Глава 14
Война ли, голод – пьет богема,убийства, грязь – богема пьет,но есть холсты, но есть поэмы,но чьи-то песни мир поет.
С доской для серфинга получилось очень смешно. Увидев, как легко скользит по волнам Юля в своем бикини, Евтушенко почему-то решил, что это – плевое дело. Вот сейчас он приноровится и так же эффектно прокатится на доске. Ага… фигушки! У нас-то три недели упорных тренировок за плечами – с наскока серфинг не освоить. Посмеиваясь, показали ему основные движения и честно признались, скольких неудач и падений стоила нам видимая легкость скольжения по волнам. Надо отдать Евгению должное – он не отступил. Упорно, раз за разом, пытался одним движением вскочить на доску и сохранить равновесие. И так же раз за разом летел в воду. Мы его упертость оценили и дружно заверили, что доска ему рано или поздно покорится, задатки-то отличные. Но… нужно упорно тренироваться, без этого никак. И пока мы с Левой занимались шашлыками и пекли овощи на шампурах, а наши девчонки что-то резали и стряпали на плитке, Димон с Юлькой выступали в роли его тренерской команды.
А тут и товарищи офицеры подоспели и тоже активно включились в тренировочный процесс. Никто из мужчин не хотел показать свою слабину перед нашей «принцессой», которая играючи взлетала на доску и изящно скользила по волнам под их восхищенными взорами.
– Нет, ребята, так нечестно! Юленька, наверное, не первое лето серфингом занимается.
– Да этой доске еще и месяца нет! – возмутилась наша красотка. – Мы сами ее только на юге увидели.
Пришлось отвлечь от готовки Лену с Викой и продемонстрировать гостям, что и остальные наши девушки катаются на доске не хуже Юли. Короче, до ужина все гости были о-о-очень сильно заняты, и за стол их загнали только наступающие сумерки и разыгравшийся голод. А еще мое твердое обещание поделиться чертежами своей доски. Мореманы оказались непростыми ребятами, технически хорошо подкованными, и в Орджоникидзе, судя по всему, жили тоже не просто так – скорее всего, удачно совмещали отдых на юге с командировкой на местный военный завод «Гидроприбор». Отсюда и их «Москвич» с местными номерами.
Пришли наши соседи по бухте – приятная пара Ирина и Иван, им лет по тридцать. Оба оказались младшими научными сотрудниками из Дубны, так что вопросы о профессии отпали сразу – физики. Это и к лучшему. С лириками у нас и так перебор.
Пара принесла с собой дыню, вино и сыр. А еще самостоятельно закопченную ставридку – они нашли в ближайших скалах чужой «очаг для копчения» – вымоину, в которой лежал сухой топляк и железный прут. Ребятам оставалось только нанизать на прут пойманную рыбу и закоптить ее в «очаге». Обещали нам показать это место, но взяли с нас обещание, что, уходя, мы, как культурные люди, оставим там топляк или дрова.
Ужин удался на славу – вискарь и коньячок пошли под шашлычок, винишко – под фрукты и сыр. Как водится, сначала под горячее поговорили обо всем на свете, нащупывая общие темы и проверяя присутствующих на «родство душ», потом дошло дело до десерта и культурной программы. Евтушенко много курит, смолит одну сигарету за другой. К виски даже не притронулся, начал с вина, потом перешел на коньяк. Под арбуз и дыню хорошо пошли Женькины стихи – дамы только что не стонали от восторга, слушая его. А вот «мои» стихи, кажется, больше понравились мужской аудитории, что тоже понятно, – с любовной лирикой у меня не очень. Наконец все решили спеть, Димон притащил гитару. И тут настал мой звездный час.
– Леша, спой свою про десантный батальон! – с горящими глазами просит Евтушенко.
– Жень, ты что! Ему же медведь на ухо наступил. Пение и Русин – понятия абсолютно несовместимые!
Вот все-то наша егоза Юля знает, ничего от нее не скроешь. Друзья, соглашаясь с ней, весело смеются – о моих способностях к пению все давно наслышаны. Но сегодня их ждет большой облом. Молча беру из рук Кузнеца гитару, подмигиваю не понимающему их скепсиса Жене. Задумчиво перебираю струны и, дождавшись всеобщего внимания, негромко начинаю:
– Здесь птицы не поют… деревья не растут…
Вид обалдевших друзей – лучшая награда, жаль, нельзя сейчас заснять их лица! У Димона просто отвисла челюсть, он же, как никто другой, знает про мою беду с пением. А здесь… Когда я замолкаю, девчонки в порыве чувств взрываются визгом и бросаются меня тискать. Вика целует меня, и парни одобрительно гудят, смущая ее и заставляя покраснеть.
