Глава 11
Есть нечто выше бытия —оно смягчает будни бытаи дарит радость забытья,отъемля мысли от корыта.
С улицы Воровского мчусь на Ленинский проспект, время уже поджимает. По дороге внимательно посматриваю в зеркало заднего вида. Не то чтобы я остерегаюсь хвоста, просто самому интересно – приглядывают ли за мной? Степан Денисович, скорее всего, уже в курсе моего интереса к вдове Андреева, Литвинов по службе обязан доложить. Да и не просил я его держать это в тайне. А зачем? Ну, готовлю статью про покойного философа-эзотерика для журнала, и что? Андреева еще в 1957‑м реабилитировали. Может, я хочу о пагубном влиянии лженауки на умы молодежи написать. Официальный атеизм и материализм со смертью Хрущева в СССР отменять никто и не думает – пропаганда продолжает прессовать любителей потустороннего. А вот не отвлекайся от строительства светлого будущего на всякие глупости – пустое это и даже вредное!
Но судя по всему, хвоста нет, никто мной сегодня не интересуется. Пролетел весь Ленинский, обнаружил, что нужный мне дом стоит вдоль проспекта. Так что во двор я заезжать не стал, а свою «Волгу» припарковал прямо на проезжей части напротив магазина. На улице темнеет, на часах начало шестого. Надеюсь, Андреева в такое время уже дома. Проходя мимо ярко освещенного киоска «Союзпечати», не сдержал любопытства и поинтересовался у киоскера:
– Извините, а «Студенческого мира» в продаже нет?
– Ох уж мне этот «Мир»! – ворчит пожилой мужчина. – Вчера привезли пачку, так журнал за пять минут раскупили, устроили здесь давку. А сегодня с раннего утра замучили меня вопросами: когда еще привезут?
– Что, такой интересный журнал? – улыбаюсь я довольно.
– Да я и почитать-то толком не успел, расхватали все! А журнал совсем новый, только первый номер вышел.
– А чего тогда такой ажиотаж?
– Так там шикарная обложка – и вся молодежь как с ума посходила. Здесь же у нас недалеко общежитие институтское и школа рядом, – охотно поясняет киоскер.
Вот! А я говорил Когану-старшему, что обложка – это беспроигрышный вариант. Ведь главное для нового журнала что? Чтобы его для начала купили. А потом, когда люди начнут журнал читать, их уже и самих за уши от него не оттянешь.
– И когда теперь новый завоз ждать?
– Сказали, только в следующем месяце. Этот номер уже распродан, на складе его не осталось. Страна-то у нас огромная, а тираж у журнала пока небольшой. Молодежь на меня ругается, а я что поделаю? Пишите, говорю, жалобы Аджубею.
– А Аджубей-то при чем?
– Так журнал-то в типографии его «Известий» печатают, вот пусть он вам тираж и увеличивает.
Посмеиваясь про себя, прощаюсь с ворчливым киоскером. Да, 200 000 экземпляров – тираж небольшой даже для города с 6‑миллионным населением, а часть его наверняка еще и в регионы ушла. Это же капля в море для такой огромной страны. И пусть наш журнал никто пока особо не знает, но это же только пока. Пара месяцев уйдет на раскрутку, а с Нового года мы глядишь – и тираж увеличим, и в лидеры выбьемся.
…Дверь в квартире Андреевых мне открыла немолодая женщина лет пятидесяти, с чахоточным румянцем и горящими глазами. Волосы на голове напоминали «взрыв на макаронной фабрике».
– Вы на сеанс?! От Петра Федоровича? – Хозяйка не дала мне даже рта раскрыть, затащила за рукав внутрь. – Очень вовремя, сейчас уже начинаем.
Я прошел за ней через заставленный какими-то вещами коридор коммуналки в небольшую полутемную комнату. Люстра на потолке была завешена черной тканью, окно тоже задрапировано плотными шторами. Посредине комнаты круглый стол с четырьмя венскими стульями. На одном из них сидела сухощавая старуха в черном платке, повязанном на голове в виде чалмы.
