Глава 5
Опять весной мечты стесняют грудь,весна для жизни – свежая страница.И хочется любить кого-нибудь,но без необходимости жениться.
– Без кайфа нет лайфа, – говорит вертлявый парень в белом пиджачке. – Я тебе фенечку расскажу. Зацепил я клевую герлу, у нее пэрэнты крутые совки. Фазер ходит в вайтовых трузерах, а шузы все равно совковые. Ха-ха-ха!
– Кончай свой стёб, – отвечает долговязый товарищ в узких черных штанах. – Лучше посмотри вон туда. Бундесы чапают, зуб даю. Сейчас дойдут до фонтана, и мы их сделаем.
– Меня сделайте. – Я выхожу из пролета лестницы ГУМА на верхнюю галерею, подхожу к парням. Типичная фарца. Молодые парни, москвичи. Числятся в какой-нибудь переплетной артели, а сами торгуют шмотками. Скупают или выменивают у иностранцев модную обувь, джинсы, электронику, жвачку, импортные сигареты. Потом перепродают втридорога.
Вчера, на концерте, в который превратился мой творческий вечер, замечая влюбленные взгляды Вики и о боже… Оли со Светой, я со всей ясностью понял – пора заняться имиджем. Писателей в стране много, поэтов еще больше. Костюм с галстуком – это скучно. Надо выделяться. Надо, чтобы про меня говорили. Так что на следующий же день я отправился в ГУМ. Здесь на верхних галереях тусовались фарцовщики. Высматривали иностранные делегации, отдельных туристов. После чего пытались выторговать у них любую западную шмотку.
– Мэн, ты не по адресу, – вертлявый равнодушно отвернулся. Боится. Фарцу гоняют. И милиция, и гэбэшники. Только вот я на них совсем не похожу. На лице – многодневная щетина, которая переходит в бородку. Оперативники обязательно бреются. Ботинки не блестят (всех силовиков еще в училище заставляют до блеска чистить обувь, и это сохраняется на всю жизнь). Долговязый внимательно меня рассматривает. Я достаю из кармана пачку десяток. Пересчитываю их. Убираю. В глазах вертлявого загораются огоньки интереса.
– Подожди, Боб, – долговязый подходит ближе. – Мэн-то правильный. Чего хочешь?
– Джинсы «Левайс», модный свитер крупной вязки под горло, ботинки на высокой подошве. Лучше немецкие.
– Неплохой заказец. Давай так. Выходишь из ГУМа в сторону Улицы 25 октября, направо. Доходишь до Никольского тупика. Там справа подъезд дома будет. Жди там.
– Подожди. Не торопись. Сколько вся эта «музыка» будет стоить?
Долговязый поднял глаза к потолку, пошевелил губами, что-то прикидывая в уме.
– Ну, думаю, в двести рублей уложишься…
– Во сколько? – моему возмущению не было предела. – Ты мне деним с золотой фурнитурой что ли втюхиваешь?
– Да правильные цены. Шмотье фирменное, не самопал. Ну, может, скачуху тебе еще дадут. Как крупному клиенту. Все. Давай, до тупика.
Делать нечего, я киваю, иду по указанному адресу. Быстро нахожу подъезд, захожу. Ждать приходится долго. Но оно того стоит. Тот самый вертлявый, словно на шарнирах, парень по кличке Боб приносит все, что я заказал. Фирменные джинсы (я проверяю, не самострок ли), отличный черный свитер, такие же черные ботинки на высокой рифленой подошве.
– Сам-то кто будешь? – как бы невзначай интересуется Боб, пока я примеряю обновки.
– Поэт.
– Да ладно!
Боб громко ржет, хлопает себя по ляжкам.
– Клево! Давай еще!
– Давалка сломалась, считай деньги, – протягиваю фарцовщику купюры.
– И что, поэты такие бабки зарабатывают? – как бы между прочим интересуется Боб.
У меня тут же в голове громко прозвенел звонок. Говорил ребятам не шиковать, а сам тут же пошел купюрами шелестеть.
– Ты, Боб, случайно не в ансамбле играешь в свободное от фарцы время? – спрашиваю я.
– В каком смысле…
– Ну типа «барабанщиком» не подрабатываешь? – добавляю немного угрозы в голос.
– Не… – фарцовщик пугается. – Просто так спросил!
– Ну если только просто так… Гонорар получи за концерт. Давай по деньгам решать.
Все шмотки обходятся мне в 186 рублей! Нормально. Вписываюсь. И ведь с размерами угадал…
Я опять остаюсь без копейки. Это даже смешно. В чемоданах на вокзалах хранится грузинский миллион, а я нащупываю в кармане 5 копеек, чтобы доехать на метро до Моховой.
Пока еду, размышляю, что же мне делать с резким наплывом женщин в моей жизни. Во-первых, Вика. С ней у нас предстоит третье свидание. Позвал в ресторан Центрального дома литераторов. Приличная кухня, вино… Девушка меня сильно привлекает. Красива, умна, скромна. Ну ладно, не так уж скромна, раз с Петровым гуляла. Теперь дует на воду, обжегшись на молоке. Дуть может долго. Пока не сложатся звезды, циклы и прочие женские факторы.
Во-вторых, Оля Быкова. Подпольная кличка Пылесос. Она же староста и врио комсорга. Активист и просто жизнерадостный, активный человек. Тоже красивая. Одевается, конечно, не ахти, но это поправимо. Чем-то я ей глянулся, и она сама меня позвала на свидание. После творческого вечера, только я вышел за кулисы, мне было прямо и без намеков предложено в субботу вечером сходить на «Жаворонка». В начале мая вышел замечательный отечественный фильм про советских солдат, которые бегут из плена на танке Т-34. Я, уставший, еще не отошедший от бурных аплодисментов, с ходу дал согласие. Потом, конечно, задумался. Даже посоветовался с Димоном. Но тот только одобрительно хлопнул меня по плечу:
– Давай, Рус, не стесняйся. А если Вика теперь играет за команду «динамо»? Оля – вулкан! Тут друзья тайком Фрейда приносили почитать, – зашептал мне Кузнецов. – Это называется сублимация подавленного либидо. Ей хочется, очень. Но не с кем. Вот она и тратит свою либиду на всю эту общественную деятельность.