– Леш, ты когда петь-то научился? – подозрительно щурится Юлька.
– Все претензии к Пахмутовой, это она заставила! – ловко перевожу я стрелки. – Сказала, что у меня абсолютный слух и такое чувство ритма, что я просто обязан запеть. Ну и вот результат!
– А что с той песней, которую вы вместе с ней написали? – интересуется Ирина.
– Ее Иосиф Кобзон будет петь, и с ним мне, боюсь, не сравниться.
– Да ладно скромничать! Ты спой, а мы оценим.
Кто я такой, чтобы отказывать друзьям? Конечно же, пою. Как и ожидалось, «Мгновения» тоже прошли на ура. Пусть не Кобзон, но тоже кое-что «могем». И момент уж больно подходящий, чтобы показать друзьям свои открывшиеся способности, а заодно и спеть еще пару каких-нибудь известных песен из прежней жизни. Был ведь у меня когда-то свой особый репертуарчик, чтобы очаровывать милых дам. А здесь и Женя выступил как раз в тему:
– Леш, я еще в Звездном хотел тебя спросить: почему у тебя совсем любовной лирики нет? Один патриотизм и гражданская тема.
– Почему же нет? Есть. Просто мы с Викой не так давно встречаемся, я еще не успел ничего ей посвятить. Но сейчас все исправим. Стихи, правда, еще не совсем дописаны, так что не судите строго.
Снова беру гитару, настраиваюсь на песню Вячеслава Быкова, которую в прошлой жизни спел дамам раз сто, не меньше. Но сейчас она звучит только для Вики и отныне посвящена только ей и никому другому.
Вижу, как у народа блестят глаза в свете костра, у Вики вообще в глазах стоят слезы и, кажется, дрожат губы. Даже Юльку проняло. Она сидит, вцепившись в руку Димона, со слегка приоткрытым ртом, и на ее лице какое-то беззащитно-трогательное выражение.
Замолкаю. Отложив гитару, обнимаю Вику.
– Грандиозно! – выносит свой вердикт Евтушенко. – Не знаю, выпустят ли эту песню на эстраду, но любовь народных масс ей точно обеспечена. Русин, ты просто негодяй! Оказывается, ты скрывал свои таланты даже от близких друзей.
– Да ничего я не скрывал, – скромно машу я рукой. – Просто пришло время, встретил свою музу, вот и понесло меня в творчество.
Вопросительно смотрю на Евтушенко. Тот задумчиво крутит в руке стакан с коньяком.
– Неожиданно. Просто…
– Непривычная мелодия, да? Но для какой-то обычной мелодии лучше подходит Рождественский или Окуджава. А вот вы с Ахмадулиной слишком сложны и слишком… – Я делаю неопределенный жест рукой, не зная, как правильно сформулировать свою мысль.
– Изысканны! – приходит мне на помощь Лева. – Вы двое пишете стихи, которые невозможно уложить ни в какие рамки. А Белла Ахмадулина – это вообще Серебряный век.
– Да уж, – смеется повеселевший Евтушенко. – Белка, она у нас такая!
* * *
Снова разливаем по стаканам кому что на сердце легло, девчонки дорезают оставшийся арбуз, добавляют на стол фрукты. Есть уже совершенно не хочется, а вот за виноградом, сливами и персиками тянутся все – они подходят под любое спиртное. Беседа заходит об идиотском запрете на шорты.
– А вы знаете, с чего все началось? – смеется Евтушенко. – Какой-то болван тиснул в московской газете фельетон о нравах Коктебеля и, в частности, упомянул в нем о бородатых юнцах в шортах. Требовал от властей навести порядок и искоренить этот разврат и безобразие. Местное руководство перепугалось, прочитав такое в центральной прессе, и от страха чуть умом не тронулось. Быстренько издали грозное постановление, по которому патрули начали караулить нарушителей нравственности на выходе с пляжа и запихивать их в милицейские фургоны. А тех, кому удалось сбежать от милиции, хватали дружинники из числа ветеранов и правильных комсомольцев.
– А что с джинсами – они тоже здесь под строгим запретом? – интересуюсь я.
