Глава 10
Я пленник любых искушений,все планы успехов – просрочены,я шел по дороге свершений,но лег отдохнуть у обочины.
Утром в пятницу все прогрессивное студенчество Москвы собирается на Ленинских горах. И не только студенчество, – в толпе жаждущих встречи с Чарльзом Сноу то и дело мелькают серьезные взрослые лица, причем явно отмеченные печатью большого интеллекта. Видимо, подтянулась тяжелая артиллерия – бывшие выпускники МГУ, имеющие вес в обеих «противоборствующих группировках» – и в стане лириков, и в стане физиков. Да что там говорить, если вчера вечером в общежитие до меня дозвонился даже Евтушенко.
– Старик, а ты в курсе, что у вас завтра Сноу выступает?
– В курсе. Меня включили в состав принимающей делегации.
– Ты же не против, если я подъеду? Заодно расскажешь, что там у вас с новым студенческим журналом. Помнится, кто-то обещал, что я первым все узнаю?
Я мысленно морщусь. Вот не хочется мне пускать хоть Евтушенко, хоть Рождественского в наш журнал. Эти «шестидесятники» с фигой в кармане и так суперпопулярны, чтобы их еще рекламировать среди молодежи. И уж тем более среди зарубежной. Но деваться некуда – обещал. Поэтому нехотя приглашаю Евтушенко в МГУ. Не знаю, откуда он узнал про лекцию Сноу и почему вдруг решил действовать именно через меня, но в одном Женьке точно не откажешь – нос он четко держит по ветру и пиариться умеет, как никто другой. Вот совсем не удивлюсь, если уже сегодня вечером он со скучающим видом будет рассказывать в компании, что утром «виделся со стариком Сноу, пообщался с ним немного». И попробуй докажи, что это не так. Потом эта встреча, видимо, будет обрастать все новыми и новыми подробностями, так что вскоре всем начнет казаться, что «старик Сноу» сам изъявил горячее желание познакомиться с Евтушенко.
Заславский тоже только скривился, когда я спросил, нельзя ли Евтушенко присоединиться к нашей группе официальных встречающих, но возражать не стал. Похоже, недолюбливает декан главного поэта страны…
И вот теперь, пока мы в вестибюле терпеливо ждем приезда англичанина, Женя занимается очень важным делом – раздает автографы и охмуряет симпатичных студенток. Во время коротких пауз выпытывает у меня подробности истории с журналом. Зато с подошедшими к нам ребятами радостно здоровается, как со старыми знакомыми, а с Ленкой и Юлькой запросто расцеловывается, вызывая шок и зависть у окружающих барышень. Знакомлю его и со смущенной Ольгой. Акции нашей компании в глазах общественности резко взмывают вверх.
– Тоже мне, «звезда»!.. – Леве уже надоело ждать, и он принялся разглядывать ножки студенток. – Таких писателей, как Сноу, в Европе – пруд пруди. Лучше бы «Битлз» позвали!
– You don't know how lucky you are, boys, – пропел я про себя строчки знаменитой песни -
Мнда… Вот оно – тлетворное влияние Запада! Даже я ему поддался.
– Слушай, Рус, а что там с Гагариным? – Лева закончил с женскими коленками и переместил взгляд на девичьи бюсты.
– Будет тебе Гагарин. Даст интервью журналу, может, и с доской сфотографируем.
– О! Это будет сила! – Коган-младший довольно щурится. – Вон, смотри! Кто-то подъезжает.
Наконец к главному входу плавно подруливают несколько машин, и мы выходим встречать гостей. Из одной из машин выходит пожилой толстяк с обрюзгшим лицом и внушительной лысиной. Очки в темной оправе и бесформенный, слегка помятый костюм делают его похожим на большую сову. Сэр Чарльз Сноу не только известный писатель и государственный деятель, чьи заслуги высоко оценила британская корона, но и ректор старейшего университета Шотландии и третьего по значимости в Англии – университета Сент-Эндрюса. Собственно, Сноу и приехал с визитом в МГУ в рамках культурного обмена между ведущими университетами мира. Вслед за ним из машины появляется симпатичная подтянутая женщина средних лет – это, так надо понимать, жена сэра Сноу – известная английская писательница Памела Джонсон.
Дальше происходит знакомство с нашей делегацией, и гостей ведут на экскурсию по университету. Я особо не высовываюсь, стараюсь держаться в тени – без меня есть кому рассказать англичанам про МГУ. Люди, можно сказать, готовились, цифры наизусть заучивали, вдумчиво маршрут экскурсии разрабатывали, – зачем я влезать буду? Заодно и Женю придерживаю, чтобы не лез в глаза. Достаточно того, что Димон сделал несколько кадров, на которых нас с Евтушенко знакомят с Чарльзом Сноу и где мы стоим рядом с англичанами. Наши гости, кстати, в полном восторге от экскурсии, что и понятно – МГУ по большинству показателей впереди планеты всей. За десять лет со дня открытия интерьеры еще не успели морально устареть, и смотрится все довольно современно и внушительно. Да что там говорить, если главное здание МГУ до сих пор самое высокое в столице. И наше руководство не упускает случая в самом конце экскурсии показать гостям город с верхней смотровой площадки, расположенной на 32-м этаже высотки.
Здесь немного прохладно и сильный ветродуй, но вид на Москву – просто закачаешься! Пока гости восторгаются, отыскивая глазами Кремль и прочие достопримечательности столицы, я не спускаю глаз с высотки на площади Восстания. Неужели мы с Викой скоро будем там жить? Даже не верится… В голову внезапно приходит потрясающая идея, как поторопить мою упрямицу. Обожглась, понимаешь, на Петрове – теперь дует на Русина. Нет, так дело не пойдет! Если все получится, никуда она от меня не денется…
Ну а потом мы направляемся в большой актовый зал. Он рассчитан на полторы тысячи человек, но народу сюда сегодня набилось гораздо больше – студенты и у стен стоят, и в проходах сидят, все хотят из первых уст услышать человека, который в мае 59-го прочитал в Кембридже знаменитую лекцию «Две культуры и научная революция». Понятно, что дословно Чарльз Сноу нам ее сегодня не повторит, но интересно ведь услышать, как, с его точки зрения, изменилась ситуация за прошедшие пять лет. И изменилась ли она вообще? За места в актовом зале можно было не переживать, за них отвечали Ольга с Юлей, а с этими девицами никто, находясь в здравом уме, связываться не рискнет. К тому же там еще и ребята из клуба. Так что плюхаемся с Евтушенко на оставленные для нас места и готовимся слушать английского корифея.
Свою речь англичанин начинает с того, как важно поддерживать контакты между учеными разных стран и устраивать обмен студентами между университетами. Причем вскоре он достает из кармана сигареты и спокойно закуривает. Народ пребывает в шоке. Профессор курит на лекции и стряхивает пепел прямо на пол?! У нас о таком и помыслить нельзя, а англичанину хоть бы хны! И никто, естественно, не решается сделать сэру Сноу замечание, поэтому он так и продолжает говорить – затягиваясь время от времени и жестикулируя рукой с зажатой в ней сигаретой. Говорит он очень интересно, да еще и переводчик хороший попался. Тишина стоит такая, что хорошо слышно каждое его слово. И когда выступление заканчивается, на сэра Сноу обрушивается шквал аплодисментов, а потом и вопросов. Мы с Левой только успеваем записывать все самое интересное. И пишем не только мы с ним, все метеориты тоже что-то усердно строчат в блокнотах. Ведь тема следующего конкурса в нашем клубе утром уже объявлена – это рецензия на выступление Чарльза Сноу.
