Глава 5
Я к мысли глубокой пришел:на свете такая эпоха,что может быть все хорошо,а может быть все очень плохо.
Поднимаясь по ступеням общежития, я уже прикидываю в голове планы на вечер. Так… сейчас пойду переоденусь, уберу подальше орден – не нужно пока его светить, потом нужно будет позвонить Леве на работу и смотаться в приемную комиссию к Димону. Ну и к Вике по пути забежать. Раз я один сегодня такой свободный, то придется мне взять на себя все хлопоты по покупке еды. И Мезенцеву позвонить – предупредить, что до завтрашнего вечера сваливаю из города, и сообщить, где меня искать в случае чего.
Но в холле на меня налетает торнадо по имени Оля, и все мои планы мигом летят к псу под хвост. Пылесос одета необычно. Впервые вижу девушку – вообще девушку, а не Быкову конкретно – в мужских брюках. Плюс зеленая куртка, косынка… Слегка теряю дар речи.
– Ты почему не был на инструктаже?
– Каком еще инструктаже, Оль?
– Русин, объявления в холле вообще, что ли, не читаешь?! Мы же сегодня всей группой в поход идем, в Бородино. Забыл?
Я на минуту зависаю, а потом начинаю хохотать. Из глаз брызжут слезы.
– Поход? Бородино?!
Со стороны, наверное, мой смех выглядит несколько странно и даже истерично, но я ничего не могу с собой поделать. Заговор, стрельба, танки на улицах – только похода мне сейчас для полного счастья и не хватает! «Изгиб гитары желтой ты обнимешь нежно». Ольга хмурится:
– Я не поняла, а что в моих словах смешного?
– Ничего, не обращай внимания! – Я пытаюсь унять истерику, с трудом успокаиваюсь. Да… накрыло меня. Психика просто не справляется, да еще это СЛОВО в голове… Слишком сложный «софт» на слабый «хард» установили высшие силы.
Прикрываю глаза рукой, делаю пару вздохов. Ольга окидывает меня подозрительным взглядом:
– Ты что, передумал? Отказываешься от своего обещания?!
– Боже упаси! Как ты могла обо мне так плохо подумать?
– Тогда через сорок минут сбор в актовом зале, не опаздывай.
Недовольная Ольга уходит, а я, совладав наконец со своими нервами, иду переодеваться. Вот дернул же меня черт пообещать Ольге пойти с ней в поход! И не откажешься теперь – обидится смертельно. Ладно, не убудет от меня, в конце концов, в Абабурово можно и среди недели смотаться, а смена обстановки и пребывание на свежем воздухе мне точно не помешают. Тем более Вика и так на дачу не поедет – к экзаменам она готовится очень ответственно.
В комнате никого нет, Индус с Кузнецом на практике. Я быстро переодеваюсь в хаки – вот снова форма пригодилась, – вместо ботинок натягиваю кеды. На ходу проглатываю пару вареных яиц и кусок черного хлеба, оставшиеся от завтрака, пишу записку для Вики и спускаюсь вниз. Времени остается только-только забежать в приемную комиссию к Димону и звякнуть Мезенцеву.
Друг, увидев меня в форме, делает стойку, как волкодав, почуявший добычу:
– Опять что-то стряслось?
– Успокойся. Оля Пылесос стряслась. Помнишь, я обещал с ней в поход пойти? Пришло время платить по счетам. Записку Вике занесешь?
Кузнец неодобрительно качает головой. А потом, вспомнив что-то, тащит меня к окну и жарко шепчет на ухо:
– Лева вчера ночью слушал «голоса»… ну, ты понимаешь. Так вот: эти гады уже откуда-то все узнали и теперь несут такое, что волосы дыбом встают! – Друг закатывает глаза, пытаясь припомнить слова Когана: – «На фоне голода и протестов трудящихся в Союзе обострилась борьба группировок в Кремле…» Дальше что-то про ожесточенную грызню кланов, которая перешла в попытку военного переворота. Во… И про бомбу в самолете они тоже уже знают.
Димон разводит руками. Я вздыхаю и смотрю в окно. Слава богу, что о стрельбе на Лубянке на Западе неизвестно, вот был бы шухер. Двойной. Вслух же говорю:
– Нет, Димыч, а чего ты ждал – что все останется шито-крыто? Это после танков на улицах Москвы и митинга на ЗИЛе, где были сотни людей?
– Да, я все понимаю, но западники-то какие ушлые!
– Они за это хорошие деньги получают. Ну, ладно, я побежал, а то меня Ольга прибьет.
Димон ехидно посмеивается:
– Крепись, старик! Мысленно мы с Левой с тобой. Будем надеяться, что она там тебя не изнасилует.
– Типун тебе на язык! – Я суеверно сплевываю через левое плечо.