– Джинсы, как ни странно, в постановлении не упоминаются, но, если вдруг джинсы обрезаны до длины шорт, это приравнивается уже не просто к вызывающей одежде, а к нарушению общественного порядка!
Двойной удар местных властей.
– Да ладно?! И кого-то наказали?
– А то! За этот сезон уже несколько человек провели свой отпуск с метлой в руках на исправительных работах. Но, правда, только те, кто слишком бурно сопротивлялся милиции и пытался отстоять свои права.
С шорт разговор переходит на местную тусовку и развлечения. В особом почете альпинизм, баскетбол и волейбол, что понятно – молодежи на турбазах полно. Скалолазы облюбовали местные «пики» к западу от пляжа, но их оттуда постоянно гоняют пограничники. Особняком стоит планеризм, в честь которого, собственно, Коктебель и был переименован в Планерское. Но отдыхающие по привычке продолжают пользоваться старым названием поселка, а продвинутая молодежь вообще сократила его до короткого «Кок».
И конечно же здесь устраивают литературные вечера и другие культурные мероприятия. Во-первых, сильны исторические традиции – Дом Волошина их старается поддерживать. Во-вторых, сюда съезжаются литераторы всех мастей, они отдыхают в Доме творчества от Литфонда. Грех этим не воспользоваться и не позвать их для выступления в пансионатах, санаториях и на базах отдыха. А поскольку состав отдыхающих писателей и поэтов бесконечно меняется, то и литературные мероприятия проходят с завидной регулярностью. Руководство с легкостью готовит обширную культурную программу, а литераторам в радость живое общение с читателем. Иногда выступающие еще и материальное поощрение получают. Все довольны. Мало какие поселки Крыма могут похвастаться такой насыщенной культурной жизнью, сравнимой разве что только со столичной.
Один из моряков, Семен, вдруг неожиданно спрашивает нас:
– Ребят, а что у вас в Москве слышно про попытку убрать Хруща?
– Я вообще в это время был за границей, – пожимает плечами Евтушенко. – Когда вернулся, все уже закончилось.
– А вы? – смотрит он на нас с друзьями.
– Мы были в Москве, у нас же практика идет после сессии, – невозмутимо сообщает Лена. Остальные, включая меня, благоразумно помалкивают и жуют фрукты. Вот просто всем срочно захотелось фруктов.
– И?..
– Город три дня патрулировали военные, на центральных трассах стояли бронетранспортеры. Вот и все. Больше москвичей это никак не коснулось.
А Лена-то совсем не проста. Наверняка Лева не утерпел и рассказал ей о нашем с Димоном участии в недавних событиях, но боевая подруга молчит об этом, как партизан на допросе, и отделывается лишь общеизвестными фактами. Разумеется, разговор сразу заходит на опасную почву.
– Эх, я бы взглянул на СССР, в котором рулят Брежнев с Шелепиным, – вздыхает Евтушенко. – Хотя «железный Шурик» – это сталинизм.
– Что плохого в сталинизме? – недоумевает Семен.
– Культ личности, репрессии… – снисходительно объясняет Евгений. – Десять лет без права переписки. Слыхали?
– Слыхали, – офицеры помрачнели, но не сдались. – А победа в войне? А индустриализация?
– Ее же на костях делали! – горячится поэт.
– Так! – Юля «включает стервозину». – Мальчики выпили и опять заспорили про политику. А как же мы?
Семен еще пытается что-то спросить, но капризная «прынцесса» предлагает принести «спидолу» и потанцевать. Идею с танцами большинство горячо поддерживает – кому же не хочется размяться и пообжиматься с красивыми девушками!
Евтушенко неожиданно предлагает мне прогуляться по берегу. Я не отказываюсь, понимаю, что он хочет о чем-то поговорить со мной без лишних ушей.
– Леш, ты не думал о том, чтобы перевестись из МГУ в Литературный институт?
– Зачем? Профессия журналиста меня вполне устраивает. Я не хотел бы загонять себя в узкие рамки литератора, мои интересы гораздо шире. Вот музыка, например.
– Да, с песнями у тебя клево получается… Но если ты все-таки решишь… – Поэт мнется. – Ты быстро восходишь на наш литературный олимп, но, боюсь, пока плохо себе представляешь, во что вообще ввязался.
– Почему же? Я примерно догадываюсь.
– Нет, Русин. Ты и в малой степени не догадываешься, какой террариум – Союз писателей! Про Бродского слышал?