После выступления проталкиваюсь к англичанам через толпу студентов, меня узнают, расступаются, давая приблизиться к мэтру.
– Господин Сноу, не могли бы вы дать небольшое интервью для журнала «Студенческий мир»?
– С удовольствием! – живо откликается на мою просьбу англичанин. – Но если только по пути в гостиницу, вас это устроит?
Меня все вполне устраивает. Я послушно жду, пока они со всеми попрощаются, а потом, помахав Евтушенко и ребятам рукой, следую за парой в машину. Супруги остановились в «Метрополе», так что времени на интервью мне отпущено совсем немного, в дороге я успеваю задать далеко не все заготовленные вопросы. И тогда Сноу предлагает мне составить компанию им с женой за ланчем. Наше интервью затягивается еще на пару часов. Во время обеда в ресторане гостиницы англичане просят меня рассказать о нашем журнале и вообще о жизни студентов в СССР. Мысленно говорю спасибо Ирине Карловне за то, что не давала мне спуску и здорово подтянула мой разговорный английский – хоть не опозорился сейчас перед гостями.
И уж совсем полной неожиданностью для меня становится личное приглашение сэра Сноу посетить Англию, и в частности Шотландию, в рамках культурного обмена между нашими университетами. Если честно, я даже и не мечтал о такой удаче. Это какие же шикарные перспективы для моей журнальной рубрики открываются! Можно сразу трех зайцев одним ударом уложить – и Сент-Эндрюс, и Кембридж, и Оксфорд за одну поездку посетить. Заодно мелькает мысль, что наверняка и по линии Особой службы дела в Англии найдутся. Прощаясь, договариваемся с сэром Чарльзом, что он пришлет ректору официальное приглашение на мое имя, а сама поездка состоится ориентировочно в декабре.
* * *
Окрыленный успехом, покидаю гостиницу и торопливо спускаюсь в метро. Дел на сегодня много, а к шести я, кровь из носу, должен вернуться в университет. Сначала несусь в жилищную комиссию при исполкоме, чтобы сдать документы на прописку. Все необходимые справки из списка любезной Марины Сергеевны тщательно собраны, и прикопаться вроде не к чему, но нужно знать этих советских чиновников – им только дай повод помучить людей. К счастью, мои опасения не подтвердились, – пожилая сотрудница, принимавшая у меня все эти бумажки, была настроена вполне благожелательно. В конце даже предлагает записать номер их телефона и периодически звонить, узнавая о готовности документов. Искренне благодарю ее и отправляюсь дальше.
Следующие в списке у меня Гнездниковские переулки. Здесь, на мое счастье, расположены сразу две интересующие меня организации, – в доме № 7 по Большому Гнездниковскому находится Госкомитет по кинематографии, а по Малому Гнездниковскому, в доме № 10, – издательство «Советский писатель». Дом № 7 – четырехэтажный красивый исторический особняк, на фронтон которого кто-то додумался прилепить несуразную фигуру полуголого мускулистого мужика с факелом в одной руке и с огромным молотом в другой. Так сказать, сначала осветить дорогу идущим, а потом наподдать молотом отстающим.
Гипсовой змеей вокруг него вьется кинопленка – надо так понимать, это наглядная демонстрация лозунга «киноискусство принадлежит народу». Внутри красивое здание тоже хорошо сохранилось – мраморные лестницы, лепнина, роспись на потолках – неплохо устроились кинематографисты!
Меня без проблем пропускают на вахте при предъявлении корочки Союза писателей и даже объясняют, как пройти к руководству. Но, к моему большому огорчению, товарища Романова на месте сегодня нет.
– А вы, случайно, не Русин? – спрашивает миленькая молоденькая секретарша. – Так насчет вас Алексей Владимирович оставил особое распоряжение! Вас примет его заместитель. Владимир Евтихианович.
Что ж, и на том спасибо, придется идти к заму со странным отчеством. Секретарша коротко сообщает по селектору о моем приходе и приглашает меня пройти в кабинет, на двери которого висит скромная бронзовая табличка «Заместитель Председателя Госкомитета по кинематографии Баскаков Владимир Евтихианович». Мне навстречу из-за стола поднимается высокий темноволосый мужчина лет сорока с небольшим, совершенно не похожий на чиновника. Баскаков сильно сутулится и как-то немного нервно двигается, что наводит меня на мысль, что он, видимо, был контужен на фронте. СЛОВО согласно тренькает в голове, значит, так оно и есть. Меня встречают приветливо, оказывается, зам в курсе звонка Федина, потому что именно ему Константин Александрович и звонил как члену Союза писателей. Так что мы с ним еще и коллеги.
С чистой совестью отдаю ему свой сценарий, извиняюсь, что пока не могу подарить авторский экземпляр. Обещаю обязательно исправиться, как только в «Советском писателе» напечатают дополнительный тираж «Города». Владимир Евтихианович, в свою очередь, успокаивает меня, говоря, что Константин Александрович объяснил ему спе цифику моего романа. Обещает подобрать ответственного режиссера и ввести его в курс дела. Выхожу от Баскакова успокоенным. Вот какими в идеале должны быть советские чиновники – умными и интеллигентными! А еще лучше – повоевавшими или хотя бы послужившими. Но только что-то не торопится наша молодая интеллигенция идти во власть – брезгливо кривит рты. Конечно… гораздо легче клеймить позором бюрократов, сидя за бутылкой коньяка в ЦДЛ.
Затем спешу в издательство «Советский писатель», чтобы забрать там причитающиеся за дополнительный тираж деньги. Всего лишь перебегаю улицу – и вот я уже стою перед домом № 10. Там тоже долго не задерживаюсь. Подписываю в канцелярии договор на дополнительный тираж «Города», иду с бумагами в кассу, где расписываюсь в ведомости и получаю несколько пачек новеньких двадцатипятирублевых купюр в банковской упаковке. Про себя тихо радуюсь, что этой полученной суммы вполне хватит, чтобы расплатиться за дачу. Кстати, встреча с дядей Изей и Любовью Андреевной назначена у нас на завтрашнее утро.
Вот теперь можно и на Пятницкую ехать, я как раз успеваю на занятие к Ирине Карловне. А то неудобно перед ней, – вчера пропустил занятие из-за партийного собрания. Вроде и причина уважительная, но все равно стыдно. И нужно ей обязательно рассказать, как я сегодня беседовал с англичанином. Была пара моментов, когда я вообще не понял, что он хотел сказать, – видимо, это были идиоматические выражения, и в этот момент мне оставалось только улыбаться с умным видом, изображая, что я в теме. В целом-то я неплохо справился с интервью, но лучше бы сразу уточнить у Ирины Карловны и накрепко заучить специфическую лексику. И да – нужно еще доложить начальству про приглашение Сноу.
Чтобы не идти назад к проспекту Маркса, я решил прогуляться по улице Горького до станции метро «Маяковская». А заодно и пройти мимо Театра сатиры, который сейчас находится в Большом Гнездниковском переулке в доме Нирнзее – еще одном известном девятиэтажном «тучерезе». До революции в его полуподвальном помещении располагался известный театр-кабаре «Летучая мышь», а сейчас в этом помещении последний год ютится Театр сатиры под руководством Валентина Плучека. Новоселье театра в перестроенном здании бывшего цирка на площади Маяковского состоится только в следующем году.