Воспользовавшись местным телефоном, звоню на Лубянку. В приемной Мезенцева у телефона все тот же не известный мне лейтенант Фомин. Генерала на месте нет. Подозреваю, что он сейчас в Кремле на пленуме. Ну и чудненько! Скороговоркой прошу передать ему, что я с группой ушел в поход в Бородино. Буду завтра к вечеру…
* * *
Походы – это особый вид летнего отдыха в 60-х годах. Дачи еще мало у кого есть, садоводство и огородничество считаются уделом пенсионеров. В деревню к родственникам не смотаешься – выходной день-то всего один, воскресенье. И чем заняться горожанам летним выходным, на природу-то выехать хочется! Вот и устремляются воскресным утром толпы людей к ближайшим подмосковным водоемам – урвать солнышка, позагорать и искупаться. Электрички, а особенно пригородные автобусы в эти дни переполнены народом – шум, гам, детский писк. Едут целыми семьями: с покрывалами, флягами с водой и с сумками, набитыми нехитрой снедью.
А что делает продвинутая молодежь? Молодежь идет в поход. Собираются группой в несколько человек в субботу вечером, после работы, и с палатками отъезжают подальше от Москвы, выбирая те места, куда горожане с детьми на один день не поедут. Пусть далековато, зато природа там еще первозданная и пляжников нет. Времени до темноты как раз хватает, чтобы доехать, найти место, где поставить палатки, и набрать дров, на которых будет приготовлен ужин. В отличие от пляжников эти смелые отдыхающие называются дикарями, а сами они гордо считают себя туристами. Ибо их главное отличие – наличие палатки, котелка, удочки и прочих соответствующих атрибутов. Нет в личном хозяйстве палатки и котелка? Не беда! Идете в ближайший пункт проката, предъявляете паспорт, заполняете короткую бумажку, и вас обеспечивают всем необходимым инвентарем, причем за весьма умеренную плату. Советское государство с 50-х годов туризм всячески поддерживает и повсеместно рекламирует.
В нашем случае все происходит гораздо проще – инвентарь в необходимом количестве есть на складе у завхоза. А провиант по специальной заявке от университетского клуба нам выдают в студенческой столовой, так как туристические походы причислены к разряду важных общественно-спортивных мероприятий. Да и место для ночлега нам искать не придется – в Красновидово у МГУ есть своя турбаза, переночуем там.
Лишний раз убеждаюсь, что Оля Пылесос – прирожденный лидер и организатор. Под ее неусыпным надзором группа из двадцати шумных студентов быстро превращается в хорошо слаженный отряд. Вскоре вещи и продукты разложены по рюкзакам, палатки приторочены сверху кожаными ремешками, сбоку за них же подвешены котелки и фляжки. Оля цепким взглядом еще раз окидывает подчиненный ей отряд и, не найдя к чему придраться, коротко командует:
– Вперед!
До места мы добираемся долго. Метро, Белорусский вокзал, потом больше двух часов на электричке. Но время пролетает незаметно, в дороге народ развлекает себя, как может. Девчонки хихикают и болтают о чем-то своем, женском, парни за спиной бренчат на гитаре, обсуждают прошедшую сессию и травят байки. Оля сидит напротив и разглядывает меня в упор, но я делаю вид, что не замечаю ее взглядов, а потом и вовсе прикидываюсь спящим. Наконец, она не выдерживает:
– Не понимаю, как можно спать в таком шуме…
– Послужила бы в армии, поняла, – приоткрыв один глаз, отвечаю я.
– Ты что, не спал сегодня ночью? – с подозрением смотрит на меня староста.
Я тяжело вздыхаю, начиная догадываться, что в покое она меня просто так не оставит.
– Почему не спал? Спал. Просто мы с Кузнецом поздно вчера в общагу вернулись.
– А где были?
– По заданию газеты мотались.
Я снова закрываю глаза, давая ей понять, что поддерживать этот разговор я не хочу. Но бесцеремонная староста никак не уймется, прилипла, как банный лист:
– Может, стихи нам свои почитаешь?
– Оль, я похож на клоуна, чтобы весь вагон веселить? Давай отложим это до вечера.
– Как знаешь. Но раньше тебя незнакомые люди не смущали.
– Так я по электричкам раньше и не выступал.
Ольга замолкает, недовольно поджав губы, и наконец отстает от меня. Нет, а на что девушка рассчитывала? Что я буду два дня развлекать ее?
Выехали мы в полдень, поэтому в Военно-исторический музей Бородино вполне успеваем. Там я за свою учительскую жизнь был не раз и не два. И всегда с удовольствием слушал экскурсоводов. Каждый из них рассказывает по-своему, и каждый раз я узнаю что-то интересное для себя. Вот и сейчас пожилая женщина-экскурсовод показывает исключительное знание предмета, студенты слушают ее открыв рты, не хуже школьников. И когда мы выходим из музея, долго еще обсуждают услышанное. Кто-то на память цитирует отрывки из Лермонтова, кому-то не терпится увидеть своими глазами Бородинское поле. Дружным табором мы отправляемся на место сражения.