Фрейд сейчас запрещен в Союзе. Ходит в самиздатовских перепечатках. Теоретически его можно взять в спецхранилище библиотеки. Но нужно получить такие визы и подписи на заявлении…
Наконец, Света Фурцева. Эта поступила тоньше. Дождалась, пока все разойдутся после творческого вечера, поймала меня уже в коридоре.
– Очень понравилось! Ты прямо талант.
Девушка была одета в строгую длинную юбку по щиколотку, блузку и приталенный пиджак серого цвета. Прямо министерская дама. На щеках румянец, глаза сияют.
– Я уверена, что у тебя большое будущее в литературе.
Ага, совместно с Высоцким, Рождественским и Евтушенко.
– Мне особенно понравилось «Некрасивых женщин не бывает». Я даже записала. – Света достала из сумочки тетрадь, открыла ее:
– Какие верные и точные слова! Сегодня же покажу маме. Я думаю, – Фурцева-младшая замешкалась, подбирая слова, – даже уверена, она захочет с тобой познакомиться.
– У министра культуры есть время на начинающих поэтов? – удивился я.
– Ты необычный. Я сразу почувствовала, что в тебе что-то есть! Приходи первого июня к нам на прием.
А Света-то на меня запала! И оно мне надо, чтобы замужняя девчонка с годовалым ребенком так на меня обожающе смотрела? С другой стороны, с Фурцевой-старшей все равно знакомиться. Министр переживет снятие Хрущева и дотянет до 74-го года. Еще десять лет будет рулить всей советской культурой.
Так почему бы нет?
– Какой прием?
– Приезжают немцы из ГДР подписывать договор о дружбе. У них в делегации будут писатели и музыканты, мама устраивает для них прием. Я тебе достану пригласительный.
Тонкий подход! И как тут отказаться?
– Я согласен.
Света лучится от удовольствия, а потом неожиданно берет мою руку и говорит:
– Спасибо!
Смелая. И горячая!
Родная, а как же муж и ребенок??
– Значит, до следующей пятницы?
Я лишь киваю.
* * *
В библиотеке на Моховой многолюдно. Сессия в разгаре, и студенты торопятся добрать знаний к экзаменам. Только я подошел к своей любимой «Башкирии» – заметил знакомые стриженые головы, склонившиеся над разбросанными на столе книгами. Коган и Кузнецов. Сели в уголке, что-то выписывают. У меня появилось нехорошее чувство.
– Слышали свежий анекдот?
– О, Рус пришел! – Коган мне рад, Димон тоже улыбается.
– Давай свой анекдот, – Кузнецов подвигает ко мне стул.
– За месяц до сессии послал Бог ангелов посмотреть, как студенты готовятся. Прилетают ангелы обратно.
Бог говорит им:
– Докладывайте.
Ангелы докладывают:
– Были мы в Педагогическом, Медицинском и на факультете журналистики МГУ. Студенты везде пьют, веселятся, не готовятся.
Послал Бог ангелов за неделю до сессии снова.
Прилетают они обратно, говорят:
– В Педагогическом взялись за книжки, в Медицинском и в МГУ пьют, веселятся.
Послал их Бог за день до сессии. Прилетают, говорят:
– В Педагогическом учат, в Медицинском за книжки взялись, журналисты Богу молятся.
Бог говорит:
– Мне молятся? Ну, вот им-то мы и будем помогать.
Парни заржали, на нас стали оборачиваться. Библиотекарша нахмурилась, погрозила издалека пальцем.
– А мы тут, Леш, выписываем из Ленина. – я вижу рядом с Коганом и Кузнецовым несколько книг из собрания сочинений основоположника.
– Что выписываете?
– Способы, как революция делалась, – шепотом отвечает Лева. – Первым делом для НМГ открываем подпольную газету. Типа «Искры». Я договорюсь насчет покупки старого пресса с рук.
Я мысленно закатываю глаза, делаю глубокий вдох. Да когда же это закончится?
– Потом начинаем создавать реестр предателей дела партии, – на другое ухо шепотом говорит Кузнецов.
Это что-то новенькое. Такого у Ленина не было.
– Так, пойдемте в курилку выйдем.
Мы выходим на лестничную площадку, где стоят урны. Тут пусто, хотя недавно кто-то курил. Я поднимаюсь на пролет вверх и спускаюсь на пролет вниз. Никого.
– Значица так, революционеры! – Я наставляю палец на напрягшихся парней. – Подпольную газету запалит первый же сексот, к которому она попадет. По цепочке распространителей КГБ выйдет на издательство. Это во-первых. Во-вторых, реестр. Как вы собираетесь собирать для него информацию? Как определять, кого включать, а кого еще нет?
– Наймем своих осведомителей, – пожимает плечами Коган. – Деньги-то теперь есть.
– Ну а что ты предлагаешь? – заводится Кузнецов. – Сидеть на этих чемоданах, таская их, как Корейко, с вокзала на вокзал?
– Я предлагаю сначала легализовать деньги.
– Как? – ребята таращат на меня глаза.
– Надо написать несколько пьес про Ленина. Что-нибудь революционное, – я кивнул в сторону библиотеки, где остались книги основоположника. – Самые богатые литераторы, да и вообще люди в СССР – это драматурги. Они получают 1,5 % валового сбора театра за акт. Пишем семиактовые пьесы. Это уже 10,5 %! Рассылаем во все советские театры. Их больше тысячи по стране. Мне доцент Ухалов рассказывал про драматурга Барянова, который за публичное исполнение только одной написанной им пьесы «На той стороне» получил около миллиона рублей процентных отчислений.
Ребята восторженно ахнули.
– Драматург Софронов заработал 600 тысяч рублей, – я продолжил корежить психику друзей. – Братья Тур – 750 тыс. рублей.
– Это дореформенные рубли. – я вижу, как заработали калькуляторы в глазах Когана.
– Даже если разделить на десять, – пожал плечами я, – все равно огромные деньги.
– Ладно, мы легализовали чемоданы, – кивнул Кузнецов. – Что дальше?