Надо устроить коллективный поход в театр всей нашей редакции, а для этого нужно узнать, какие премьеры готовятся к новому театральному сезону. Юле культурные события нужно освещать в своей рубрике? Нужно. Вот и совместим приятное с полезным, а потом она напишет свою рецензию на новый спектакль. Или все-таки лучше давать в журнале события международного масштаба? Ведь он рассчитан на зарубежную молодежь в том числе! От этой в общем-то очевидной мысли я даже останавливаюсь в ступоре прямо на улице. Пешеходы удивленно начинают огибать меня с обеих сторон.
Так ничего и не решив, я подхожу к Театру сатиры. Премьера действительно ожидается, и еще какая – комедия «Женский монастырь» по пьесе Дыховичного и Слободского. Я сам помню из детства этот спектакль, его часто показывали по телевизору в начале 70-х. Звездный состав из пока еще начинающих артистов, да и сам спектакль очень веселый, с искрометным юмором. Надо бы сходить. Нет, все-таки рецензии на московские спектакли нужны, даже если ни одна не пойдет в первый номер – начнет копиться портфель редакции.
…В общем, когда я возвращаюсь вечером в универ, у меня за плечами целый список проделанных за день дел. Очень насыщенным сегодняшний день получился. Но самое главное дело осталось напоследок. Заношу портфель в общежитие, снимаю ненавистный костюм, иду ополоснуться в душе. Потом переодеваюсь и направляюсь в медпункт. Вика уже закончила работу и встречает меня радостной улыбкой:
– Привет! Как прошел день?
– Лучше не спрашивай. Как лось сегодня по всей Москве носился.
– Устал? – Мне достается сладкий сочувствующий поцелуй.
– Не то слово! Но у нас с тобой сегодня есть еще одно очень важное дело, пойдем со мной, – тяну я ее за руку.
– Лешка, куда ты меня тащишь?! – смеется Вика.
– Сейчас узнаешь…
В холле мы идем с ней к лифту, и он отвозит нас на самый верх – на 32-й этаж. Да, на ту самую смотровую площадку, куда сегодня я сопровождал англичан. И здесь нас с Викой уже ждут друзья.
– Вы что задумали, у кого-то сегодня день рождения?! – улыбается моя красавица, заметив в руках у Димона бутылку шампанского, а у девчонок бумажные стаканчики и красные шарики.
– Нет, у нас вроде бы есть более шикарный повод выпить, – смеются друзья. – Лешка, давай уже, не томи! Зачем всех нас здесь собрал?
Да, самое забавное, что настоящего повода не знает пока никто. Ребята тоже еще не в курсе. Я с глубоким вздохом оглядываю потрясающую панораму вечерней Москвы, торжественно опускаюсь перед Викой на одно колено, а потом достаю из-за пазухи заветную коробочку с кольцом. У всех натурально отвисают челюсти, а у девушек и вовсе округляются глаза.
– Вика! Я тебя очень-очень люблю, выходи за меня замуж!
Шок – это по-нашему!.. Бедный Димон чуть бутылку не выронил от неожиданности, а Ленка с Юлькой рты пооткрывали. Один Лева сохранил спокойствие и вовремя перехватил шампанское у Димона. Ну а Вика лишь растерянно переводила взгляд с меня на друзей, словно не веря в то, что это с ней происходит наяву.
– Нет, ребята, вы посмотрите на нее, – она еще думает! – Первой в себя, естественно, пришла наша главная заноза и теперь возмущенно смотрела на Вику. – Ты долго еще парня на коленях держать будешь?!
– Вика, ну решайся уже! – дружно поддержали Юлю друзья. Димон сдергивает с плеча фотоаппарат и успевает сделать исторический кадр.
Вика закусив губу, смущенно смеется, потом целует меня:
– Конечно, я согласна!
– Ура-а-а!!! – раздался дружный вопль свидетелей этого события, распугав окрестных птиц.
И мне осталось только надеть колечко на тонкий Викин пальчик. Все, попалась! Окольцевал!! Лева тут же с громким хлопком открыл шампанское и разлил его по стаканчикам.
– Тогда давайте выпьем за жениха и невесту!
– Тили-тили тесто, – засмеялась Лена-баскетболистка.
В общем, сюрприз получился, и упрямица сдалась, не устояв перед моим мужским обаянием и напором. Потом, когда уже мы все выпили шампанское и, обнявшись, смотрели на Москву, я показал Вике на другую высотку вдали – ту, что на площади Восстания.
– Любимая, видишь этот огромный дом? Я тебе обещаю, что когда-нибудь мы будем с тобой там жить.
Зараза Юлька тут же недоверчиво фыркнула:
– Русин, извини, конечно, что убиваю твои мечты, но боюсь, что не в этой жизни!
– Отец получил нашу квартиру, когда ему было 50 лет, – добавляет мудрый Лева, – а до этого мы всю жизнь жили в коммуналке.
– Как и мы с родителями, – вздыхает Прынцесса. – Чтобы получить в Москве нормальную квартиру, нужно сначала полжизни прожить в какой-нибудь задрипанной комнатушке. А у вас обоих и прописки даже нет.
Я снисходительно улыбаюсь:
– Викусь, любимая, не слушай этих московских злыдней! У нас с тобой все будет по-другому, обещаю. Я к твоим ногам весь мир положу, а не то что московскую квартиру и прописку, веришь?
Насмешливым гулом внутри отозвалось СЛОВО.
– Весь мир мне не нужен! – нежно улыбается Вика, положив голову на мое плечо. – Ты же помнишь, что мне и землянки вполне хватит, лишь бы быть с тобой рядом…
– Помню, родная. И за это я люблю тебя еще больше!
* * *
12 сентября 1964 года, суббота, 8.20
Москва, улица Таганская.
Суббота у меня выдалась не менее суетной, чем пятница. Снова я крутился как белка в колесе, пытаясь переделать кучу важных дел. И ведь ничего не отложишь на потом, все эти дела требуют завершения в самое ближайшее время.
Все утро я нахожусь в приподнятом настроении. Постоянно улыбаюсь, вспоминая сияющее от счастья лицо Вики. Моя невестушка уже сбежала на работу и даже не разбудила меня, чтобы я в кои-то веки мог выспаться. Но организм, привыкший к ранним побудкам, не обманешь – все равно вскоре встаю. До встречи с дядей Изей и похода к нотариусу я даже успеваю немного поработать над интервью со Сноу. Набрасываю примерный план, перепечатываю на машинке собственные каракули, придавая фразам и словам законченный вид. Конечно, до готового материала этим наброскам еще ой как далеко, но зато их уже не стыдно показать Марку Наумовичу. Соединяю листы большой скрепкой, запихиваю их в портфель, смотрю на часы. Пора. До нотариальной конторы мне еще ехать минут двадцать.
Пока рулю, размышляю над сегодняшним заседанием клуба. Вроде всех приглашенных гостей обзвонил, остальные организационные моменты взяли на себя Лева с Димоном. С финалистами тоже определились – с этим никаких разногласий у нас не возникло. И даже явный лидер появился, осталось только дождаться голосования всех членов клуба и решения независимого жюри, куда войдут приглашенные гости.