– Давай еще Пастернака вспомни!
Евтушенко хмыкнул, но продолжил:
– Вот есть у меня плохое предчувствие… Ударят скоро. По молодым.
– Это почему же?
– Пошла мода посылать рукописи в зарубежные издательства. Те, которые тут не взяли. Старикам – это как кость в горле.
Да, Евгений прямо в корень зрит. Совсем скоро начнется дело писателей Синявского и Даниэля, которые издадутся во Франции с неоднозначной прозой. Их обвинят в написании произведений, «порочащих советский государственный и общественный строй». Расцветет пышным цветом знаменитое диссидентское движение. Как же! В СССР преследуют инакомыслящих. На этой теме поднимется большая волна контрпропаганды на Западе. Сам Евтушенко, кстати, будет рассказывать, как во время приема в Белом доме Роберт Кеннеди, включив воду в туалете, дабы нельзя было подслушать, поведает лично Евгению, что псевдонимы Синявского и Даниэля в КГБ поступили из ЦРУ, дабы отвлечь общественное внимание в США от неудачного начала войны во Вьетнаме. Такая вот спецоперация, где Комитету и Суслову была отведена роль «бычка на привязи».
– К чему ты ведешь этот разговор?
– К тому, что рано или поздно тебе придется определиться, по какую ты сторону баррикад.
– Я сижу в своем собственном окопе. Поверь, это самое лучше, что можно сделать.
Держу паузу, позволяя собеседнику до конца понять мою позицию, потом продолжаю:
– Вот вы все сводите к борьбе ретроградов-сталинистов и прогрессивной молодежи. А так ли все просто и однозначно в их отношении к вам? Мне кажется, что стариков еще и раздражает вызывающее поведение творческой молодежи. И в первую очередь та распущенность, что демонстрируется открыто.
– Леша, да эти старики и сами не без греха! Ты даже не представляешь, что они вытворяли в дни своей молодости, об этом до сих пор легенды ходят.
– И поэтому их нужно обязательно переплюнуть по всем этим статьям? Женя, ваше противостояние все больше и больше скатывается к банальной фронде ради самой фронды. Мало кто хочет идти во власть, чтобы занять место ретроградов и сделать хоть что-то конкретное для страны и народа. Проще ведь собираться по квартирам и пить каждый вечер, дружно поливая власть помоями и сетуя на то, что вам ничего не дают делать. Если ты сейчас приглашаешь меня на такие «посиделки», скажу сразу – мне это не интересно. Предпочту сохранить свои мозги трезвыми, а печень здоровой, они мне еще пригодятся.
Евтушенко заливисто смеется, хлопает меня по плечу:
– Эх, Русин! Нет в тебе лихой гусарской удали!
– Есть. Только она у меня совершенно в другом выражается.
– Да, ты не так прост, Лешка! Только боюсь, твой идеализм быстро улетучится, когда ты нос к носу столкнешься с этими «стариками». Вон Роберт тоже талдычит, что нам не надо отворачиваться от власти.
– Правильно говорит. Это намного честнее, чем держать вечную фигу в кармане. И знаешь, что самое смешное? Для многих из числа творческой интеллигенции стало обычным делом родниться с так презираемой ими советской партократией. Морщат нос от ее «навозного духа», но сами через такие номенклатурные браки стремятся попасть в сановные семьи, чтобы потом влиться в ряды советской элиты.
– Нет, ну ты утрируешь!
– Женя-я-я! – я повышаю голос, пытаясь достучаться до него. – Ты разве сам не видишь, что главной советской скверной становится наша золотая молодежь, а вовсе не престарелые маразматики? Эти-то мастодонты поумирают рано или поздно, но вот кто им придет на смену, если все порядочные люди гнушаются идти во власть? А я тебе скажу. Вот приспособленцы и придут. Так, может, хватит изображать из себя богему и рядиться в белые одежды?
– А ты еще и злой, Русин… И что ты конкретно предлагаешь?
– Прекратить играть в богему и заняться делом. Богема – это всегда очень токсичная среда, не успеешь оглянуться, как все твои светлые идеалы развеялись, а сам ты отравлен ядом вседозволенности и презрения к простонародной толпе. Писатель и поэт – это не профессии. Это состояние души. Писать нужно не тогда, когда больше заняться нечем или жрать нечего. А когда просто не можешь не писать. И всегда нужно нести ответственность за то, что пишешь.