– Тебе понравился музей? – Рядом опять нарисовалась неугомонная Оля.
– Понравился, – вежливо, но сдержанно отвечаю я.
– А в Бородинской панораме ты уже был?
Э-э… милая, на такое я больше не поведусь! От тебя потом не отделаешься. Поэтому вру, не моргнув глазом:
– Конечно, был, даже два раза.
На самом деле не два, а четыре. Один раз, когда еще сам учился в школе, а три опять-таки со своими учениками как преподаватель истории. Но вот Алексей Русин там побывать так и не удосужился.
– Жаль, а то бы вместе сходили… – в голосе Ольги сквозит разочарование.
Идем молча по проселочной дороге. Жужжат шмели и пчелы, июльское солнце конкретно так припекает. Раздеваюсь до голого торса, снятые рубашку и майку подсовываю под лямки рюкзака, чтобы не натереть ими плечи. Пылесос с интересом разглядывает меня. В ее глазах появляется блеск, дыхание учащается.
– Как-то не очень прилично так раздеваться, – тихим голосом говорит староста.
– Мы же не в городе, – пожимаю плечами я.
Оля делает новую попытку завести разговор:
– А ты знаешь, я в «Советском экране» читала, что осенью здесь велись съемки нового фильма «Война и мир», представляешь?!
Представляю. И много чего мог бы тебе об этом рассказать. Но опять-таки лучше промолчу. Незаметно прибавляю ходу, чтобы вырваться в авангард. Входим в лес, и тут народ бросается собирать ягоды-грибы. Грибов, правда, пока немного – июль стоит сухой, а вот черника уже поспела. Ольга, вынужденная идти в хвосте и следить, чтобы никто не отстал и не потерялся в лесу, оставляет меня в покое.
Следующая ее атака на меня начинается после ужина на турбазе. Все, уже натрескавшись гречки с тушенкой, расселись вокруг костра и завели неспешные разговоры под чай с баранками. Парни решили вспомнить пионерское детство и испечь картошку в золе. А потом и до вина дело дошло.
– Русин, ты же у нас ближе всех к власти, рассказал бы, что там у них происходит?
– Почему это ближе? – напрягаюсь я.
– А кто у нас на сессии Верховного Совета в Кремле выступал?
– А… ты в этом смысле…
Вокруг костра воцаряется тишина. Всем хочется узнать больше, чем поведала «Правда» в своей короткой передовице.
– Да, Лех, расскажи! – Рыжий вихрастый Колька, с которым мы топали рядом от самого Бородинского поля и успели немного сдружиться, пересаживается поближе. – С чего они там наверху опять сцепились, как бульдоги под ковром? Понятно, что Никита всех достал своей кукурузой, но не настолько же, чтобы самолет его взрывать?!
Та-ак… похоже, не один Лева у нас «голоса» по ночам слушает, уж больно выражения знакомые. Нет, уж лучше я им свою версию изложу, чем они будут западную пропаганду друг другу пересказывать. Пора мне включаться в битву за неокрепшие умы двадцатилетних.
– Коль, если по-простому, то представь себе поколение людей – ровесников века или даже родившихся чуть раньше. На их долю выпали огромные испытания – Первая мировая, революция, Гражданская, разруха и восстановление страны. Потом этот страшный 37-й год и тяжелейшая Великая Отечественная. И снова разруха, и снова восстановление страны. И все это на плечах этого поколения.
– Это я все и без тебя знаю, но при чем здесь «ровесники века»?
– Так они и стоят сейчас у власти. И власть отдавать не собираются, слишком большой ценой она им далась. Но главное – им всем хочется дожить свою жизнь тихо, без потрясений, а Хрущев этим людям спокойно жить не дает.
– Можно подумать, остальные спокойно жить не хотят!
– «Спокойствие» бывает разным. Никита тянет нас всех вперед потому, что весь мир вокруг нас быстро меняется, прогресс шагает по планете семимильными шагами, а СССР начинает отставать от остальных.
– Да ну ладно! – загалдели ребята. – А космос! А наши ракеты!
– А что кроме космоса и ракет? – резко спросил я.
– Ну, первый промышленный атомный реактор… – неуверенно говорит Николай.
Хорошо подкован. Виден будущий журналист.
– А кроме реактора? Реактор – да, ракеты – да, самолеты – да, а вот простые, базовые вещи? Легковой транспорт, телефонизация, мебель, одежда? Это же фундамент. А у нас с телефонной связью – проблемы. С продуктами питания – проблемы. Зерно и то в Канаде закупаем.