В нотариальной конторе пришлось проторчать полтора часа, быстрее никак не получилось. И это мы еще не сидели в очереди, благодаря связям дяди Изи. Оформление покупки шло ну очень медленно. Пока заполнили все документы, пока оформили купчую, пока зарегистрировали ее… В конце концов все закончилось, я передал деньги Любови Алексеевне и стал законным владельцем дачи в Абабурово. Уф-ф… гора с плеч! Затем уже в машине вручил дяде Изе причитающееся ему вознаграждение и, тепло попрощавшись с ним, отправился в Гнесинку. Пора проверить, как там моя «Машина времени» поживает.
У ребят-музыкантов учебная суббота, а это значит, их можно поймать на парах. Собираемся с Петром, Николаем и Федором в репетиционном зале на длинной перемене.
– Что такого срочного случилось? – удивляется солист новообразованной «Машины времени». Николай сегодня одет модно – в джинсу и красивый красный свитер. – Твои песни мы уже разучили, хочешь послушать?
– Конечно, хочу. А зачем я, по-вашему, приехал?
– «Дорога в облака» получается отлично, «Любите, девушки» и «Лучший город Земли» чуть похуже, но мы над ними работаем, – докладывает Николай.
– Показывали нескольким однокурсникам и даже одному преподавателю, – включается в беседу барабанщик Петр. – Говорят, что это отличные песни. Ничем не хуже, чем у «Битлз».
– Ну ты и хватанул, Пит, – смеется третий участник ВИА – саксофонист Федор. – Где мы, и где «Жуки»! У них уже третий альбом вышел, миньонов сколько, а у нас…
Бывшие «соловьи» грустно вешают головы. Эх, ребята, да я вам только из одного Сюткина и «Браво» столько песен понадергаю – на несколько альбомов хватит!
– Не вешать носы! – Я сажусь за барабанную установку, выстукиваю на ней побудку пионеров. – Битлы до того, как прославиться, два года в разных ночных клубах вкалывали не разгибаясь, иногда по восемь часов в день и все семь дней в неделю.
– Правда, что ли?! – пораженно смотрят на меня «машинисты». – Откуда знаешь?
– Вчера один англичанин рассказал, – ловко перевожу я стрелки на Сноу. – В Англии это ни для кого не секрет. Так что слава к ним пришла не просто так.
– Да мы тоже готовы пахать, – горячится Федор, – но трех песен-то мало!
Эх, как пробрало моих энтузиастов! Пахать они готовы… Посмотрим, что вы, герои, запоете, когда я за вас по-настоящему возьмусь. Вот дайте только из Японии вернуться.
– Новое музло будет, за это даже не беспокойтесь. Но сейчас ваша задача – хорошо выступить перед Фурцевой.
– Министром культуры?! – в один голос ахают потрясенные ребята.
– Да. Я договорился о прослушивании 20-го вечером. Надеюсь, Екатерина Алексеевна лично выдаст вам путевку в жизнь. Но для того чтобы она вас поддержала, в репертуаре группы должна быть хорошая патриотическая песня.
Петр недовольно фыркает:
– Так и знал, что к этому придем. Без нас, что ли, некому патриотическую чушь петь?
Я начинаю тихо закипать…
– А ты что, Петь, брезгуешь патриотическое петь? Хочешь только «э-ге-гей-хали-гали»?
– Какое «хали-гали»? – тут же делает стойку этот паразит.
– Да песня такая новая в Италии только что вышла, – нехотя просвещаю я Петюню. – Твист теперь в Европе уже не так моден, все на шейк переходят.
– Шейк?! А это как?
– Шейк – это по-английски «трястись». Вот они теперь и трясутся, как психованные.
– Покажешь?!
Вот и поговори с такими о патриотическом… Я им про Фому – они мне про Ерему! И чего, спрашивается, добились наши власти, запрещая рок-н-ролл и твист? Только разожгли бешеный интерес к западной современной музыке и модным среди их молодежи танцам. Забыли, что запретный плод сладок? Плетью обуха не перешибешь. Ладно… попробуем тогда с пряников и морковок зайти:
– Пластинку эту я вам постараюсь из Японии привезти. Но ничего особенного в «Хали-гали» нет, это всего лишь продолжение твиста и рок-н-ролла. И не уверен, что мы это петь будем, – просто нам пока никто не даст. Надо быть реалистами.
– А потом дадут?
– А вот это только от вас зависит! Понравитесь Фурцевой, завоюете ее доверие, тогда, может, она и посмотрит сквозь пальцы на ваши дальнейшие выкрутасы. Но для этого нам что надо?! – грозно вопрошаю я музыкантов. И сам же отвечаю: – Показать Екатерине Алексеевне сбалансированный репертуар группы! Чтобы там были разные песни.
– И патриотические?
– И патриотические тоже. Они ведь разные бывают, можно же и без скучной «чуши» обойтись, – поддразниваю я Петра. – Найдите-ка мне простую гитару. А ты, Николай, бери свою, будем подбирать аккорды. Я напою, а ты попробуешь подыграть мне. Готов?
Солист берет инструмент, кивает. И я тихонько запеваю, стараясь петь душевно и без пафосного надрыва:
Николай пытается брать аккорды, а мой голос набирает силу ко второму куплету:
Остальные «машинисты» слушают песню на стихи Сергея Островского, музыка Марка Фрадкина, открыв рты.
– Слушай, а ведь шикарная песня, и без дурацкого пафоса… – Петр ходит кругами вокруг нас. – За душу точно трогает. А что, есть такая деревня?
– Какая разница? Ты хоть представляешь, сколько таких деревень по всей России в войну защищать пришлось? Так что записывайте слова и репетируйте, о времени выступления я вам сообщу накануне.
Я смотрю на часы и вздыхаю, – время истекло, мне пора уже ехать дальше.
– И найдите, наконец, второго гитариста в ансамбль!..
* * *
На Пятницкой я припарковал машину на стоянке у Радиокомитета, а сам пешочком прогулялся до офиса Особой Службы. Причем хорошенько попетлял по переулкам, чтобы заодно проверить, нет ли за мной слежки. Как там говорили в мое время? Если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят. Вот-вот… Сомневаюсь я, что Москвин оставил меня в покое, хоть и притих как-то поганец в последнее время. Никак задумал очередную пакость. И полученные в Особой Службе навыки мне все равно нужно постоянно оттачивать, а то ведь недолго их и растерять.
Офис – как я уже привык называть про себя нашу контору – встречает меня вполне рабочей обстановкой. Ася Федоровна что-то бойко выстукивает на пишущей машинке, из кабинета навстречу выходит Георгий Иванович, на ходу поправляя воротник болоньевого плаща.
– О, Алексей! – протягивает мне руку. – Прости, даже поговорить толком некогда, все пока на бегу. Сам понимаешь, идет формирование Службы, выбиваю фонды и штаты. Забери свою зарплату у Аси Федоровны, и я на столе в твоем кабинете интересную брошюрку оставил. Посмотри на досуге. Ничего секретного в ней нет, но она для служебного пользования, так что читай здесь, в город не выноси.
– Зарплату?…
– А как ты думал? У нас такая же государственная служба, как в КГБ или в армии, и за нее тоже всем сотрудникам платят деньги. Тебе потом еще и командировочные на Японию выдадут, но это ближе к отъезду.
Растерянно киваю шефу. Ну да… зарплата – это же логично. Только почему-то я раньше об этом даже не задумывался. Провожаю взглядом Иванова и оборачиваюсь к Асе Федоровне, та с улыбкой вручает мне обычный белый конверт.