– Ты прямо как Хрущев говоришь.
– А я в некоторых вещах с ним абсолютно согласен.
– Слышал, ты знаком с ним?
– Знаком. Нас Брежнев познакомил на Пленуме Верховного Совета.
– Что думаешь о Никите?
Хороший вопрос. Особенно учитывая то, что некоторые чрезмерно подозрительные и завистливые товарищи давно шепчутся по углам, что Евтушенко чуть ли не агент КГБ. Ну, агент не агент, а попытки завербовать его были. По воспоминаниям Жени, это произошло в 1957 году, в преддверии знаменитого фестиваля молодежи и студентов и закончилось отказом. Но связи в КГБ у него остались. Иначе никто бы его за границу не выпустил. А теперь вопрос: надо ли мне с ним дальше откровенничать? И если да, то до какого предела? Ладно, я сегодня уже столько ему наговорил, что одним откровением больше, одним откровением меньше… Заодно и проверим, узнают ли потом в КГБ о нашем с ним разговоре.
– Думаю, что Хрущев – непростой человек. И в характере его много чего намешано. Но сейчас он для нас единственный шанс продолжить необходимые стране реформы.
– Прямо вот так?
– Да! Брежнев с Шелепиным сначала передрались бы за власть, а потом завели бы страну непонятно куда. Леня – в стариковское застойное болото, а если бы победил «железный Шурик»… даже представить трудно. Но, судя по его прозвищу и тому, как он повел себя в Новочеркасске, ничего хорошего нас точно не ждало бы.
– Интересные у тебя рассуждения. А это правда, что Мезенцев твой… родственник?
– Нет. Он друг моего отца, погибшего на войне. Чтобы потешить твое дальнейшее любопытство, скажу сразу: я – круглый сирота, детдомовец, и общаться мы с ним начали только три года назад, когда я вернулся из армии и поступил в университет.
– Прости. Но теперь мне хотя бы понятна твоя жесткость в суждениях.
Евтушенко намекает на мое тяжелое детство. Ладно, проглотим.
– Это не жесткость, Жень, это моя принципиальная позиция. И поверь – к себе я не менее строг, чем к другим, хоть праведником себя не считаю. Это точно не ко мне.
Мы уже подошли к своему лагерю, и продолжать наш откровенный разговор при свидетелях не стоило. Все, что считал нужным, я ему сказал. Расходимся, впрочем, недовольные друг другом.
* * *
Внезапно в голове зазвучало СЛОВО, и я проснулся. Резко, рывком. Открыл глаза – в полуметре чье-то улыбающееся лицо. Я убрал руку Вики со своей груди, приподнялся на локте. Литвинов! Бледный какой-то, под глазами темные круги. Только открыл рот поинтересоваться, что он здесь делает, – Андрей приложил палец к губам.
Я посмотрел на часы. Шесть утра. Где-то неподалеку мирно сопят друзья, слышу мощное похрапывание Димона. Литвинов вызвал меня жестом на выход. Вздохнув, надел светлые брюки, рубашку. Натянул парусиновые туфли и выбрался из палатки.
Солнце только-только встает, окрашивая море в какой-то неописуемый цвет. Мы отходим подальше, за границу нашего лагеря. Рядом с нашей «Волгой» стоит незнакомая черная ее копия.
– Физкульт-привет отдыхающим! – Андрей с удовольствием меня разглядывает. – Загорел, оброс, чертяка…
– Ну, не так уж я и оброс! – Трогаю свою бороду. – Хотя да, волосы давно не стриг. Негде… Ты откуда здесь?
– Мезенцев за тобой прислал.
– За мной?
– Да. Срочно тебя вызывают. – Литвинов тычет пальцем в небо. – Наверх.
– На самый верх?
– Выше некуда. К Хрущеву. Еле разыскал вас.
– Я же оставлял наши координаты. – С тоской оглядываюсь на спящий лагерь. Вот и кончился мой отпуск. Совсем кончился. А мы на вечер договорились нагрянуть к Женьке с ответным визитом. Он меня с Робертом Рождественским хотел познакомить…
– Собирайся, Леш.
– А ребята?
– Долгие проводы – лишние слезы. Оставь им записку.
– Андрюх, я так не могу. У меня там девушка, друзья…
– А я могу к тебе всю ночь из Ялты гнать, а потом по побережью разыскивать?!
