому не стыдно. Но ведь сдадут потом, суки! Не «Петя», нет. На провокатора «сдельник» не похож. Этот делец если только по пьяни или из тщеславия кому-то из друзей проболтается. Просто найдется какой-нибудь «Вася», который решит талантливого парня сразу притопить, пока тот высоко не взлетел, да еще и нагадить исподтишка, чужими руками, его высоким покровителям – Федину и Шолохову. Вот он-то и подтвердит в ЦК или Фурцевой, что лично видел, как я «Пете» в ЦДЛ деньги передавал. А такой позор и последующая травля – это жирный крест на всей моей будущей карьере.
Так что нет, не поведусь я на Петино предложение, но и посылать его сразу тоже не буду. Проявлю-ка я разумную осторожность. Зачем мне ссориться с такой полезной сволочью, а вдруг он еще пригодится?
– Спасибо за интересное предложение, Петр Николаевич. Я обязательно над ним подумаю. Телефончик мне свой черканите, чтобы я знал, как вас найти.
– Хорошо, – делец от литературы достал блокнот, ручку и быстро написал свой телефон.
А уже через пять минут Петр Николаевич сидел за другим столом и с деловым видом вел переговоры со следующим потенциальным клиентом. Похоже, у него сегодня здесь «чес».
Спустя еще пять минут появилась подкрасившаяся Вика, и мы направились к выходу. Тут очень удачно подвернулся частник – черная «Волга». За два рубля водитель доставил нас к общежитию.
* * *
К финалу нашего свидания я тщательно подготовился. Взял у кастелянши свежий комплект постельного белья, застелил. Повесил на настольную лампу Лебинзона красный полупрозрачный шарфик. Пришлось одолжиться у девочек в общаге. Накрыл на столе небольшой «натюрморт» – сыр, хлеб, колбаса, овощи, вино с бокалами. Все это в целом создало некоторую интимную атмосферу.
– А зачем на столе спиртовка? – удивилась Вика, присаживаясь на краешек кровати.
– А вот зачем.
Я достал железную кастрюльку, поставил на спиртовку. Зажег. Покидал кусочки «Костромского» в кастрюлю. Пока сыр плавился, открыл «Саперави», разлил по бокалам. Мы выпили, и я включил проигрыватель с пластинками. За них пришлось доплатить жадному Лебинзону еще 50 копеек. Эмилио Туэро запел знаменитое Bésamemucho. «Целуй меня крепче». Очень романтичная песня.
– Берешь вилку, – я взял Вику за запястье, почувствовал, как между нами потек какой-то «ток». – Нанизываешь колбаску или вот этот кусочек бородинского хлеба. И окунаешь в кипящий сыр.
– Ой как вкусно! – Девушка съела желтый шипящий комок. – Что это?
– Фондю. Швейцарское национальное блюдо.
Мы пьем вино, доедаем фондю. Я рассказываю несколько анекдотов. Вика смеется, закинув голову. Чуть не схожу с ума от ее шеи. Мы целуемся.
Я начинаю касаться ее через платье. Руки скользят вниз, и Вика стонет, крепко сжимая меня руками. Действую на инстинктивном уровне. Поцелуи становятся все более наглыми, руки чувствуют свободу… и я запускаю правую ей под бюстгальтер, впервые за все время трогая грудь.
Боже, там было так хорошо, так тепло и упруго. Расстегиваю сзади платье, задираю подол. Поцелуи становятся иступленнее. Дело доходит до первой базы. Снимаю бюстгальтер. Крючки легко сдаются, и я целую малюсенькие розовые соски девушки. Еще один женский стон. Мы падаем в постель. Я добираюсь до бедер, стаскиваю платье, потом трусики. Вторая база.
Нащупав между ног небольшой треугольник волос, чувствую, что Вика взмокла от желания. Я дотрагиваюсь средним пальцем до лобка и дальше, к самому сокровенному. Девушка тихонько стонет в оргазме. Я же стаскиваю с себя рубашку, брюки и трусы, и вот я уже между ее ног и, наконец, внутри. Как давно я уже не делал этого, и это казалось столь приятным, да что там, просто чудесным, что я подходил все ближе и ближе к победному концу. Полчаса – и, содрогаясь, мы вместе финишируем.
– Мне никогда не было так хорошо, – признается Вика спустя пару минут.
– Мне тоже, – сердце внутри так и бьется. Дотягиваюсь до стола и выключаю спиртовку. Потом беру руку девушки и кладу себе на грудь.
– Марафонец на финише, – прыскает девушка. Обнимает меня, прижимается. Мы засыпаем в объятиях.
* * *
Я проснулся следующим утром, когда солнце уже встало и не особо приветливо светило в лицо. Было довольно рано, семь утра. Засыпал я в этой же позе, с подушками у головы и с Викой под боком.