– Я должен где-то расписаться?
– Нет! – смеется она. – Мы здесь обходимся без ведомостей.
Смущенно улыбаюсь, поняв, что сморозил глупость, и отправляюсь в свой кабинет. По дороге размышляю о том, что теперь я и без литературной деятельности вполне сносно смогу содержать свою молодую семью. Стипендия плюс зарплата в Особой Службе и плюс еще в редакции журнала какой-никакой оклад. Нормальная сумма каждый месяц выходить будет. Но совсем бросить писать не получится, и дело совсем не в жадности, – именно на этом вся моя литературная карьера и известность строятся. А вот темп вполне снизить можно, чтобы жилы не рвать. Все-таки работа в журнале много времени отнимать будет, да и учебу в университете никто не отменял. А еще секретные дела… Короче, взвалил я на себя до хрена. Зато жизнь моя стала интересной, прямо бьет ключом. Ага… правда, иногда по мозгам попадает.
Переступив порог кабинета, засовываю нос в конверт – любопытно же, сколько Родина своим «шпиенам» платит! Там лежат десять фиолетовых двадцатипятирублевых купюр. Что ж, вполне себе достойная зарплата по нынешним временам, учитывая, что я на этой работе пока особенно не перетрудился – кроме учебы, пока ничего не доверяют. Кладу в этот же конверт деньги, оставшиеся от покупки дачи, и убираю его в сейф. Немного их там и осталось, меньше пятисот рублей, так что пусть тоже здесь полежат. Заодно кладу и документы на дачу. Теперь я все самое важное храню именно здесь, в личном сейфе: ордена, трофейный пистолет, оставшийся у меня после ликвидации переворота, хрущевскую индульгенцию и отпечатанные на машинке экземпляры рукописей, – сценарий «Города» и все три пьесы.
Потом беру в руки в руки брошюру со стола. «Руководство для выезжающих за рубеж». Сверху приколота записка от руки: «Ознакомься и никогда так не делай!» С удивлением узнаю в ней почерк шефа. Очень интересно… Вглядываюсь в черно-белые фотографии брошюры и вчитываюсь в текст. А через минуту уже ржу, как конь.
Сначала подумал, что шутка, но нет! Все на полном серьезе. Просто шедевральное «Руководство»! Даже сложно представить, на какого идиота оно рассчитано. Если наша страна действительно выпускает за рубеж таких персонажей, то контору Мезенцева нужно прикрывать. Или как минимум реорганизовывать.
Я не говорю про странные представления составителей сего «Руководства» о столовом этикете и о сервировке стола и даже не буду стебаться над словами «кушать» и «кофе» в среднем роде. В конце концов, это просто пробелы в воспитании и образовании самих составителей, хотя могли бы найти кого-то более знающего для такого дела. Мог бы посмеяться над ценными советами не заправлять свитер в брюки, а клапаны карманов пиджака вовнутрь, – наверное, и такие чудаки еще бывают. Но вот как прикажете относиться к сомнительным рекомендациям носить за границей шапки-пирожки и тяжелые пальто с каракулевыми воротниками в стиле Политбюро? Это для того, чтобы всех наших граждан за версту было видно? Но добил меня мудрый совет ходить по улицам за рубежом «не торопясь и несколько вразвалку». Да, вот именно так в Токио я ходить и буду, только потренируюсь заранее!
Достаю ручку и приписываю на записке от шефа: «Ни за что!» В этот момент в кабинет заходит моя учительница английского – Ирина Карловна.
– Здравствуйте, Алексей! Что вас так развесе лило?
– Да вот, изучаю перед Японией, – посмеиваясь, протягиваю ей «Руководство».
Герцогиня перелистывает брошюру, морщится.
– Зря смеетесь, Алексей. Сотрудники ведь бывают разные. И малообразованные тоже встречаются.
– Но не до такой же степени?!
– До такой. – Она возвращает мне документ, усаживается напротив меня. – Вы вот лучше расскажите мне, где мальчик из областного детдома набрался столичных манер?
Упс… Какой вопрос-то неприятный… И опасный. Если уж Ирина Карловна, не знавшая настоящего Русина, заметила такое несоответствие в моем поведении, то что тогда говорить о моих друзьях и сокурсниках? А Мезенцев? К счастью, мою растерянность и заминку с ответом Ирина Карловна расценила по-своему:
– Вот видите. Кто-то, как вы, сразу впитывает столичные привычки, а кто-то годами живет в большом городе, но остается здесь чужим.
– Ну… не такой уж я и знаток светских манер и столового этикета, – пытаюсь я скромно принизить свой уровень воспитания.
– Дело не в этих знаниях.
– А в чем тогда?
– В той уверенности, с которой вы держитесь в общении с людьми, – задумчиво смотрит на меня Ирина Карловна. – И очень правильной речи. Если бы меня, например, спросили, откуда вы родом, я бы уверенно сказала: из Москвы. Заметьте – не из Ленинграда, не из другого крупного города. Вы ведете себя так, словно родились и всю жизнь прожили в центре. Где-нибудь на Чистых прудах или… на Арбате.
Внутри у меня все холодеет. Считал себя самым умным, дурак старый?! Не захотел расставаться с прежними привычками и ущемлять себя ни в чем? А ничего, что ты весь теперь на виду? Сегодня твои столичные замашки заинтересовали Ирину Карловну, а завтра кого заставят задуматься?
– Спасибо за комплимент! – вымученно улыбаюсь я, заполошно соображая, как же теперь мне выкрутиться. – А секрет мой прост. Знаете, есть такая порода людей, которая очень быстро приноравливается к любой среде, в которую она попадает. Наверное, я из их числа.
– Возможно… – продолжает пристально разглядывать меня Герцогиня. – Вы действительно, Алексей, схватываете все на лету. Есть у вас эдакая живость ума. А что у вас в университете?
– Я отличник. – И скромно так глаза вниз, чтобы умная тетка не заметила в них победного блеска.
– Тогда это действительно все объясняет, – делает наконец Ирина Карловна нужный мне вывод. – И, кстати, об этикете. Раз у нас зашла об этом речь, сейчас мы им и займемся. Поговорим о том, как на английском называются предметы сервировки стола.
Я тихо выдыхаю. Да уж, Ирина Карловна, давайте лучше займемся столовым этикетом!
* * *
– …Рус, а ты куда делся-то? – встречает меня Лева на пороге редакции. – Машина стоит на стоянке, а тебя нет.
Что за день такой, каждый норовит меня ткнуть носом в мои промахи! Разведчик хренов… Вот по машине меня и вычислят. Спешу выкрутиться:
– Есть захотел, бегал на Пятницкую в пельменную пообедать.
Почти не вру. Кроме пельменей все остальное – чистая правда. Ирина Карловна решила перевести наше занятие в практическую плоскость, и мы действительно с ней пообедали, изучая «застольную» лексику и столовый этикет на деле.
– А чего в столовку местную не пошел? Отец говорит, что здесь прилично кормят.
– Не знаю, не сообразил, наверное, и пельменей что-то захотелось.
Мои объяснения Леву устраивают, тема закрыта. Но где и как парковать машину – повод задуматься.
– А я тебе человека привез!
– Какого еще человека?
– Режиссер из Кирова объявился, хочет поговорить насчет наших пьес. Но мы с Димоном не стали с ним без тебя ничего обсуждать, привезли его сюда.