– Нам нужна база. Какой-нибудь большой дом в Подмосковье. Можно генеральский или академика какого-нибудь умершего. Купим официально, заплатим налоги. Там мы сделаем нашу штаб-квартиру. Оформим все под литературный клуб. И вот тогда! – Я назидательно поднял палец. – Мы можем начать вербовать людей. Аккуратно! Ни в коем случае ни слова про Новую Молодую Гвардию, подпольную партию… Лишь разведываем настроения, приглашаем и приручаем к клубу нужных людей. Нужно будет обязательно взять сексота. Пусть пишет доносы о литературных спорах и дискуссиях. В КГБ спокойны, все под контролем.
– Назовем его Советский Патриотический Клуб, – решился я, – эСПэКа. Очень удобно запомнить.
Парни внимательно меня слушают, кивают.
– И еще, – я помолчал, тяжело вздохнул. – Кому-то из нас надо пойти во власть. Во-первых, прикрытие сверху. Во-вторых, точные планы по противодействию контрреволюции можно составить, обладая полной информацией. А она есть только на Лубянке или на Старой площади.
– Чтобы попасть в ЦК или КГБ, – засмеялся Коган, – надо жизнь прожить. Сначала окончить универ, вступить в партию, пройти обучение в высшей партийной школе или краснознаменном институте КГБ, делать карьеру десятилетиями… К этому времени уже будет поздно.
– Есть способ ускорить весь процесс, – туманно ответил я. – Я уже подал заявление в партию. Солодков предложил.
Друзья вытаращились на меня.
– Вот это номер! – покачал головой Лева. – Сам парторг!
– Далеко пойдешь, Рус, – согласился Димон. – Я так понимаю, это ты у нас во власть нацелился?
– Короче, вы еще со мной?
– Да ты шутишь. Мы же поклялись! – Кузнецов ударил кулаком по ладони.
– Да и план неплох, – согласился умный Коган. – Будет собственный дом… Там такие дела можно крутить…
Лева выглядит как кот, объевшийся сметаны. Поди устал жить в одной комнате с младшим братом.
– Только вот написать пьесы про Ленина… – погрустнел Коган. – Да еще такую, которую запустят в театрах… Знаешь, сколько таких желающих миллионы сшибать?
– Тоже есть способ. Меня к Фурцевой на прием пригласили.
Опять глаза как блюдца. Нет, ребята. Дело не в Фурцевой. А в моих походах со школьными классами на обязаловку. Еще в советское время из РОНО спускали разнарядку. Такие-то классы в такой-то театр. И, разумеется, смотрели мы не «Кармен» в Большом – «наслаждались» мы пьесами Шатрова. «Так победим!», «Революционный этюд»… Дети, конечно, скучали, зевали. Я же с удовольствием теперь вспоминаю молодого Калягина в образе Ленина. Талант – он везде талант. Материал есть. Способ его записать тоже. СЛОВО в голове одобрительно бьется, аж череп звенит.
– Фурцева, это клево! То-то Светочка на тебя так пялилась, – засмеялся Димон.
– А как же Вика? – удивился Лева.
В курилку спустились сразу трое студентов. Начали быстро смолить папиросы, попутно ругая какого-то профессора Привалова. Разговор сам собой прекратился. Лева с Димой отправились сдавать книги, а я вернулся за «Башкирию». Меня ждал капитан Шторм и «Город не должен умереть».
Закончив с романом, раскладываю его по папкам. Благо купить канцелярские принадлежности в Москве проблемы не составляет. Клею сверху бумажку с названием и автором, завязываю тесемки. Взвешиваю в руке три папки. Тяжелые. Моя первая ступенька наверх.
Надо бы отметить окончание «Города», но спиртного не хочется. Хочется любви! Вздохнув, я всаживаю в пишущую машинку новый лист. Как там выразился Димон про Фрейда? Сублимация подавленного либидо? Что ж… Будем сублимировать.
Начну с «Большевиков» Шатрова. Самая успешная пьеса про Ленина. Максимальные сборы. «Так победим!» отдам Кузнецову, «Революционный этюд» – Когану. Студенческий подряд. И охват!
Уже на выходе из читального зала меня подзывает к себе пожилая библиотекарша.
– Ты Русин?
– Я.
Ведет к себе в кабинет.
– Тебя, – мне протягивают трубку желтого телефона.
– Русин. Слушаю.
– Ой, наконец! – в трубке раздается взволнованный женский голос. – Еле нашла. В общежитие звонила три раза. Никак не могу вас застать.
– А в чем, собственно, дело?
– Ой, простите, я не представилась. Элла Петровна, редактор программы «Голубой огонек». Мы завтра в час дня записываем субботний выпуск, хотели бы пригласить вас к нам на Шаболовку. Прочитаете пару своих стихов. Сможете?
– А почему я? – Даю немного удивления. Все развивается как-то очень быстро. И это в медленном, неторопливом Советском Союзе.
– Говорят, вы – восходящая звезда отечественной поэзии, – в голосе Эллы Петровны слышится кокетство. – «Комсомолка» пишет о вас хорошо. Где, кстати, можно познакомиться с вашим творчеством?
– Пока нигде. Книга еще не издана.
Вот еще одна головная боль. Мало мне пьес, теперь еще сборник стихов делать.
– Хорошо, я приеду.
– Замечательно! В час. Пропуск будет на проходной, вас проводят. Не забудьте паспорт.
Вернувшись в общагу, тихонько включаю «Спидолу». Надо же узнать, что в мире творится – вдруг на ТВ спросят мое мнение. Хотя такие программы делают по шаблону. Минута на героя, по утвержденному сценарию. Да и кого интересует мнение студента Русина?
Димон уже спит, Индустрий за столом вполголоса повторяет неправильные английские глаголы.
А я слушаю «Маяк». Практически ничего интересного. ВВС США совершили первый налет на освобожденные районы Лаоса. Десятки погибших. Позор американской военщине. Никита Сергеевич открыл Асуанскую ГЭС. Да здравствует дружба между советским и египетским народами. И все в таком духе. Так и не услышав ничего ценного, ложусь спать. Утро вечера мудренее.