Удивительно, но, несмотря на небольшую боль в шее, чувствовал я себя довольно неплохо. Под этим подразумевается то, что у меня не было похмелья. Найдя в себе силы отправиться в душ и приведя себя в порядок, остановился и посмотрелся в зеркало.
Выглядел я неважно, глаза налиты кровью, щетина бородки топорщится, но чувствовал себя куда лучше внутри, чем снаружи… Дошел до нашей с Димоном комнаты, аккуратно заглянул. Парни еще спали. Достал треники и майку. Вернулся в аспирантскую часть общаги.
Вика просыпалась.
– Доброе утро, соня!
– Который час? – спросила она, открыв глаза.
– Рассвело! Разве не слышишь, как весело поют птички?
– Так рано! Чего не спишь? – спросила она.
– Природа воззвала, и кто-то должен был прийти на зов. Готова подняться и встретить мир?
Она посмотрела на меня сонными глазами:
– Ты слишком весел с утра.
Я сел рядом с ней и поцеловал в лоб.
– Я пойду, пробегусь с утречка. Решил спортом заняться.
– Каким?
– Еще думаю. Но тело надо в форме держать. В армии мы каждое утро с часовой зарядки начинали. Кросс в кирзачах, подтягивания, брусья…
– Ты и так атлет, – Вика провела рукой по кубикам на моем прессе. Тело Русина и правда мускулистое.
Я спустился на лифте вниз и побежал по эмгэушному парку. Небо было куда более серым, чем мне показалось с утра, солнце скрылось, пахло грозой. В такой ранний субботний час на улицах было пусто, если не считать пары велосипедистов. Кивнул нескольким из них, я наслаждался пробежкой.
По возвращении в корпус я застал Олю Быкову и Лену Антонину, вешающих на первом этаже стенгазету. Девушки были в легких белых сарафанах, босоножках. На голове Лены – красный платок, Пылесос же просто стянула свою роскошную рыжую гриву в хвост черной аптекарской резинкой.
– Ой, Русин! – первым меня увидела «баскетболистка».
Оля обернулась, резко покраснела. Веснушки на лице стали еще больше заметными.
– Лен, ты тут заканчивай сама. – Быкова подошла ко мне, потянула рукой за колонну.
– Бегал?
– Ага, – меня кольнуло острое чувство вины. Наверху ждет Вика, а я разглядываю большую грудь Оли в натянутом сарафане.
– Сегодня кино в силе? – тихо спросила староста, опустив глаза.
Черт! Как же я мог забыть!? Мы же идем на «Жаворонка».
– А куда? – я взял паузу подумать.
– В «Художественный» на Арбате. В пять.
И что же делать? Спалюсь ведь! А потом меня как Петрова прижмут. Аморалка! Развратное поведение. Вступление в партию мимо, подведу декана и парторга. Они же мне рекомендации дают! Жизни не будет.
– Ладно, давай тогда у кассы, – язык не подчинялся мозгу и жил своей жизнью. – Потом можно прогуляться.
Оля улыбнулась.
– Тогда до вечера?
– Да.
Я пошел к лифтам, и тут Оля меня окликнула:
– Русин!
– Да?
– Математики и биологи тоже хотят тебя послушать. Комсорги с факультетов приходили ко мне.
– Я не против, – пожимаю плечами. – Займешься организацией вечеров?
Оля кивает. А я на ватных ногах поднимаюсь в общагу. По дороге прислушивался к молчащему СЛОВУ. Похоже, высшим силам не до моей личной жизни. А мне бы сейчас очень помог даже самый маленький намек.
Захожу в комнату. Обнаженная Вика, тихонько напевая, стоит у окна и причесывается. Я замечаю открытую дамскую сумочку, а в ней косметичку, толстый учебник по биологии, какие-то женские мелочи.
– ОЙ! – Вика резко поворачивается и пытается закрыть руками лоно и грудь. – Ру-усин! Как же ты меня напугал!
– Не волнуйся, солнышко! – я подхожу и целую девушку за ухом. – Сдача «номера» только через три часа. У нас еще есть куча времени!
* * *
Как же мне нравятся советские кинотеатры и советское кино! Да, очередь в кассы, да, душно, но атмосфера! Перед началом сеанса в фойе – живая музыка, песни. Зал буквально дышит фильмом, сопереживает героям. Никто не хрумкает попкорном, не пялится в мобильный телефон… А сама лента? Военный фильм «Третья ракета». Искренняя история солдат, которых судьба свела на передовой, в одном окопе и которым вместе предстояло выдержать первую танковую атаку немцев.