– Ну, пойдем поговорим. Посмотрим, что там за режиссер…
В одном из кабинетов редакции нас ждет франтоватый дядька средних лет – худощавый, с длинным вытянутым лицом и черными набриолиненными волосами. В немного старомодном костюме-тройке и шейном платке вместо галстука. Пижон из старомодных. Здороваемся, представляемся друг другу. Сергей Евсеевич Ларинский сразу берет быка за рога:
– Алексей, мы прочитали все три ваши пьесы. Надо признать, что они очень неплохи для студентов. И мы даже готовы взять их в свой репертуар. Но есть ряд серьезных замечаний. Пьесы нуждаются в доработке.
Так вот в чем дело. Пьесы Шатрова тебе плохи оказались? Ну-ну…
– А можно поконкретнее? Что именно вас не устраивает?
Ларинский с готовностью достает из портфеля все три экземпляра. Они уже немного потрепаны, видно, что с ними усердно поработали. Начинаю их просматривать. Печатные страницы густо испещрены пометками, сделанными красным карандашом. Но даже с первого взгляда понятно, что все эти придирки выеденного яйца не стоят – переставили сцены местами, что-то вычеркнули, что-то вставили. Все ясно, товарищ просто решил поучаствовать в процессе и разделить всю славу с тремя студентами. Ага… а заодно и их гонорар. Нашел, блин, олухов!.. А это, между прочим, несколько тысяч рублей.
Добросовестно пролистываю все три рукописи, не проронив при этом ни слова. Упорно держу мхатовскую паузу. И Ларинского это начинает напрягать. Он не понимает моей реакции. Видимо, посмотрев на Леву и Димона, решил, что ему не составит большого труда уломать нас на поправки. Мы же в его представлении должны прыгать от радости, как же – наши пьесы в театре ставить собираются! Наконец, досмотрев, закрываю последнюю страницу и возвращаю рукописи режиссеру.
– Нет.
– Что… нет? – растерянно спрашивает Ларинский.
– На все говорю: «нет». Никаких переделок не будет. Или вы ставите пьесы в том виде, в каком они есть, или мы прощаемся.
– Но вы же ничего не смыслите в театральном деле!
– А это неважно. Наши произведения прочитала Екатерина Алексеевна. Все три пьесы похвалила и одобрила лично. И все три переданы ею в Отдел драматургии Министерства культуры. Через пару дней мы получим окончательное одобрение, и они пойдут в работу по всей стране. Так что вся ваша корректура, увы, была проделана напрасно – после Главлита там никому ничего менять не разрешат.
Ларинский глотает ртом воздух, не находя слов для возражений, Лева благоразумно помалкивает. Вот так. Одним махом я сейчас разбил чьи-то хрустальные мечты дописать свою фамилию рядом с нашими.
– Сергей Евсеевич, у вас есть редкая возможность поставить спектакль первым в стране. Вырваться вперед, пока остальные будут думать. Но решать только вам. На какие-то мелкие поправки в процессе постановки вы, конечно, как режиссер имеете право. Но ключевое слово здесь – мелкие. Вы ведь знаете, что есть такое понятие – авторский надзор? Вот мы и будем строго следить, чтобы изменения в наши тексты вносились минимальные. А сейчас простите, нам нужно подготовиться к заседанию литературного клуба.
Вежливо прощаюсь с растерянным режиссером и прошу Леву проводить его на выход. Все равно говорить нам больше не о чем. Друг возвращается через несколько минут слегка недовольным:
– Рус, зачем ты с ним так сурово? Человек же хотел как лучше!
– Нет, Лева. Человек хотел заработать на нас. А нахлебников нам не надо.
– И что теперь?
Я пожимаю плечами:
– Помчится к себе в Киров, чтобы первым успеть с постановкой и премьерой.
* * *
Время встречи с метеоритами приближается, народ начинает потихоньку подъезжать. Первыми появляются Юлька с Димоном и Вика. Моя красавица выглядит немного смущенной.
– Рус, наши ребята с потока передают тебе поздравления. – Димон хлопает меня по плечу. – Ты у нас теперь герой!
– В смысле?…
– А ты разве не в курсе? Ну да… ты же вчера рано уехал! Короче, весь университет гудит – народ обсуждает, как ты Краськову на партсобрании на место поставил.
– Пятикурсники, что ли, проболтались?
– Наверное. Теперь только и разговоров, что про разврат среди комсомольцев 20-х и твое желание жениться на Вике. К ней в медпункт целая делегация парней сегодня завалила.
– Зачем? – недоуменно смотрю на свою не весту.
– Как зачем? Пристыдить меня, чтобы я быстрее соглашалась! – смеется Вика. – Пришлось признаваться, что я уже…
– Короче: парни велели передать, что ты молоток! – улыбается Димон.
– А девчонки?
– У девчонок траур.
– Я снова ничего не понимаю!
– А что здесь непонятного? Все невесте завидуют, – ехидничает Юлька. А потом тихо добавляет только для меня: – Это еще до нашей деревни не дошло, что Викино колечко с бриллиантом и из белого золота. Думают, что это серебряная безделушка. Кстати, – уже шепчет Прынцесса, – Москвин звонил. Приглашает встретиться.
Вот черт! А КГБ-то продолжает меня пасти. Как же достали их игры! Ведь Иванов обещал поговорить с Мезенцевым.
– Потяни время. Скажи, что болеешь. Я вернусь из Японии – разберусь.
– Ладно. Но будешь должен, Русин!
Нет, ну не зараза ли?! Она меня еще и должником сделала.
Бедная Вика… В общежитии ей сейчас лучше пореже появляться. Попрошу ее пожить на Таганке. Ох, скорей бы уже получить ключи от квартиры и свалить на площадь Восстания.
Юлька с Димоном дежурят внизу на посту охраны и отмечают в поданном заранее списке гостей фамилии всех прибывших. Набирая группы по несколько человек, Кузнец сопровождает ребят в актовый зал – таково требование охраны из «девятки». И ничего здесь не попишешь, ведь прибудут космонавты!
Наконец появляются наши главные гости – светящаяся от гордости Юлька приводит в актовый зал Гагарина и Леонова. Метеориты в первый момент застывают, не веря своим глазам, потом окружают героев и засыпают их радостными приветствиями и вопросами. Юлька со смехом рассказывает, что вредного дядьку на вахте чуть кондрашка не хватил, когда она ехидно спросила его, нужно ли товарищам космонавтам тоже предъявлять документы или же он поверит им на слово.
И Гагарин, и Леонов приехали в штатском, но не узнать Первого космонавта невозможно, особенно когда он улыбается своей неповторимой улыбкой. Нет у нас в стране человека, который не узнал бы Юру. Плохо другое – сейчас вахтер доложит начальству о приезде космонавтов, а потом растрезвонит по всему Радиокомитету, и сюда, в актовый зал, начнется настоящее паломничество. Отвожу в сторону одного из охранников из «девятки», объясняю. Тот понимающе улыбается:
– Не волнуйся, все будет пучком.
Я вижу как в зал заходит Марк Наумович. Рядом с ним идет невысокий круглолицый мужчина в добротном импортном костюме.
– Вот, знакомьтесь. Это Алексей. – Коган-старший кивает на меня. Затем обращается ко мне: – Мой друг, Николай Николаевич Носов.
Ух ты! Это же сам автор «Незнайки»! А еще лауреат Сталинской премии, знаменитый писатель.