– Ну, это потому, что на Дальний Восток так удобнее и дешевле его доставлять, – первой по лекалам методичек отвечает Оля.
– По медицинским патентам тоже отстаем. – Я игнорирую ее возражение. – По одежде, мебели, легковому машиностроению, что ни возьми – ничего нет. Даже цветной телевизор сделать не можем нормально. Пытаемся скопировать американский стандарт NTSC этой «Радугой», и то без толку! Единичное изделие мы можем лучше всех в мире сделать, а серийное – хуже всех, потому что наши научно-технические прорывы должны опираться на благосостояние населения – не может голодный человек регулярно ставить рекорды.
– Откуда про телевизор знаешь?!
– У Аджубея в кабинете видел, – вру я. – Ругал он его.
Глаза у ребят, конечно, квадратные. Я решаю вернуться к главной теме разговора.
– А вот эти пожилые и, бесспорно, заслуженные товарищи тянут страну и нас всех за собой в тихое болото, в застой. Где они думают отсидеться до самой своей старости и умереть спокойно. А после них хоть трава не расти. Понимаете, в чем разница?
– Думаешь, за это они его хотели убить? – Темноволосая девчонка недоверчиво качает головой. – Могли бы и просто снять, как когда-то Маленкова…
– Пытались, да не смогли. Весной этого года на Пленуме ЦК они выдвинули ему обвинения, но Хрущев имел мужество признать свои ошибки, честно и открыто. Он весьма критично оценил проводимую им политику и сказал, что сможет все исправить. Им просто нечем было в тот момент крыть. Но окружение восприняло его самокритику как момент слабости и решило ускорить события. А потом случилась эта история с Семичастным, и главного заговорщика отстранили от власти. Сообщники поняли, что их время уходит, и решились на крайние меры.
– Знаете, а вот я что-то не верю, что глава КГБ прикрывал фашистских пособников и военных преступников, – качает головой Оля. – Не верю! Зачем ему это, он же сам воевал с ними? Не за деньги же? Ну, не последний же он подонок?!
Ох, какой неудобный вопрос! Это как раз самое слабое место в моей версии. А отвечать ведь надо так, чтобы у ребят сомнений не осталось.
– Конечно, не за деньги! Но насчет подонка я бы с тобой, Оля, поспорил. А как тогда назвать человека, который ради того, чтобы вернуться к власти, велит взорвать самолет со своими товарищами по партии? Там ведь не один Хрущев был, с ним куча людей летела. Следствие, конечно, разберется, но я думаю, что они хотели самого Хрущева обвинить в том, что он не дает хода делам по военным преступникам, чтобы народ зря не будоражить. Вы же заметили, что про войну стали меньше говорить?
– Просто все хотят забыть эти ужасы побыстрее…
– Такое нельзя забывать! Нельзя! О войне нужно говорить, нужно писать, нужно снимать фильмы. Следующие поколения обязательно должны знать, какой ценой досталась победа нашим отцам и дедам.
Ольга сидит рядом, глаза ее с восхищением смотрят на меня. Развела, зараза, на целую политинформацию, знала, что я молчать не буду! Наверное, себе в отчете уже мысленно плюсик поставила. Эх, кто-нибудь из ребят обязательно об этом разговоре у костра в партком стукнет. Ну и пусть! Что я здесь неправильного сказал? Критиковал отечественные телевизоры?
– Но с кукурузой, согласись, Никита переборщил!
– Переборщил. Он и сам это признал недавно на пленуме. Но в 49-м он этой кукурузой Украину от голода спас. И ведь не один он переборщил, услужливые дураки тоже ему помогли. Культура теплолюбивая, для нашей средней полосы непривычная и непроверенная, районированных сортов не было. Да и техника для нее особая нужна. Севооборот опять же. Кто их просил все поля ею засаживать? Сами же погнались за рекордами, выслужиться перед ЦК захотели. Но заврались и докатились до приписок, до воровства!
– Да ладно тебе… приписки – это еще не воровство.
– А что же это, по-вашему, – невинная шалость?! За эти приписки они получали премии, и немалые. Ордена, звания, квартиры, машины, бесплатные путевки. А скотина в это время с голоду дохла, кормов не хватало. Да еще и прошлогодняя засуха по всей стране. Вот вам и итог – перебои с продовольствием.
– Про Новочеркасск слышал? – решается кто-то самый отчаянный.
– Слышал. – В темноте не понять, кто из парней вопрос задал, но отвечать придется, раз уж взял на себя смелость разъяснять народу обстановку в стране. – Кто из вас помнит фамилии членов комиссии из ЦК, которые там порядок наводили?
Народ озадаченно молчит.
– Эх вы!.. А еще журналисты будущие. В «Правде» же их список печатали. Ну так слушайте внимательно. – Я делаю паузу и начинаю перечислять самые однозначные фигуры: – Шепилов… Полянский… Ильичев… – Договорить мне не дают.