* * *
Меня бьет легкий мандраж. Все-таки святая святых советской литературы – правление Союза писателей СССР. Большой желтый особняк с надписью «охраняется государством». Бывшая городская усадьба князей Долгоруковых. Во дворе – памятник Толстому. Тот с угрюмым видом смотрит на суету, что царит на территории усадьбы. Останавливаются черные «Волги» и «Москвичи», писатели быстро снуют по парадной лестнице, бегают какие-то курьеры…
– Ты выглядишь… как… – Вика пытается подобрать нужное слово, но не может.
– Я не просил тебя идти со мной, – огрызаюсь я. Сам в напряжении. Это мой бенефис. Нельзя второй раз произвести первое впечатление.
– Вот! Моряк. Ты выглядишь как моряк. Хотя нет, как геолог! Только что вышел из тайги, – находится Вика. Девушка на моем брутальном фоне выглядит воздушным созданием. Юбка-колокольчик в горошек, легкая белая блузка. Косички расплела – волосы убраны в длинный хвост.
Я же с помощью фарцовщиков принял образ старика Хэма. Массивные немецкие ботинки, черные джинсы, свитер под горло. Рукава подтянул до локтя. На правом запястье – часы. Почему не на левом? А пусть спросят, внимание проявят. Пока еще небольшая бородка дополняет мой имидж. Спустя лет пять по этому пути пойдут сотни графоманов. В 65-м году в Союзе будет издан четырехтомник великого писателя с фотографиями. Все примутся копировать Хемингуэя. Но сейчас я первый.
– Я не могла не пойти, – хихикнула Селезнева. – Надо же насладиться реакцией публики.
Девушка берет меня под левую руку. В правой – папка с романом. Мы уверенным шагом поднимаемся по лестнице, входим внутрь. На входе сидит строгая вахтерша. Она требует от посетителей удостоверение члена Союза писателей. Нет удостоверения? Иди в экспедицию, дозванивайся, оформляй пропуск. Если дадут. Правление одно – попрошаек от литературы много.
Первый экзамен. Вахтерша смотрит на меня, потом на Вику. Ее взгляд мечется между нами, женщина явно в ступоре. Действует! Уверенным шагом проходим мимо. На нас смотрят все присутствующие в фойе. Мужчины, женщины… Воцаряется тишина.
Планировки я не знаю, но спокойно поворачиваю направо в коридор. И не ошибаюсь. Тут лестница, рядом с которой курит пожилой усатый мужчина в полувоенном френче.
– Это же Шолохов! – шепчет мне на ухо Вика. В ее голосе восторг. Вот и сходила на экскурсию.
– Михаил Александрович, – спокойно произношу я, – мое почтение. Федин у себя?
Шолохов внимательно нас рассматривает. Медленно. Сначала меня, потом Вику. Девушка вспыхивает от смущения.
– Мы знакомы? – нейтральным тоном интересуется писатель. Через год Шолохов получит Нобелевскую премию по литературе и станет самым именитым советским прозаиком. И пожалуй, самым неоднозначным. Выступал против Пастернака, давил своим авторитетом Солженицына…
– Пока нет, но никогда не поздно, – перекладываю папку в левую руку, протягиваю ладонь, – Русин. Алексей. Объединение писателей-метеоритов.
– Даже так? – Шолохов иронично поднимает бровь, но руку жмет. – Вообще, по правилам этикета сначала представляют дам.
– Ах да, где мои манеры – Виктория Селезнева. Моя муза.
Шолохов с удовольствием жмет музе руку. Та еще больше раскраснелась. Правильно писал Губерман:
Это про Шолохова. Мужчина он еще ого-ого, небось немало студенток не прочь познакомиться с ним поближе.
– Значит, метеорист, – двусмысленно произносит классик, которого в школе проходят. – Что за движение, почему не слышал?
– Вы ослышались – дипломатично отвечаю я. – «Метеорит». Движение новое, только что появилось. – Вика, несмотря на медицинское образование, двусмысленной шутки Шолохова, похоже, не поняла.
– Ладно, молодые люди. – Шолохов докуривает сигарету, бросает ее в урну. Еще раз разглядывает мой экзотичный наряд. – Пойдемте, я вас провожу к Федину. У тебя же роман в папке? Дебют?
– Да, – отвечаю я и краем глаза вижу, как «поплыла» Вика. И мне это не нравится.
– М-да… Такого у нас еще не было, – классик начинает подниматься по лестнице, мы вслед за ним. – Делегация зулусских писателей была? Была. Инвалид, пишущий без рук, ногой, был? Тоже был.
Похоже, Шолохов разговаривает сам с собой. Наше участие не требуется. По длинному коридору, устланному красным ковром, мы доходим до приемной секретаря Союза писателей СССР. Об этом гласит медная табличка на двери. Шолохов, не останавливаясь, проходит через приемную. Мы идем следом. На стульях сидит десяток человек – мужчин и женщин. Их взгляды скрещиваются на нас, гул разговора стихает.
Дубовую дверь кабинета закрывает собой молодая пышногрудая секретарша.
– Михаил Александрович! – причитает красавица. – Никак нельзя! Очередь же.
– Мы на минутку, – примиряюще говорит Шолохов.
– Константин Александрович со Старой площадью разговаривает! – бросает последний аргумент девушка.
– А мы не помешаем, – мужчина ловко обходит секретаршу, открывает дверь. Очередь смотрит неприязненно, но с интересом. Меня буквально фотографируют взглядами. Какие же они все скучные! Костюмы времен пакта Молотова – Риббентропа, невзрачные платья из крепдешина у дам… Ну ничего, мы плеснем бензинчику в этот затухающий костер советского соцреализма.
Вслед за Шолоховым мы заходим в большой, просторный кабинет. Длинный стол для совещаний, массивный письменный стол, полки с книгами, бюст с Лениным в углу. Один из шкафов забит под завязку сувенирами. Фигурка сталевара, вытирающего пот, снопы пшеницы, коврики с цитатами из Маркса – чего только нет.
– Миша, разве нельзя подождать? – раздраженно произносит узколицый мужчина в строгом аппаратном костюме серого цвета, вешая трубку белого телефона с гербом. Профиль Федина – а это явно глава Союза писателей – выглядит ястребиным. Сейчас раз – и набросится! Вика обеспокоенно сжимает мой локоть.