Прислушиваюсь к СЛОВУ. После приснопамятного общения с Логосом я стал намного лучше понимать гармонию музыки внутри себя. И сейчас СЛОВО звало меня в дорогу.
– Ладно, подожди пять минут.
Я быстро бросаю одежду в рюкзак, пишу ребятам записку с извинениями. Оставляю ее на плоском камне, который мы используем в качестве стола. Прижимаю сложенный лист фотоаппаратом. Еще раз с сожалением оглядываю бухту, море и наш лагерь. Целую спящую Вику и сажусь в машину к Литвинову. Лейтенант выруливает на дорогу, стараясь не разбудить моих друзей.
* * *
Я даже не удивляюсь, когда узнаю, куда мы едем. На крымскую дачу Хрущева на склоне горы Могаби в парке Нижней Ореанды.
– Степан Денисович тоже там будет? – интересуюсь я.
– Мне не докладывают, – пожимает плечами Литвинов.
Едет он быстро, уверенно. Дорога вдоль моря отвратительная, но абсолютно пустая в этот ранний час, и Андрей держит скорость под сто. Проезжаем Судак, Алушту, Гурзуф… По пути пытаюсь выведать у него нынешний расклад в верхах, но Литвинов молчит, как партизан. Все, что удается узнать, – следствие по заговорщикам продолжается, и ведет его КГБ. Решение, как наказывать Семичастного с Шелепиным, уже принято – они отправятся в тюрьму, и надолго. Брежнев написал в ЦК покаянное письмо. Похоже, его могут простить. Что касается «недозаговорщиков» – половина старого Политбюро отправилась послами в Африку и на другие отдаленные континенты.
Вот так в неспешных разговорах, через пять часов утомительной дороги, мы доезжаем до высокого черного забора госдачи № 1. У ворот «припаркован» БТР, стоят на посту солдатики. Еще на подъезде нас тормозят, утомительно долго проверяют документы и досматривают машину с рюкзаком.
Встречать нас выходит лично Литовченко. Тоже загорелый и веселый – видно, хорошо выспался. В отличие от нас с Литвиновым.
– В небесах мы летали одних, мы теряли друзей боевых, – весело напевает начальник хрущевской охраны, – ну а тем, кому выпало жить, надо помнить о них и дружить.
Смеемся, обмениваемся крепкими рукопожатиями, проходим еще два поста охраны. Телохранители Никиты Сергеевича из «девятки» вооружены автоматами и выглядят грозно, но на нас смотрят приветливо. Некоторые даже узнают и кивают нам с Литвиновым. Похоже, меня тут еще не забыли.
Пока идем по аллее, рассматриваю дачу Хрущева. Ничего особого. Двухэтажный длинный дом из желтого песчаника, пальмы. Какое-то крытое здание с большими окнами – похоже, бассейн. До моря всего метров 50–60, пляж длиной в полкилометра. С одной стороны территорию дачи отгораживает высокая скала, с другой – высокие щиты.
Солнце жарит, я начинаю потихоньку потеть. Может, скинуть рубашку? Нет, наглеть не стоит.
Наконец мы доходим до галечного пляжа. Недалеко от воды натянут обычный полотняный навес из белой ткани, стоят три лежака, круглый столик и два плетеных кресла. В одном сидит пузатый Никита в простых сатиновых трусах темно-синего цвета. Во втором – его сын, Сергей. В модных красных плавках. В воде играют двое загорелых до черноты пацанов. Внуки?
– А вот и Алексей! – Хрущев встает, обнимает меня. Я пожимаю руку Сергею, оглядываюсь. Пляж пустой, далеко в море маячит военный сторожевой катер. Литвинов и Литовченко тоже здороваются с Хрущевыми, но сразу же уходят.
– Давай кидай свои вещи и переодевайся, – командует Никита Сергеевич, кивая мне на простую пляжную кабинку, что стоит у стены.
Делать нечего, кладу рюкзак на лежак, иду надевать плавки. Потом, уже не спрашивая разрешения, бросаюсь в прохладную воду и недолго, минут пять, плаваю. Смыв пот и пыль дальней дороги, выхожу на берег. Тут уже появилось третье плетеное кресло, на столе стоит белое вино и легкая закуска: виноград, сыр разных видов. Хрущев разговаривает по телефону, точнее больше слушает, что ему говорит его невидимый собеседник. Лицо его мрачное.
Разговор заканчивается фразой «Сопровождать тело поедет Микоян».
Сергей привстает, я тоже подхожу ближе.