– Хочешь сказать, что они еще тогда с заговором все задумали?!
Я снова выдерживаю многозначительную паузу:
– Не знаю. Но выводы, согласитесь, напрашиваются сами…
Ольга, поняв, что разговор у костра свернул куда-то не туда, резко меняет тему:
– Так, хватит уже вам про политику, давайте лучше песни петь.
– И правда, – подхватывают девчонки, – мальчики, ну сколько можно спорить?
С тем же пылом, что мы недавно обсуждали Хрущева, народ затягивает: «Днем и ночью от Карпат и до Курил…» Сейчас эта песня «Кеды» очень популярна – это практически неофициальный гимн туристов, припев которого знает каждый:
«Кеды» сменяет «Черный кот», потом в ход идут «Старый клен», «А у нас во дворе» и даже «Пусть всегда будет солнце». Веселье у костра набирает обороты, поют абсолютно все, но мне лучше молчать с моими «исключительными» вокальными данными. Поэтому я просто слушаю, как поют другие. У Оли, например, оказался очень приятный голосок. Но вскоре я начинаю позорно зевать, а потом и клевать носом, усталость берет свое. Ухожу спать я по-английски, и моего исчезновения никто, кажется, не замечает. Заныриваю в свою палатку, скидываю кеды и блаженно растягиваюсь на одеяле. Хорошо-то как… Одежда вся пропахла костром, но этот запах совсем не раздражает, скорее даже убаюкивает.
Однако выспаться мне сегодня, видно, не судьба. Через какое-то время слышу сквозь сон, как кто-то пытается вломиться ко мне в палатку. Нет, ну что за наглость-то, ребята, а?! Я же специально лишнюю палатку тащил на себе в такую даль, чтобы выспаться нормально, не слушая чужой храп. Нашариваю рукой в изголовье фонарик и свечу им прямо в лицо нахалу. Упс-с… А это вовсе и не нахал, а… Оля Пылесос!
– Ты чего? – Спросонья мой голос груб и неприветлив.
А кто бы обрадовался, если бы его посреди ночи разбудили? Ольга молчит, застыв у порога, и только нервно покусывает ярко накрашенную губу… Накрашенную?! Я продираю глаза, всматриваюсь в ее лицо, перевожу взгляд на… И начинаю ржать. Давлю в себе смех, но остановиться не могу. Ольга мало того, что накрашена и с высоким начесом на голове а-ля бабетта, так она еще и одета в стиле Нади Кузякиной из фильма «Любовь и голуби». Крепдешиновый шарфик на шее, босоножки на каблуке и… розовая шелковая комбинация с кружевами, на тонких бретельках. Сквозь нее просвечивают крупные бордовые соски. В руках початая бутылка вина. Боже правый, да она никак пришла меня соблазнять?!
От моего лошадиного ржания Ольга вспыхивает, как маковый цвет. Отчаянным жестом срывает с себя шарфик и, комкая его в руке, пытается сказать мне что-то обидное. Но только открывает рот, хватая им воздух. Потом кривится, еле сдерживая слезы, тыльной стороной ладони стирает помаду с губ и пулей выскакивает из палатки. Слышу, как в темноте она спотыкается о колышек растяжки палатки, громко всхлипывает, шипит от боли и, прихрамывая, ковыляет прочь…
– Оля…
Я бы и рад перед ней извиниться за свой идиотский хохот, но все никак не могу перестать смеяться. Пробрало меня аж до слез. Незабываемая Надя Кузякина так и стоит у меня перед глазами. Господи, да кто же ее научил так соблазнять мужиков?! Где она только набралась этих глупостей?
Наконец, отхохотавшись, выползаю из палатки и вглядываюсь в темноту. Костер потушен, тишина. В палатках гаснут фонарики – кто-то тоже проснулся, но уже засыпает.
Бежать сейчас за Олей бесполезно – где ее искать в такую темень? Забилась куда-нибудь, дурочка, и давится горькими слезами, переживая свой позор. Или уже вернулась в палатку и лежит там, придумывая план мести. Ну, извини, староста, видно, не герой твоего романа. Я старый прожженный циник, которого не проймешь такими женскими приемами. Вот вроде и не давал повода, вроде и не приглашал ее на «рандеву», а все равно неприятно. Как теперь мне с ней общаться? Удрученно вздыхаю и снова укладываюсь спать. Утро вечера мудренее… завтра пойду мириться.