– Смотри, каких литераторов я тебе нашел! Фактурных. – Шолохов садится за переговорный стол, еще раз с удовольствием нас осматривает. – А ты жалуешься. «Молодежи нет, молодежи нет».
Теперь нас рассматривает Федин. И я ему не нравлюсь. Чем именно, он явно понять не может. Я необычный. Одет не по-советски. Но и стиляжного во мне ничего нет. Что же… Будем и вести себя необычно. Подвожу к Федину Вику, представляю. Красивая девушка смягчает настрой секретаря Союза писателей. Руку он мне жмет твердо, приглашает присесть рядом с Шолоховым.
– С чем к нам пришли? – нейтрально интересуется Федин.
– Вот, роман написал, – я подаю мужчине папку. – Хочу издать.
– А чего сразу не в ЦК? – язвительно смеется Шолохов.
– Подожди, Миша, надо разобраться, – глава Союза писателей открывает папку. В начале романа идет краткий синопсис на две странички. Это необычно, так советские писатели не делают.
– Очень по-деловому, – одобрительно кивает Федин, быстро читает краткое содержание. Удивленно поднимает на меня глаза.
– Это правда?
– Что?
– Про взрыв немцами Кракова!
Теперь круглые глаза у Шолохова с Викой. Классик забирает папку, вчитывается.
– Чистая правда. Наш комсомольский отряд шефствует над ветераном, Асей Федоровной, радисткой разведгруппы. Позывной «Груша».
Я пересказываю историю разведгруппы. Все в шоке.
– Это же бомба! Точно все рассекречено ГРУ?? – Федин вскакивает, начинает ходить по кабинету.
– Так утверждает Ася.
– Надо обязательно проверить. Я позвоню в Главлит.
Да, советские цензоры самые строгие в мире.
– Звоните сразу в КГБ, генералу Мезенцеву, – я показываю листочек с номером телефона. – Он обещал уточнить по своим каналам.
Вот как выглядит триумф. Викина грудь уже вздымается в мой адрес, с Шолохова слетела вся насмешливость. Федин же обеспокоен:
– Откуда знаешь Мезенцева?
– Фронтовой друг отца
Мужчины переглядываются.
– Расскажи о себе, – Федин забирает папку у Шолохова, быстро ее пролистывает.
Даю краткую биографию, упоминаю про Заславского и вступление в партию. В дверь осторожно заглядывает секретарша, но, повинуясь взмаху руки Константина Александровича, исчезает.
– Да… богата русская земля талантами, – резюмирует Федин, захлопывая папку. – Похоже, спать сегодня мне не придется.
– Что же с тобой делать, талант? – интересуется Шолохов. – Вторая копия есть?
– Еще две. Но я их обещал декану и генералу.
А еще надо Асе дать рукопись. Ох… как же не хватает обычного ксерокса!
– Миша, я передам тебе свою копию, как прочитаю, – Федин встает, смотрит в окно. – Чувствую, это будет роман года. Ты, Русин, нашел настоящую золотую жилу. Секретная операция, патриотическая тема, интрига… Насчет писателя не знаю, а журналист из тебя получится!
И поэт. И спасатель страны.
– Спасибо, вы же тоже по образованию журналист?
– Бери выше! – хмыкает Шолохов. – Костя был специальным корреспондентом «Известий» на Нюрнбергском процессе.
Мы почтительно киваем.
– А вступай-ка к нам в Союз! – вдруг предлагает классик. – Роман у тебя есть, с изданием книги поможем.
– По правилам нужны две книги, – сварливо говорит Федин. – Хотя в данном конкретном случае, конечно, можно пойти навстречу. Но я бы все-таки хотел сначала почитать «Город». Если это то, что я думаю, то нам такое сейчас позарез нужно. Отвлечь молодежь от этого западного визга. Из ЦК уже всю плешь проели.
Это вы, товарищи дорогие, еще не знаете, что в августе выйдет пятый, шедевральный альбом «Битлз» «Help!». С него начнется повальная битломания во всем мире и в СССР тоже.
– Вот что, Русин, – решается секретарь Союза писателей. – Позвони мне завтра. Где-нибудь вечерком. Я прочитаю роман и наведу справки в Главлите. Вот мой телефон.
Федин вынимает из бювара листок и пишет номер, жмет мне руку. Мы прощаемся с Шолоховым, выходим на улицу. Я делаю глубокий вдох. Прохладный воздух приводит меня в чувство. Это хорошо, что сегодня немного похолодало – в жару в свитере я бы упарился.
– Какие люди! – рядом тоже вздыхает Вика. – Ты, кстати, про «Город не должен умереть» так ничего и не рассказал.
– Не хотел сглазить… Пить хочется.
Мы идем в сторону красного автомата, который продает газировку.
– Дашь почитать?
У автомата я приобнимаю девушку, шепчу на ушко:
– Сам тебе почитаю отрывки.
Мою стакан, бросаю внутрь копейку. Автомат урчит и выдает мне порцию газированной воды.
– Может, все-таки не стоит одеваться как моряк? Тебе еще трубки не хватает, – смеется девушка. – Неужели нельзя было в костюме, бритым?
– Нельзя, – я допиваю воду, ставлю обратно стакан. – В костюме и бритый я выгляжу как пацан. А пацан может написать серьезный роман о Великой Отечественной войне? Нет, не может.
– Ты и с бородой пацан, – нежно проводит рукой по моей щеке. Меня пронзает электрический заряд. На улице почти никого. Прислоняю девушку к автомату, целую. Наши языки сплетаются, рука сама собой опускается на аппетитную попку подруги. Я чувствую, что сегодня мне все можно. Можно, но нельзя. Но на улице появляются прохожие, я с сожалением отпускаю возбудившуюся девушку.
* * *
После Союза писателей, попрощавшись с Викой, еду развозить другие копии. На Лубянке с проходной звоню Мезенцеву. Генерала нет, за папкой спускается его адъютант. Молодой улыбчивый лейтенант. С Заславским все проходит тяжелее. Перед поездкой на Моховую я заезжаю в общежитие, переодеваюсь. Незачем дразнить гусей еще и в универе.
Декан в своем кабинете, что-то быстро пишет. Увидев меня, возмущается:
– Русин, мне самому тебя побрить?