Никита Сергеевич вешает трубку, тяжело садится в кресло.
– Пальмиро умер.
– Тольятти?! – Сергей в шоке. – Не может быть! Он же в «Артеке» сейчас…
Я понимаю, что умер не кто-нибудь, а сам генеральный секретарь Итальянской коммунистической партии. Его фамилией назовут Ставрополь в Куйбышевской области.
– Может. Сердце.
Хрущев наливает вино в бокал, не чокаясь выпивает. Закусывает виноградом. Сергей разливает себе и мне. Я тоже пью, но немного. После такой дороги, да на голодный желудок, да еще по жаре… Может и развезти. Эх, мне бы чего-нибудь сейчас посущественнее сыров.
– Обед будет чуть позднее. – Хрущев кивает мне на кресло. – Эх… как же не вовремя.
– Может, я пойду?
Мне совсем не хочется в такой момент отвлекать своей персоной первого секретаря.
– Нет, останься, – Хрущев тяжело вздыхает. – Как отдыхается? Степан Денисович говорил, что ты дикарем махнул в Крым…
– Да, с друзьями путешествовали по побережью, – отвечаю я, не зная, как себя вести.
– Я тебя сдернул с отдыха не просто так. – Никита Сергеевич снова наливает себе вина. – Тут начинается одно дельце, в котором нужно будет твое участие. Ты еще не забыл, что попал в мою персональную обойму?
– Как такое забудешь?! – развожу руками я.
– Но о деле потом, когда Степан Денисович подъедет. А пока иди в дом, устраивайся. Там тебе комната выделена. На обед позовут.
Я благодарно киваю, забираю рюкзак и вещи. Иду один по аллее в дом. Там меня встречает полноватая пожилая домоправительница. Представляется Екатериной Сергеевной.
– Ты не стесняйся, Алексей, – дама говорит с легким напевным акцентом. – Если что надо, сразу говори. Пойдем, покажу твою комнату.
Внутренние интерьеры дома тоже не поражают воображение. Парадная столовая с большим столом, каминный зал, просторная лоджия на втором этаже. Стены отделаны красным деревом, окна и двери из мореного дуба. Выделенная мне комната находится на втором этаже. Метров так тридцать площадью, с большой кроватью, двумя шкафами и письменным столом у окна.
Развешиваю вещи, принимаю душ в санузле, что примыкает к комнате. После чего ложусь на кровать и банально вырубаюсь.
…Будят меня через час и сразу же ведут на обед. В большой гостиной несколько новых персонажей. Кроме Сергея присутствует его жена Галина, мы с ней уже знакомы. Однако Нины Петровны нет. А вот еще незнакомый мне человек – бритый наголо грузный мужчина с острым внимательным взглядом.
– Знакомься, Алексей, – Никита Сергеевич представляет меня лысому. – Это Иван Григорьевич. Ты с ним будешь вместе работать.
Мужчина растягивает лицо в вежливой улыбке. Но в глазах – холод и ничего больше. Меня явно внимательно изучают.
– На какой же работе?
– Об этом после – Хрущев усаживается во главе стола, и начинается обед. Он по-украински обилен: борщ с пампушками, холодец, грибная жаренка с картошкой, несколько видов компотов и салатов. Выбирай, что хочешь.
Хрущевы-младшие, быстро поев, моментально исчезают, чувствуется воспитание. К первому секретарю подходит один из охранников, что-то шепчет на ухо. Никита кивает, допивает компот. Достает ложечкой фрукты из стакана, с удовольствием их съедает.
– А где Нина Петровна? – я пытаюсь завязать застольный разговор.
– Поехала в Карловы Вары подлечиться на водах, – отвечает Хрущев. – Ты допил свой компот? Тогда пойдем-ка, друг сердечный, вниз, в подвал.
Слово на эту фразу отозвалось в голове тревожным «бум-бум». Подвалы я совсем не люблю!
– Степан Денисович подъехал? – спрашивает лысый.
– Да. Все, как договаривались.
Мы спускаемся по мраморной лестнице, выходим во двор. Тут припаркован автобус, из которого выгружаются несколько патлатых парней. Они выносят барабанную установку, кофры с гитарами… Рядом стоит Мезенцев, скептически их разглядывает.
– Степан Денисович! – Я чуть не бросаюсь к генералу в порыве чувств.
– Леша! – Генерал подходит ко мне, обнимает. Тоже явно рад меня видеть.