* * *
Просыпаюсь на рассвете от громкого птичьего гомона. Где-то неподалеку верещит потревоженная сорока. Вот зараза! Да кто ж тебе дал право бесцеремонно будить людей в такую рань?! Я утыкаюсь носом в свернутую куртку, послужившую этой ночью мне подушкой, и пытаюсь снова заснуть. Хрен там! Сна ни в одном глазу, улетучился, как и не было его. Лежу, пялюсь в потолок палатки. Ладно, надо тогда хотя бы «до ветра» прогуляться. После туалетных процедур иду к турнику. Кто-то хороший на турбазе приладил перекладину между двумя деревьями. Разминаюсь, делаю малый комплекс пограничника. Подтягивания, выход силой, подъем-переворот.
Начинают просыпаться студенты. Несколько парней собираются на рыбалку. Я полной грудью вдыхаю чистый воздух. Уже рассвело, но солнце еще не встало. Очертания ближайших деревьев теряются в утреннем тумане.
– О, Леха проснулся! Ты с нами?
– А удочка лишняя найдется?
– Найдется! Мы вчера хорошее местечко нашли, пойдем – не пожалеешь.
Забираю куртку из палатки, наливаю себе в кружку попить из большой фляги. Пью холодную вкусную воду, от которой немного стынут зубы.
– Кеды снимай сразу, а то промочишь их в росе. И штаны закатай до колен.
– Далеко идти-то? – Я усаживаюсь на бревно, стаскиваю тряпичные кеды.
– Да нет, тут рядом…
Наши голоса громко разносятся по поляне. Мы стараемся говорить тише, но это мало помогает. Мне вручают удочку. Простую бамбуковую трехколенку. Никакого тебе углепластикового волокна, телескопического удилища и японской лески. Ничего этого нет еще и в помине. Свинцовое грузило, простенький крашеный поплавок – словом, никаких излишеств.
– А мотыль?
– Какой тебе мотыль? – Шефство надо мной берет вихрастый Николай. – Мы вон вчера банку червей накопали. Не нравятся червяки, сам ручейника соберешь на берегу. Ну что, пацаны, идем?
– Идем…
Растянувшись цепочкой, молча, как разведчики, парни по одному исчезают в густом тумане. Я иду за ними, ступая босыми ногами по узкой тропе. Ноги и правда сразу становятся мокрыми от утренней росы. Пока иду, пытаюсь вспомнить, когда же я в последний раз выбирался вот так на рыбалку. Нет, не могу даже вспомнить. Знаю только, что очень давно… А вот Русин с товарищами в армии в увольнительную часто рыбачил, удилище они себе вообще из орешника вырезали. И ничего – всегда с уловом были.
Парни впереди тихо переговариваются, их голоса отчетливо разносятся в тумане, хотя самих парней и не видно. Почему-то сразу вспоминается мультик: «Ежи-ик, ты где?..» Так и кажется, что сейчас из-за ближайших кустов покажется голова белой лошади… Ежусь от утренней прохлады, с надеждой посматриваю на небо – скорей бы уже солнце вышло. Внезапно деревья расступаются, и мы выходим на берег водохранилища. Длинные деревянные мостки, уходящие от берега, сбоку шелестят заросли камыша, над водой расстилается тонкая дымка тумана… Красота!
Пока парни выбирают себе места и обустраиваются, я уже сажусь на самый край мостков и опускаю ноги в воду. Она – как парное молоко, ведь ночи теплые, и вода почти не успела остыть. Эх, искупаться бы сейчас, но ведь всю рыбу распугаю… Ладно, потом. Насаживаю небольшого червяка на крючок и делаю первый заброс. Грузило с тихим «чпоньк!» уходит на глубину, оставляя за собой раскачиваться яркий поплавок, от которого по воде расходятся небольшие круги. Парни тоже ловко забрасывают снасть, и все замирают, всматриваясь в поверхность водной глади. Покачивание поплавка завораживает взгляд, глаза застывают, остановившись на нем, и мысли улетают куда-то прочь, оставляя в голове приятную пустоту. Это состояние сродни медитации. Кто там шутил, что все эти восточные йоги и прочие практики не для русского человека? Практиковать их – все равно что индуса тащить на подледный лов на Медвежьих островах. Не хочется ни двигаться, ни думать, ни-че-го…
– Леха, чего зеваешь – у тебя клюет!
Возглас Кольки заставляет меня очнуться и быстро сделать подсечку. Есть! Крупный золотистый карасик трепещет яркими плавниками в лучах восходящего солнца.
– С почином, старик!
Я киваю, закидываю карасика в общее ведерко, наполовину наполненное водой, и с энтузиазмом берусь за следующего червяка. В душе постепенно просыпается азарт.
Когда часа через полтора мы оцениваем свой богатый улов – в основном плотва, – солнце уже поднялось высоко, и клочья утреннего тумана растаяли под его лучами. Водная гладь расстилается перед нами, и только сейчас я могу оценить ширину этого водохранилища – противоположный берег теряется почти у горизонта. А недалеко от мостков, за камышами я вдруг вижу белоснежные цветы кувшинок.