– Ян Николаевич, врачи все еще запрещают, – пожимаю плечами. – Нельзя шрам тревожить. Вот справочка.
Подаю справку, которую мне выписала Вика утром. Пришлось долго упрашивать, пообещать луну с неба, но результат того стоил. Заславский сдувается.
– В «Известиях» не обрадуются твоему внешнему виду, – ворчит декан. – Я уже договорился, 29 мая выходишь в отдел репортажей. К Седову. Это наш выпускник, он о тебе позаботится. Справишься одновременно с работой и со сдачей экзаменов?
– Спасибо! – я прикладываю руку к сердцу. – Справлюсь.
– Ладно, поверю. Что у тебя в руках?
Показываю папку с названием романа. Брови Заславского лезут вверх.
– «Город не должен умереть»? Роман за неделю? Я даже читать эту графоманию не буду. Запомни! Роман за неделю не пишется. Главу еще можно. И то если сильно напрячься.
– Я тогда пойду? – делаю вид, что разворачиваюсь. – Отнесу в КГБ.
– В Комитет?
– Да, генерал Мезенцев просил почитать.
Заславский барабанит пальцами по столу, раздумывает. Протягивает руку. Отдаю папку с рукописью.
– М-да… – декан протирает очки, читает синопсис. Поднимает на меня удивленный взгляд. – Похоже, я сегодня ночью не засну.
Вот! Еще один полуночник появился.
И уже себе тихонько под нос декан шепчет:
– Просто уникум какой-то. Роман за неделю!
– Это я напечатал за неделю, – решаю расставить точки над i. – А замысел «Города» мне еще в начале знакомства с Асей пришел. Кое-что записывал от руки, героев там, сюжет…
Вряд ли Заславский будет допрашивать «Грушу».
Декан быстро просматривает рукопись, останавливается в каких-то местах, несколько раз перечитывает. Смотрит на меня в некотором обалдении, качает головой. Прости, Юлиан Семенов, но мне важнее. Твой роман станет моей ступенькой во власть. А власть даст возможность спасти страну.
– На первый взгляд все отлично. Но я просто глазам поверить не могу… Как такое возможно?
– Что-то щелкнуло в голове, и все сложилось, – вру я, не краснея. – Персонажи, сюжет…
– Мне говорили, что ты падал в обморок на лекции?
– Да, у Сыча.
– У Сычева! Имей уважение к заслуженному преподавателю. – Заславский злится. И злится он потому, что не понимает. Пришел какой-то вундеркинд, притащил роман. Ладно стихи, их каждый третий сочиняет. Но роман! Большую прозу заслуженные писатели годами пишут, а тут какой-то студент… Надо его «переключить».
– Ян Николаевич, а можно мне экзамены досрочно сдать? С Розенталем я уже договорился, Западов и Ухалов, думаю, тоже не будут против.
– А Сычев?
Я тяжело вздыхаю. Этот преподаватель меня не любит, а когда увидит «в бороде»…
– Ладно, с ним я сам поговорю. Вот тебе записка, – декан быстро пишет на листке бумаги. – Отдай секретарше, она проведет приказом.
* * *
На Шаболовку я приехал на полчаса раньше. Несколько раз прошелся вдоль забора из бетонных блоков, поглазел на железную ажурную башню. За пять минут до назначенного встал в небольшую очередь на проходной. Это была довольно большая комната с окошечками, куда протягивали паспорта и говорили:
– На «Голубой огонек».
После получения пропуска специальный человек отвел меня в гримерную. Тут меня припудрили, чему я удивился.
– Софиты очень жаркие, – пояснила женщина, что меня пудрила. – Лицо начинает блестеть от пота, бликовать…
После визажиста за меня принимается Элла Петровна. Та самая редактор программы. Бойкая толстушка с высоким начесом на голове. Предлагает кофе. Я соглашаюсь, и меня ведут в кафе на первом этаже студии. Тут битком, но столик для нас находится.
На стойке расположен никелированный кофейный аппарат с рукоятками. Буфетчица насыпает кофе, нажимает рукоятку, чашка мгновенно наполняется дымящейся темной жидкостью. Все с удивлением смотрят на процесс. Экзотика! К нам подсаживается высокий мужчина с высоким лбом и квадратным подбородком, в строгом костюме.
– Вот, Алексей, познакомься. Игорь Кириллов, будет у вас ведущим.
Знаменитый телевизионщик здоровается со мной, достает бутерброды из портфеля, тоже заказывает кофе.
– А это, Игорь, наша новая звезда. Алексей Русин. Поэт.
– И писатель! – вставляю я.
– И писатель, – соглашается Элла.
– Еще не изданного, но уже нашумевшего романа «Город не должен умереть», – наглею я.
– Так и представлять? – удивляется Кириллов.
– Так и представлять, – киваю я.
– Ну хорошо, – соглашается ведущий, поворачивается к редактору. – Ты знаешь, что сегодня будут космонавты?
– Еще бы, – отвечает Элла. – С утра ребята из конторы проверили все камеры и опечатали студию.
– Героев надо беречь! – пафосно говорит Кириллов своим торжественным дикторским голосом, доедает бутерброды, допивает кофе. Уходит. А Элла просит меня прочитать стих, который я собираюсь представить в студии. Начинаю читать, на нас все оборачиваются.
– Да… Это сильно. Не зря мы тебя позвали.
Прихлебывая кофе, я тем временем рассматриваю окружающих. Мужчины очень обыкновенные. Все одинаковые, в костюмах, при галстуках. Некоторые с медалями. Женщины делятся на две группы. Те, которые держатся свободно, смеются, курят, явно работают на телевидении. Другие, в модных прическах с начесом, покрытым лаком, – приглашенные. В основном работницы разных предприятий. Их можно опознать по рабочим рукам без маникюра.
В буфете я также замечаю нескольких молодых мужчин в серых костюмах и черных, до блеска начищенных ботинках. Они осматривают каждого входящего и выходящего. Ясно. Эти из Комитета госбезопасности.
Элла двумя глотками допивает кофе, достает из пачки картонный номерок.
– Будешь сидеть за пятым столиком.