– Напросился с Марком, – смеется Носов. Мы крепко жмем друг другу руки. – Федин так тебя живописал, да и по Союзу писателей ходят слухи о новом литературном клубе.
А ведь Носов прямо сейчас публикует поглавно своего «Незнайку на Луне» в журнале «Семья и школа».
В голове иронично начинает звучать СЛОВО, само собой всплывает:
«– …А кто такие эти полицейские? – спросила Селедочка.
– Бандиты! – с раздражением сказал Колосок. – Честное слово, бандиты! По-настоящему обязанность полицейских, – защищать население от грабителей, в действительности же они защищают лишь богачей. А богачи-то и есть самые настоящие грабители. Только грабят они нас, прикрываясь законами, которые сами придумывают. А какая, скажите, разница, по закону меня ограбят или не по закону? Да мне все равно!..»
М-да… Пройдет еще двадцать семь лет, и все будет как в пророчестве Носова. Союз развалится, богачи, прикрывающиеся законами, будут грабить народ. Или теперь не будут? В стране новое Политбюро, создана Особая Служба. Свежие лица в руководстве страны должны переложить штурвал корабля под названием СССР на другой курс.
СЛОВО в голове тревожно зазвучало. Нет, не должны? Я еще не все сделал для спасения страны? Черт, как же сложно общаться с высшими силами в таком урезанном режиме!
– …так что? – Коган заглядывает мне в лицо.
– А? – Я, очнувшись, оглядываю зал, Носова.
– Говорю, ты не против Николая в жюри?
– Конечно, нет! – с жаром отвечаю я. – Товарищ Носов, пойдемте на сцену!
Удостоверившись, что все в сборе, на дверях зала вывешиваем объявление: «Просьба не беспокоить, идет собрание», закрываемся на ключ и начинаем заседание клуба. Председательствует Лева. Он оглашает повестку дня, представляет членов жюри. Кроме космонавтов и Носова в него входит Марк Наумович. Да, еще и я. В зале оживление – многие уже слышали о новом студенческом журнале и вот теперь вживую видят его главного редактора. А заодно и всю редколлегию в полном составе. Коган-старший берет слово, толкает небольшую речь о тех возможностях, которые теперь открываются перед будущими журналистами и членами литературного клуба «Метеорит» в частности. Конкурс фантастического рассказа – только первая ласточка, «Студенческий мир» и дальше будет сотрудничать с нашим клубом и печатать у себя самые удачные работы студентов журфака. К тому же, независимо от разных конкурсов, все желающие могут приносить в редакцию свои статьи. Если редколлегия сочтет их подходящими для журнала, они будут обязательно напечатаны.
Лева отчитывается по акции клуба с пьесами. Рассказывает о том, что Минкульт их одобрил, уже приходят положительные отзывы из городов, в нескольких театрах начаты репетиции. Носов с любопытством на меня смотрит, одобрительно подмигивает.
А Лева тем временем продолжает вещать:
– Наша общая работа принесла хорошие плоды. Опыт с массовой рассылкой пьес по театрам страны стоит признать прогрессивным и заслуживающим внимания. Если еще кто-то из членов клуба создаст достойные пьесы, этот опыт явно стоит повторить. Предлагаем членам клуба задуматься над этим и начать более активно писать.
Потом переходим уже к самому конкурсу, и начинаются слушания. Семь рассказов-финалистов читают сами авторы. Затем идет обсуждение. Что приятно – космонавты принимают в этом самое живое участие, особенно Алексей Леонов. Несколько дельных советов дает Носов.
Потом проводим общее голосование клуба. Результат оказывается немного неожиданным – победителей, набравших абсолютно одинаковое количество голосов, двое. Теперь точку должно поставить жюри. Мы коротко совещаемся, Марк Наумович предлагает соломоново решение – признать победителями обоих авторов и напечатать сразу два рассказа. Решение несколько спорное, но зато все довольны. Главное – народ полон оптимизма и рвется теперь писать статьи, рецензии и рассказы. Может, это и правильно – начать не с пьес и романов, а с более мелких форм.
Смотрю на часы – пора идти встречать следующих гостей. Метеориты, пользуясь небольшим перерывом, снова окружили космонавтов и Николая Николаевича, засыпая их вопросами. Димон только и успевает всех фотографировать. И хотя сегодняшнее заседание клуба на этом можно считать закрытым, никто из ребят не спешит уходить. Все с большим нетерпением ждут, что же будет дальше. Потому что Лева уже настраивает кинопроектор. Небольшой экран на сцене зала оказался для нас как нельзя более кстати.
Вскоре я привожу в этот зал отца и еще двух знакомых сотрудников зиловского КБ, которые работали над нашей доской для серфа. Вторая часть нашего вечера к литературе не имеет никакого отношения – это скорее киноотчет о наших приключениях на побережье Черного моря. Пока я знакомлю растерянных зиловцев с космонавтами, Димон притаскивает из кабинета нашу «виновницу торжества» – доску для серфинга, выставляет ее на всеобщее обозрение. А Лева предлагает всем посмотреть смонтированный им двадцатиминутный фильм, снятый в Оленевке и Коктебеле. Я его еще тоже не видел, так что гляжу на экран с таким же интересом, как и остальные. На экране разворачивается история нашей южной жизни. Я снова вижу наш лагерь, загорелые лица друзей и бесконечные попытки овладеть доской. Тренировки на Оленевском лимане, а потом и на морской воде. Вот и наш Ванька в обнимку с катраном. За двадцать минут на экране проносятся события почти трех недель, и в груди что-то щемящее сжимается, глядя на то, какими счастливыми и беззаботными мы были в это лето. Вот за что надо бороться! За мирную советскую жизнь, за будущее загорелых детей, за счастье и любовь!
И если на первых кадрах мы беспомощно суетимся вокруг доски, то в конце фильма вся наша компания уже вполне уверенно держится на плаву. На последних кадрах, снятых в бухте Тихой, к нам еще и Евтушенко присоединяется.
– А Женька-то откуда там взялся? – изумляется Гагарин.
– Случайно в Коктебеле встретились…
Стоит фильму закончиться, как на нас обрушивается град вопросов. Ладно космонавты и метеориты, но даже сами зиловцы не ожидали, что на доске, изготовленной их руками, можно так эффектно рассекать по волнам. Да, Крым – не Гавайи и даже не Австралия. Но серфинг на черноморском побережье определенно имеет право на жизнь. И может войти на общих основаниях в Федерацию водных видов спорта. Пусть не каждый сможет купить и провезти на юг такую большую доску через полстраны на поезде. Но для автовладельцев этот подвиг вполне по силам. Что мы и доказали своим личным примером.
Димон фотографирует зиловцев с космонавтами на фоне нашей доски. Потом Алексей с Юрой берут с нас обещание, что летом мы дадим им пару открытых уроков по серфингу. Идея так их захватила, что Гагарин тут же договаривается с зиловцами, чтобы те изготовили несколько досок для Федерации водного спорта. И мы еще от одной доски не отказались бы. Так что уже смело можно вести речь о небольшой экспериментальной партии. А там, глядишь, еще кто-нибудь подтянется.