– Парни, подождете, я кувшинок девчонкам нарву!
Колька недовольно фыркает:
– Грехи замаливаешь?
Знает о ночном инциденте?
– Ты о чем?
Он пожимает плечами и тоже начинает раздеваться. Худой и нескладной фигурой он скорее напоминает подростка. Особенно на фоне моего мускулистого тела. Сколько же ему, лет двадцать? Или чуть больше? Но в воду Колька шустро ныряет с разбегу, плывет быстрыми саженками и до кувшинок добирается быстрее меня. Срывает несколько стеблей, потом оглядывается на парней на берегу и тихо спрашивает:
– Вы же с ней не встречаетесь?
– С кем?
– С Олей…
– Нет, конечно! Мы просто друзья.
На лице парня проступает облегчение. Да он никак ревнует ее!
– А к чему вообще эти расспросы, Коль?
– Ну… я хотел убедиться, что вас ничего не связывает и она свободна. – Парень смущается.
Тут уже облегчение проступает на моей физиономии. Ну и хорошо, может, у них все сладится и она наконец выбросит меня из головы.
– А сегодня ночью?..
– Коль, я что, похож на Петрова? – перебиваю я его. – Вот и не задавай тогда глупых вопросов.
Я протягиваю ему сорванные кувшинки и ободряюще подмигиваю. Парнишка заливается краской до самых мокрых вихров и благодарно кивает в ответ. А я с облегчением вздыхаю. Какое счастье, что у нас с Ольгой так ничего и не случилось! И как же приятно быть для друзей хорошим честным парнем.
* * *
Наше появление в лагере с ведерком, полным речной рыбы, вызывает оживление среди девчонок. Трое тут же садятся чистить рыбу для ухи, двое берутся за овощи. Никто не капризничает и не отказывается от грязной работы, ссылаясь на свой свежий маникюр. Здесь не принято каждую неделю бегать по салонам и делать трагедию из каждого сломанного ногтя. Да и к ведению домашнего хозяйства относятся адекватно – несмотря на отсутствие электроприборов, облегчающих домашний труд, никто не стонет от «непосильной ноши», женщины прекрасно со всем справляются и без них.
Замечаю Ольгу, в одиночестве вытряхивающую одеяло на краю поляны, и решаю воспользоваться моментом, чтобы извиниться перед девушкой за свое обидное поведение.
– О-о-ль… прости засранца, а? Я не хотел тебя обидеть.
Вздрогнув, она разворачивается ко мне и обжигает злым неприязненным взглядом:
– Русин, иди, куда шел!
– Оль, ну правда… давай мириться, а?
– Не смей ко мне больше подходить. Ты в последнее время зазнался, ведешь себя так, словно вокруг тебя земля вертится.
– Не придумывай, Оль. Я виноват, но в тебе ведь тоже сейчас говорит обида.
Вместо ответа перед моим лицом демонстративно встряхивают одеялом, обдав облаком пыли и мелких песчинок.
– Пошел к черту!
Староста перекидывает одеяло на плечо и удаляется, гордо задрав подбородок. Группа искоса наблюдает за нами, но все упорно делают вид, что не замечают разборок. Ну… собственно говоря, мне и не за что особо перед Ольгой извиняться. Кроме как за свой идиотский смех, конечно. В конце концов, это не я к ней среди ночи в палатку беспардонно приперся с недвусмысленными целями. Но, кажется, все вокруг уже в курсе ночного «инцидента», так что, как настоящий джентльмен, я должен теперь спасти гордость девушки: изобразить глубокое раскаяние и дать старосте оставить последнее слово за собой. Возвращаюсь к костру, плюхаюсь на бревно рядом с Колькой, получаю в руки алюминиевую вилку и миску с макаронами по-флотски.
– Послала меня к черту… – говорю ему громко, чтобы и остальные услышали. – Не хочет мириться…
Тяжело вздохнув для вида, принимаюсь за еду. Народ ехидно переглядывается за моей спиной и вскоре возвращается к своим делам. Кто-то уже скатывает палатки, кто-то собирает рюкзак, остальные, услышав о том, что вода теплая, отправляются на берег купаться.
– Ну, теперь твоя очередь, Ромео, – тихо говорю я Кольке, – иди, вручи девушке цветы, ей будет приятно.
– Думаешь, пора?
Колька отставляет в сторону пустую миску, с сомнением смотрит на кувшинки, сложенные в котелке с водой.
– Пора, пора. А то и кувшинки завянут, и у девушки настроение пройдет. Сейчас будет в самый раз.