– Как все будет проходить? – Я смотрю на часы, подходит время съемок.
– Ты видел когда-нибудь «Огонек»?
– Конечно.
– Все смотрят на тех, кто выступает на сцене. Ведущий иногда подходит к столикам, за которыми сидят всякие знаменитости, и задает им вопросы. Все заранее оговаривается – и вопрос, и ответ. Кириллов подойдет к тебе, представит, и ты прочитаешь свой стих. На сцену подниматься не надо. А так… Сиди, смейся, когда смешно, и аплодируй, когда аплодируют. И все. Да, на столиках будут стоять фрукты, кофе и лимонад. Фрукты лучше не есть.
– А почему? – удивился я. – Они восковые?
– Сегодня натуральные. Но когда надкусываешь яблоко, то широко раскрываешь рот. Это некрасиво. На монтаже потом такое вряд ли оставят. Ты лучше не рискуй.
– Не буду, – пообещал я.
– Мне пора, – Элла посмотрела на часы. – Ты подожди здесь. Вас вызовут. И ты пойдешь в первую студию.
Я остался, а редактор ушла. Вставать за новой порцией кофе нет смысла – как только кто-то вставал из-за столика, его место тут же занимали. Допив напиток, я погрузился в свою память. Надо закончить «аудит» Союза. Про внешнюю политику все ясно, что с внутренней, тоже понятно – заговор Брежнева и «комсомольцев» зреет, времени определяться «с кем вы, мастера культуры» – остается все меньше.
Экономика. Вот с ней у Союза конкретные проблемы. Весь распад страны был связан большей частью с экономическими проблемами.
Со всем можно справиться. И с прогнившей элитой, и с бунтующими окраинами. А вот плановое хозяйство – это те рельсы, с которых просто так не свернешь. И ведут они в пропасть.
Классическая сталинская модель социалистической экономики уже не работает. Она годилась для индустриализации, подготовки к войне и для послевоенного восстановления. Но больше не объявить мобилизацию кадров и ресурсов (деревня вычерпана до дна), исчез страх, и возникли задачи посложнее, чем «даешь больше чугуна и стали!». А приказ «больше хороших товаров!» советская экономика не в состоянии выполнить – она их не отличает от плохих. Конкуренции-то нет!
В 65-м году на мартовском пленуме ЦК колхозам и совхозам спишут долги, повысят закупочные цены, а цены на технику снизят. Иначе увеличения продовольствия не добиться: сельскому хозяйству нужна хоть какая-то заинтересованность. Признают дефицит «товаров народного потребления» – одежды, обуви, мебели и прочего. Тоже пообещают выпускать побольше.
В том же году на сентябрьском пленуме премьер Косыгин объявит о переводе промышленности на «хозяйственный расчет»: заводы, оставаясь госпредприятиями, вроде бы сдаются в аренду и дальше живут на самофинансировании. Главный показатель работы – не выпущенная продукция (как прежде), а проданная. Дирекция вправе расходовать часть прибыли на премии. Но план при этом не отменяется.
Перейти от «государственного капитализма» к «коллективному» не удастся. При монопольном положении Госплана, Госснаба и Госкомцен не возникают конкуренция, рынок и равновесие спроса и предложения. Экономическая логика, может, и заставила бы сделать следующие шаги. Например, запустить какие-нибудь социалистические биржи для внеплановой продукции.
Но впереди маячили политические риски: появление «как бы хозяина» ставило вопрос о собственности. Уже на первом этапе реформы деятельность предприятий должен был оценивать потребитель, а не министерство и ЦК, которые назначали директора. Но как тогда вообще быть с партийным руководством? Зачем оно тогда нужно? Сказывалась и личная ревность Брежнева: реформа сделала бы премьера – регулятора экономики – самым влиятельным лицом в стране. Окончательно «окно возможностей» захлопнется в 1968 году – события в Чехословакии покажут Кремлю, к чему ведет «обновление социализма». Люди выходят на улицы и требуют к экономическим свободам добавить политические.
Тем не менее это требование свобод в Китае на площади Тяньаньмэнь удалось подавить. По сути капиталистическая экономика со свободным предпринимательством может сосуществовать с диктатом партии. В Поднебесной смогла. Но, раз смогли китайцы, сможем и мы. Решено! Мягким реформам Косыгина – Либермана быть.
СЛОВО в голове вдруг взвыло. Я очнулся и обнаружил в кафе нового персонажа. Точнее, старого. Старший лейтенант КГБ Андрей Литвинов. Беседует о чем-то с коротко стриженными парнями, замечает меня. Я встаю, подхожу.
– Поэт-метеорит? – усмехается Литвинов. – Пойдем, поговорим.
Мы выходим в коридор, мимо бегают запаренные сотрудники телестудии. Литвинов молчит, мнется. Лицо его нахмурилось, по широкому лбу пролегли складки.
– Сегодня здесь? – начинаю разговор я.
– Да, на Маяк других бросили.
– Что-то случилось? – нейтрально спрашиваю.
– Не имел я права твой протокол допроса из милиции забирать, – вздыхает лейтенант. – Теперь у меня проблемы по службе.
– Ясно…
Литвинов мне нравится. Открытый, целеустремленный. Надо ему помочь.
– Дело вот в чем, – осторожно начинаю я. – Твои проблемы из-за меня, и я хочу помочь.
– Мезенцев? – прямо спрашивает меня лейтенант.
– Откуда знаешь? Ах, да, «глубокое бурение», – я улыбаюсь, Литвинов тоже. – Давай я попрошу генерала – он все уладит с твоим начальством.
– Пусть он меня из «семерки» к себе заберет, – решается лейтенант. – Даю слово, не пожалеете!
– Лады, договорились. На днях с ним встречусь и поговорю.
Литвинов крепко жмет мне руку, уходит. И тут же объявляют:
– Товарищи, кто на «Голубой огонек», прошу пройти в первую студию!
Снова появился человек, который провожал меня с проходной, и все двинулись за ним в студию.
Впереди шли генералы. Когда один из приглашенных, может быть, боясь, что ему не достанется места за столиками, попытался вырваться вперед, перед ним сразу же возникла спина молодого человека в сером костюме. Приглашенный попытался обойти эту спину, но дорогу ему перекрыла другая, точно такая же. Вижу Литвинова. Тот мне подмигивает.