– Загорел, оброс! – Мезенцев слово в слово повторяет Литвинова.
Хрущев и лысый с одинаковой нечитаемой усмешкой рассматривают нас. Патлатые с опасливым удивлением поглядывают на Хрущева.
– Пойдемте, товарищи! – Никите надоедает стоять на жаре, и он кивает нам на неприметную дверь в стене дома. Открывает ее собственным ключом, зажигает на лестнице свет.
Мы вчетвером начинаем спускаться вниз. Идем долго и пролетов через десять оказываемся у стальных… ворот. Хрущев старательно набирает код на неприметном пульте, внутри что-то щелкает. Мезенцев с Иваном Григорьевичем с усилием проворачивают большой штурвал, после чего створки ворот расходятся и зажигается свет.
Ого, да это же бункер! Скорее всего, временный, на случай внезапной ядерной атаки. Долго идем по туннелю, который напоминает метро, и наконец попадаем в жилую часть. Тут уже горит свет, гудит невидимая вентиляция.
– Я у чехословаков в новом бункере был, в Брно, – нарушает молчание Хрущев. – Так представьте, товарищи!.. У них там в столовой даже пивные краны установлены.
Мужчины удивленно качают головами. Мы заходим в просторную комнату, посреди которой стоит круглый полированный стол для переговоров.
– Здесь и посовещаемся. Садитесь. – Никита Сергеевич подходит к неприметному железному шкафу, открывает его еще одним ключом на связке. Достает большую толстую папку.
– Я тут посмотрел ее бегло…
– Товарищ Хрущев! – Мезенцев даже привстает от возмущения. – Это же наша работа!
– Была ваша! Я раньше особо не вникал в ваши дела и что получил?! – Первый секретарь хлопает папкой о стол и обвиняюще наставляет указательный палец на генерала. – А получил я Семичастного с его бандой заговорщиков! И теперь буду во все вникать! Во все, слышите?!
– Значица, так… – Никита усаживается за стол, тяжело вздыхает, словно собираясь с мыслями. Потом пристально смотрит на меня. – Алексей! Дело предстоит трудное, но я верю, что ты справишься. Мне тут недавно докладывали – ты песни на свои стихи начал петь?
Я обалдело киваю. С момента моей поездки в Звездный еще и месяца не прошло, а он уже в курсе.
– С гимном опять-таки хорошо у тебя получилось. Значит, способности к этому делу точно есть.
Хрущев замолкает, Мезенцев с лысым тоже молчат. Один – насупившись, другой настороженно так. Ох, что-то мне это все не нравится… Какое дело? Что там еще Никита придумал?
– Товарищ Иванов, – первый секретарь подвигает папку к Ивану Григорьевичу, – тебя потом подробнее посвятит в суть дела. Но если вкратце… наш советский строй, дело всей жизни – под угрозой. Ты сам мог недавно в этом убедиться. И мы… то есть я… принял решение расконсервировать личную агентуру товарища Сталина.
Меня начинает слегка потряхивать от таких новостей.
– Я просмотрел общий список и личные досье этих людей… многие из них успели сделать карьеру в спецслужбах западных стран, кто-то работает в правительстве, есть даже сотрудники ООН… Короче, люди влиятельные. Ты понимаешь важность этого вопроса?
Я автоматически киваю. На самом деле ничего я пока не понимаю, но, может, Мезенцев объяснит?
– Расконсервацией этой агентуры будет заниматься Особая служба при ЦК КПСС, которую и возглавляет Иван Григорьевич. Ты теперь работаешь у него. Но уровень секретности у твоей будущей службы такой, что даже Степан Денисович ничего не должен знать. – Первый секретарь строго посмотрел на Мезенцева. – Отчитываешься исключительно перед Иваном Григорьевичем и подчиняешься только ему. Лично.
Он что, решил из меня своего личного Джеймса Бонда сделать?! Вот попал…
– Товарищ Иванов согласился со мной, что твоя кандидатура идеально подходит для этой работы. Молодой, спортивный, общительный. Известный писатель, поэт и даже композитор, как выяснилось. Язык иностранный подтянешь, с этим тебе помогут. Теперь поговорим о твоем прикрытии для поездок за рубеж. – Хрущев делает многозначительную паузу. – Ты у нас будешь руководителем вокально-инструментального ансамбля…
– Что?!
– Международного уровня!
– НЕ-ЕТ!
Конец второй книги