С Олиным настроением я попал в точку. Получив цветы от смущенного Кольки, она удивленно распахивает глаза, а потом благодарно улыбается парню. В мою сторону прилетает девичий взгляд, преисполненный мстительного торжества. А я… снова тяжело вздыхаю на публику. Да, не достоин я, подлец, такой хорошей девушки. Вот уже и шустрые конкуренты обошли меня. Подхватываю Колькину миску и с грустным видом отправляюсь мыть посуду. «Зрители» впечатлены финальной сценой, мне даже достается от девчонок пара сочувственных взглядов. Вот и славно, будем считать, что справедливость восторжествовала.
После обеда, вдоволь накупавшись и позагорав на жарком июльском солнце, мы отправляемся в обратный путь. Дорога не ближняя – пешком добираться до Можайска часа два, но здесь нам крупно везет – в ту сторону с базы отправляется старая, дребезжащая полуторка, и мы больше половины пути проделываем в открытом кузове машины. Колька, как верный рыцарь, не отстает теперь от Ольги ни на шаг. Бедные кувшинки, конечно, уже давно завяли и выкинуты в придорожную канаву, но они свое важное дело сделали – у старосты снова хорошее настроение, да и Колька сияет, как начищенный самовар.
* * *
Вхожу в универ, и тут ко мне бросается пожилая вахтерша тетя Даша. Вид у нее испуганный, верещит заполошным голосом на весь холл:
– Русин! Тебя КГБ ищет!
– Сильно ищет?
– Сильно! Три раза звонили.
– А если найдет – посадит?
Вахтерша обалдело на меня смотрит и лишь открывает рот, как рыба. С юмором у этой тетки совсем плохо. Поднимаю трубку телефона, набираю Мезенцева. Наконец меня соединяют.
– Степан Денисович, искали?
– Ты почему без разрешения ушел в поход?! – без приветствия, сразу с наезда начал генерал. – Мало мне головной боли с этими… – тут Мезенцев осекается, видимо, поняв, что говорим мы не по защищенной линии.
– А я отзвонился, лейтенант Фомин обещал вам передать.
– Это не разговор и дела не меняет – моего разрешения не было. Короче, вот что. – Я слышу, как генерал барабанит пальцами по столу. – Тебя допросить должны. По сам знаешь какому делу. Сегодня я встретиться не смогу, а завтра к двум подскочи на Таганку. Я заеду, проинструктирую тебя.
– А кто допрашивать будет?
Вахтерша, усиленно «греющая уши», чуть из-за конторки не вываливается.
– Руденко Роман Андреевич.
– Лично Генеральный прокурор СССР?!
Мне даже прокалывать память не надо, чтобы понять все про Руденко. Монстр. Мастодонт советской политики в целом и следственного дела в частности. Возглавлял сталинские расстрельные тройки, был главным прокурором Нюрнбергского процесса, рулил следственной группой по делу Берии. Такой расколет меня и не поморщится. Покрываюсь липким потом. «А расскажите, товарищ Русин, почему вы решили включить диктофон, если писали от руки? И включали ли его вообще? Может, эту пленочку с голосами вам кто-то уже дал? Готовую. Признавайтесь! Или вы нам уже не товарищ, а гражданин Русин?»
А вахтерша тем временем качает головой, бормочет ошалело:
– А ведь такой хороший парень, стихи читаешь!
Да! Такая потеря для СССР.
– Да вы там разыгрываете меня, что ли?! – переходит на крик бабуля.
– Ясно, Степан Денисович, – прикрываю я трубку рукой. – Буду как штык к двум.
Отхожу от вахтерши и сразу утыкаюсь взглядом в объявление, написанное большими глазастыми буквами и вывешенное на стене холла: «Завтра, в понедельник, общее собрание факультета в актовом зале. Повестка дня: итоги и решения внеочередного Пленума ЦК КПСС». Так… Подозреваю, что Хрущев весь свой Президиум перетряхнул, а может, и весь ЦК до кучи. Сосредоточиться не получается – перед глазами толстое, мясистое лицо Руденко.
Стою, задумчиво пялюсь на объявление. Рядом останавливаются ребята из нашей тургруппы. Слышу за спиной смешки и знакомый голос, в котором просто бездна презрения.
– Я же говорю, у кого-то мания величия началась…
Оля… Все-таки староста не простила мне пренебрежения своим комиссарским телом. Весь день делала вид, что в упор меня не замечает, а теперь, наконец, решила укусить. Видимо, и дальше будет мелко мстить при каждом удобном случае. Но о чем это она? Непонимающе оглядываюсь по сторонам и замечаю на стене рядом с объявлением новый номер студенческой стенгазеты. В ней дружеский шарж, на котором изображен я сам – с узнаваемой бородой, в лихо заломленном берете. И почему-то за рулем автобуса. Без труда узнаю в рисунке Ленкину руку. Под шаржем чья-то эпиграмма:
Очень смешно… Но рисунок и впрямь удачный, баскетболистка молодец! Улыбнуться получается с трудом – лицевые мышцы отказываются подчиняться, в голову бухает набатом СЛОВО.