Нет, в будущем как-то все попроще будет. Но сейчас телевидение – это самая модная игрушка властей. Над ней трясутся, вкладывают большие деньги. Очень скоро будет открыт телецентр в Останкине, построена самая высокая в мире телебашня, будет запущено цветное вещание.
У входа в студию парни в серых костюмах проверяли пропуска и номерки. Одна женщина пришла с цветами, ее попросили отойти в сторону и прощупали букет.
На столиках стояли номера. Я нашел свой пятый. Здесь уже сидели молодая женщина с медалью «За трудовую доблесть», седой пожилой мужчина с двумя орденами: «Знак почета» и «Трудового Красного Знамени». Еще одно место было свободно.
– Не будет ли дама возражать, если я сниму пиджак? – обратился седой к медалистке.
– Я-то не буду, – ответила женщина. – А вот как они? – она кивнула в сторону телевизионных камер.
– Не они нам нужны, а мы им, – засмеялся мужчина, открыл бутылки, разлил всем лимонада и спросил женщину:
– Вас как зовут?
– Надежда.
– А меня Виктор Степанович.
Представился и я.
– Кто-нибудь знает, почему у нас свободное место?
Мы с Надей пожали плечами.
В этот момент молодой парень, который снимал со столов таблички с номерами, увидев, что открыты бутылки и все пьют лимонад, набросился на нас:
– Вы что, не могли подождать? Всех же предупреждали, ничего не трогать до передачи.
– Меня не предупреждали, – ответил Виктор Степанович.
– Нет, предупреждали, – настаивал парень.
– Иди, гуляй! – Я сделал морду кирпичом. Поискал взглядом редактора. Элла как раз зашла в студию.
Парень хотел что-то ответить, но передумал и направился с жалобным лицом к редактору.
– Ну, сейчас будет скандал, – я допил лимонад.
– Не будет, – уверенно ответил Виктор Степанович.
Элла подошла к столику, открыла папку, достала лист бумаги, на котором, по-видимому, было помечено, кто такие Надя и седой мужчина, глянула в него, сказала:
– Извините!
И пошла, что-то раздраженно выговаривая парню. Работница с медалью облегченно вздохнула – тоже испугалась скандала. Только Виктор Степанович был абсолютно спокоен. Какой-то он непростой товарищ.
И тут в студию ввели космонавтов. Первым шел генерал, за ним Юрий Гагарин и Герман Титов. Их встретили аплодисментами. Женщина с букетом подбежала к Гагарину и вручила ему цветы. Он улыбнулся, пожал руку. Это вызвало новую порцию хлопков.
Наконец все успокоились, и редакторы начали рассаживать героев. Гагарина определили к нам за стол.
– Ну вот, теперь ясно, для кого это свободное место, – улыбнулся Виктор Степанович.
– Юра. Гагарин, – по-простому представился космонавт, кладя цветы на стол. Улыбнулся. Да… Я на себе почувствовал магию гагаринской улыбки. Мужественное лицо, короткая стрижка… Космонавт был в форме – зеленые китель и рубашка с галстуком, синие брюки, звезда Героя на груди, депутатский значок.
– Внимание! – С потолка раздался мужской голос из колонок. – Начинаем запись.
У камер загорелись красные огоньки, на сцену вышли Игорь Кириллов и Светлана Жильцова. Совсем молодая, пухленькая.
Слова произносились привычные: о нашем первенстве, о героях космоса. Гагарин встал, еще раз улыбнулся.
Первыми выступали куплетисты Рудаков и Лавров.
Я смеялся вместе со всеми. Куплеты и правда были смешными и едкими. Кто говорил, что в СССР не было критики и всех закатала в асфальт цензура? Вторым спел песню Кобзон. Очень понравился его мощный голос и манера держаться на сцене. Наконец дело дошло до меня. Сначала подъехала камера. Потом подошел с микрофоном Кириллов.
– А теперь нам прочитает свои стихи молодой поэт, писатель, автор нашумевшего, но еще не изданного романа «Город не должен умереть», Алексей Русин. Поприветствуем его.
Встав под аплодисменты и улыбнувшись, я начинаю в микрофон Кириллова: читать стихи Роберта Рождественского:
Адресуюсь я к Гагарину. Он поймет. Уже понимает.
Подъезжает вторая камера. Берет крупно мечтательное лицо Юры. Уверен, что он вспоминает свои мгновения в космосе. Моя же задача не скатиться на пение а-ля Кобзон. Поэтому читаю стих немного рублено, слегка вытянув левую руку в сторону Гагарина.
Аплодируют мне мощно. Некоторые даже вскакивают на ноги. Операторы суетятся, берут планы. Гагарин не выдерживает, тоже вскакивает, сильно жмет руку. Даже немного больно. Ну и хватка у Юры. А ведь я совсем не хлюпик.
– Как же называется этот замечательный стих?? – подходит Жильцова с микрофоном. – Наверное, «Мгновения»?
– Совершенно верно. Написал после полета Юрия Алексеевича, но вот не было возможности лично прочитать.
– Теперь у вас такая возможность появилась, – Кириллов улыбается, поворачивается к Гагарину. – Может быть, стоит позвать Алексея в Звездный городок? У вас, Юрий, бывают творческие вечера?
– Я и сам об этом сразу подумал, – просто отвечает Гагарин. – Обязательно позовем, и не один раз! И спасибо нашему советскому телевидению, что предоставили такую возможность познакомиться с творчеством товарища Русина. Очень хочется прочитать и другие его стихи. Вдохновляет!
На этом наше мини-интервью заканчивается, ведущие переходят к другим гостям. Я же просто падаю на стул. Чувствую себя шариком, из которого сдули весь воздух.
– Алексей, я тут записала стих, – шепчет мне на ухо Надежда-орденоносец. – У меня просто слов нет!
Виктор Степанович одобрительно хлопает по плечу.
Съемки идут своим ходом. С небольшими перерывами все занимает часа два. После окончания я обмениваюсь телефонами с Гагариным и Виктором Степановичем, который оказывается известным физиком, еду в общежитие. Надо отдохнуть.