– Как тебе кино? – Оля взяла меня под руку, и мы пошли вниз по Арбату. Самая известная улица столицы, такой же символ Москвы, как и Кремль, Красная площадь или собор Василия Блаженного. В будущем Арбат изуродуют. Настроят торговых центров, «офонарят», сделают пошлую «аллею звезд», как в Голливуде. Но сейчас это настоящая жемчужина Москвы. Старые дома, вековые деревья в переулках, дух старины…
– Хороший фильм. Правильный. Давно уже пора было показать настоящую войну. Тотальную. Которая «не до ордена – была бы Родина». И которая «убей немца». А то забывать начали.
Справа от нас был слышен шум строительной техники. Я присмотрелся. Стрелы кранов, «скелеты» высоток… Ясно, в самом разгаре масштабная реконструкция Калининского проспекта. В будущем – Нового Арбата.
Мы задумались. Каждый о своем. Спустя пару минут Оля, запинаясь, спросила:
– Девчонки в общаге видели тебя в странном наряде. Почти стиляжном. Высокие ботинки, джинсы… Как это понимать??
И ведь ничего не скроешь! Вся жизнь на виду…
– Это не стиляжий наряд. Другой образ. Романтичный, в стиле Хемингуэя.
– Зачем тебе копировать этого американца??
– Потому что он олицетворение жизни, полной приключений и неожиданностей! Это другая, не капиталистическая и развращенная Америка.
– США наш враг, – твердо произнесла Пылесос. – Даже не смей тут полутона придумывать!
– США враг, а Хемингуэй нет! Ты знаешь, что за ним ФБР следило? Как за американскими коммунистами.
– Неет, – Оля покачала головой. – Нам про это на политпросвете не рассказывали. А ты откуда знаешь?
– Это тайна! – я остановился и приложил палец к пухленьким губам девушки. Кожа красавицы тут же полыхнула красным, зрачки расширились. На какой-то миг мы застыли среди толпы москвичей, вокруг нас появился романтичный кокон. Только я и Оля. Потом кто-то задел меня локтем, бибикнул проезжающий троллейбус, и кокон исчез.
– Пойдем домой? – я тяжело вздохнул, вспомнив Вику.
* * *
– Ну и как? Ты ее поцеловал? – Димон складывал серые холщовые мешки в сумку, попутно прихлебывая чай. В нашей комнате сидел Лева и что-то быстро писал в тетради. Надеюсь, не новую программу партии.
– Не поцеловал. Просто погуляли. А где Индустрий?
– Индус пошел в Красный уголок, – ответил за Димона Коган. – Смотреть «Голубой огонек».
– Ну, сейчас начнется, – я пригладил прическу, поправил рубашку.
– Что начнется? – Лева поднял голову от тетради.
– Лучше скажи, что там с Викой? – Кузнецов допил чай и вопросительно посмотрел на меня.
– Зачем вам мешки? – вопросом на вопросы ответил я. – С Викой все отлично, ночью у нас… ну, все сложилось.
– Старик! Гордимся тобой. – Димон вскочил, хлопнул меня между лопаток.
– Так этого Петрова! – Коган был согласен с «богатырем». – Знай наших!
– Зачем мешки? Еще раз спрашиваю.
– Чемоданчики-то больно приметливые. – Кузнецов налил себе еще чаю. – Цеховики искать будут.
– Угу. А перекладывать ценности ты будешь при кладовщиках? – Я выглянул за дверь, коридор был пуст. – Или в туалете?
– Зачем в туалете? – Лева дописал, помотал усталой рукой. – У моего отца гараж есть. Там стоит старая «Победа». Уже не на ходу. Там и переложим. Можно и хранить в гараже. Например, в багажнике. Закрывается на ключ.
– А если твой отец решит ее починить?
И тут в коридоре раздался топот. В комнату вбежал растрепанный Индустрий, позади него маячило несколько студентов третьего и второго курсов.
– Леша, там тебя показывают! По телевизору!
Друзья на меня очумело посмотрели. Я принял скромный вид, закатил глаза.
– Да скорее же ты! – Индустрий схватил меня за руку, потащил.
Когда мы оказались в Красном уголке, меня встретил восторженный гул. Пришлось пробивать себе путь к телевизору. Точнее, к неновой телерадиоле «Харьков». Увы, себя застать я уже не успел, Кириллов разговаривал с каким-то рабочим – «план перевыполним, спасибо партии!».
– Это было необыкновенно! – Индустрий прыгал позади меня.
– Гагарин! – кричали все вокруг. – Какой он??
Пришлось встать рядом с телерадиолой, усадить всех на стулья. Рассказать о Гагарине, съемках «Огонька». Потом прочитать «Мгновения». И еще пару стихов.
Разогнать импровизированный концерт удалось только коменданту, который появился в дверях и показал мне пальцем на свои наручные часы. И правда, было уже поздно.