Только народ успокоился после бурного обсуждения нашей доски, как я огорошил всех новой идеей – на нее можно поставить парус, и тогда у нас будет новый вид спорта – виндсерфинг. Зиловцы скептически смотрят на доску, но я их успокаиваю, что уже примерно представляю, как парус должен крепиться, чтобы он был максимально удобным и подвижным. Но! Этим изобретением мы займемся не раньше весны. А сейчас, в преддверии зимы, более актуальна другая идея – снежная доска. Ведь из-за климатических условий в нашей стране сноуборд может оказаться гораздо популярнее доски для серфинга. Про себя же думаю, что в этом деле мы должны обязательно опередить штатовцев, которые изобретут сноуборд только в следующем году. Да и в один из зимних номеров журнала фотографии со сноубордом ложатся просто идеально!
Тут же разворачивается новая дискуссия. Все толпятся возле стола на сцене, активно жестикулируют, требуют от меня подробностей.
Объясняю примерные параметры и внешний вид снежной доски. Сразу становится понятно, что из-за сравнительно небольшого размера и веса сноуборд, как и лыжи, можно будет возить с собой в городском транспорте или на электричке. А уж недостатка снега у нас в стране нет, им зимой весь Союз засыпан. В Приэльбрусье, на Чегете уже построена первая в СССР канатно-кресельная дорога. А ведь еще есть Домбай, Хибины…
Метеориты меня горячо поддерживают, похоже, снежная доска станет более массовым увлечением молодежи, чем серф. Космонавты берут обещание провести испытание сноуборда вместе. Такое ощущение, что Гагарин прямо сейчас готов ехать в горы.
Меня уверяют, что недалеко от Звездного есть подходящее место, где они катаются на лыжах. А потом всем вместе можно и на Урал съездить. Я же себе ставлю галочку, что по первому снегу нужно будет обязательно сгонять в Яхрому – для горных лыж и сноубордов лучшего места в Подмосковье все равно нет.
Пока все горячо обсуждают идею сноуборда, отец отзывает меня в сторону:
– Алексей, меня рабочие просили с тобой поговорить насчет Эдика Стрельцова. Ну нельзя же такого сильного футболиста в заводской команде держать – это несправедливо! Спасибо ему, конечно, что ЗИЛ стал чемпионом среди заводских команд, но ведь он свое наказание уже получил. Можно его теперь вернуть в «Торпедо»? Ты все же такие связи имеешь…
Да… футболисту надо помочь. В прошлой моей жизни его ведь Брежнев вернул в строй, когда ему передали письмо с несколькими тысячами подписей от обычных людей до депутатов Верховного Совета СССР и Героев Социалистического Труда. А теперь кто за него похлопочет? Надо помочь.
– Знаете что? А напишите коллективное письмо на имя Хрущева и соберите подписи всего коллектива. И еще неплохо бы партком ЗИЛа к этому подключить. А я обещаю его у Гагарина подписать и передать письмо Никите Сергеевичу. Только сделать это нужно быстро. Мне в конце месяца в Японию улетать, и если вы не успеете, тогда все отложится еще на месяц. Недели вам хватит?
– Вполне!
Я усаживаюсь один в президиум, смотрю, как ребята общаются с космонавтами. Вика тревожно смотрит на меня, я мотаю головой – все, мол, нормально.
– Чего грустный такой? – рядом присаживается Носов, закуривает сигарету. Официальная часть закончена, на столах пепельницы – уже можно курить.
– Да вот, я тоже придумал сюжет интересной фантастической повести, а писать времени нет. Жаль, если пропадет.
– Что за повесть? – любопытствует Николай Николаевич.
– Про экспедицию на Марс.
– Ну, это заезжено, – пожимает плечами Носов. – Читал «Страну багровых туч» Стругацких? Мощные фантасты. И написали хорошо. Там как раз экспедиция на Венеру.
– Читал, – киваю я. – Но у меня другой сюжет. Происходит пыльная буря, члены экипажа думают, что главный герой погиб, оставив все оборудование, экстренно улетают. А он жив!
– Хм… Эдакий Робинзон Крузо в космосе? Сильно. И что же дальше?
– Ну наш герой не промах, откапывается, находит жилой модуль, сажает семена картошки в парниках. Ждет спасателей с Земли. Но для этого им сначала надо послать сигнал.
– А кислород? Дышать-то как?
– Экспедиция оставила запасы, да и у него есть гидролизная установка.
– Для гидролиза вода нужна. – Носов все больше задумывается.
– В кратерах есть лед. – Я закидываю новый крючок писателю: – Николай Николаевич! Может, возьметесь?
– Как можно?! Это же твой сюжет!
– Сейчас совсем некогда. – Я немного театрально вешаю голову. – Жаль, если сюжет пропадет.
– Ну, можно в соавторстве, – осторожно замечает Носов. – «Незнайку» я уже почти закончил, время есть. Идея и правда очень сильная!
– Вот и отлично! – Я радостно жму руку писателю. – Это же такая ударная история! На Западе издадут, фильм снимем…
Американцы через четыре года на Луну собираются – им история про «потеряшку» на Марсе ой как зайдет.
– Давай для начала обменяемся телефонами, режиссер, – смеется Носов.
13 сентября 1964 года, воскресенье, 13.40
Троице-Лыково, дача М.А. Суслова.
– Кто, говоришь, принес тебе эти фотографии? – Михаил Андреевич нацепил очки и еще раз посмотрел на карточки. На них молодой парень в камуфляже и солнечных очках сидел на фоне Ленинских гор на броне БТРа, положив автомат Калашникова на одно плечо.
– Лейтенант Москвин. – Денис Филиппович расстегнул плащ, стянул его и повесил через руку. Осеннее солнце дало еще один шанс «бабьему лету», и в саду возле дачи становилось жарко. – Из второго главка.
– А почему он принес эти фотографии тебе, а не своему непосредственному начальнику? – Суслов подровнял фотокарточки, убрал в карман пиджака.
– Полковник Измайлов очень осторожен, да еще и втык от Мезенцева недавно получил, – пожал плечами Бобоков. – А Москвин амбициозен, хочет занять должность начальника.
– Займет! – покивал Суслов. – Эти фотографии я покажу некоторым колеблющимся членам Политбюро… На заднем фоне ведь дача Брежнева?
– Да.
– И этот Русин арестовывал там Леонида?
– Вместе с порученцем Мезенцева Литвиновым. Они еще и Шелепина брали в ЦК.
– Да… Железного Шурика жалко, он был мозгами Брежнева… Как, кстати, Москвин достал фотографии?
– У него есть агент в окружении Русина, тот нашел их в общежитии у друга этого писаки.
– Да… Русин, Русин… Выскочил как черт из табакерки. Видел я его на банкете один раз. – Суслов в раздражении пнул шишку с дорожки сада. – Ничего особенного. Молодой, наглый. Представляешь, с ходу предложил править гимн страны!
– Леонид Ильич повелся, – осторожно заметил Бобоков. – Этот Русин – не одиночка. За ним кто-то стоит. И это не Хрущев.
– Хрущу конец, – убежденно произнес Михаил Андреевич. – Какие-то его личные боевики арестовывают членов Политбюро…
– Я могу запустить фотографии в бульварной прессе на Западе. Устроим международный скандал!
Суслов задумался. Снял очки, начал протирать их бархатной тряпочкой.
– Как крайний вариант. Но пока подождем. Установите за Русиным слежку, хорошо бы еще прослушку организовать. Сможете?
– Попробуем. – Бобоков тяжело вздохнул. – Все это может плохо закончиться.
– Мы все рискуем, Денис Филиппович. Напомнить, что случилось с Захаровым?