– Милости просим! – бросился пожимать мне руку лысый толстяк в засаленном костюме. – Ксаверий Антонович! Ученик медиума. Да, да, имя у меня необычное, батюшка в святках вычитал.
– А вы? – повернулся я к женщине с «макаронной» прической. – Мадам Андреева? Я не ошибся?
– Ах, какой галантный юноша! – Вдова подала мне для поцелуя руку. – Как замечательно, что в этой варварской стране еще сохранились настоящие рыцари. Елена Никаноровна, смотрите, какое в наших рядах пополнение.
– Молодая кровь! – радостно вставил толстяк.
– Шарман, Аллочка! – раздался каркающий голос старухи. – Ах, какого духа мы сейчас вызовем! Может, даже последнего императора удастся услышать!
– Нет, лучше давайте все-таки на убиенном Павле Первом остановимся, – поморщилась хозяйка.
Я всмотрелся в лицо Андреевой. Да, судьба и время ее не пощадили. В 1947‑м арестована вместе с мужем по обвинению в антисоветской агитации и организации покушения на Сталина. Долго сидела в тюрьме, потом моталась по ссылкам и билась за освобождение мужа. А ведь она не такая уж и старая. Полтинника даже нет.
– Чего же мы ждем? – вновь влез Ксаверий Антонович. – Давайте уже начинать, молодой человек!
– Да, собственно, я хотел переговорить насчет рукописи Даниила Леонидовича. – Я снял пальто, бросил его на ворох верхней одежды, что лежал на старинном диване. Вешалка, видимо, эзотерикам не положена.
– «Роза Мира»? – Андреева внимательно на меня посмотрела. – Даниил завещал опубликовать труд своей жизни на Западе, о чем нам с вами говорить?
– Разве оценят большевики подобное мистическое прозрение? – прокаркала мрачная старуха. – Они могут только разрушать церкви да талдычить цитаты из своего Маркса. А вы знаете, юноша, что этот Маркс был страшным русофобом? «Существование такой державы, как Россия, уже дает основание всем другим странам сохранять свои армии» – вот что ваш Маркс говорил про нас!
При чем тут основоположник и почему он именно «мой» – до меня так не дошло. Я лишь неопределенно пожал плечами.
– Елена Никаноровна, – набросилась на старуху вдова Андреева, – неужто нужно обязательно вести эти политические споры именно здесь и именно сейчас?!
– Дамы! – молитвенно сжал руки Ксаверий Антонович. – Давайте уже начинать! Сумерки – пограничное время, сосредоточение всех потусторонних сил. Упустим же благоприятный момент!
– Я лучше посижу посмотрю, – отперся я, усаживаясь на диван рядом с кучей одежды, – если вы не против.
– И правильно! – кивнула старуха. – Вы, юноша, – неофит. В высшие сферы вам еще рановато заглядывать…
– Елена Никаноровна! – Толстяк плюхнулся рядом на стул. – Либо начинаем, либо расходимся. Неужели вы не понимаете, как мы все рискуем?! За всеми нами следит КГБ!
Старуха в ответ поджала свои тонкие губы и резким движением руки сдернула со стола темную ткань. Под ней оказалась потемневшая от времени доска для спиритических сеансов, или Уиджа, как ее еще раньше называли. И доска эта явно была старинной, дореволюционной – в алфавите, нанесенном на нее, букв было больше тридцати двух, а слово «нет» – с твердым знаком на конце. Сверху на доске лежала треугольная деревянная плашка – указатель, в центр которой была вставлена круглая линза.
– Господа! – Андреева извиняюще посмотрела на меня. – Что о нас подумает… кстати, мы даже не соизволили поинтересоваться именем юноши.
– Алексей, – коротко представился я. – Мешать вам не буду, лишь посмотрю.
Если коротко, то смотреть было не на что. Цирк в исполнении старухи продолжался около получаса. Сперва тишина, потом тихое, мерное постукивание. Услыхав его, вдова и толстяк испуганно застыли. Опять тишина. Потом неясный голос, похожий на старушечий…
– Ду-ух? Ты здесь?
Тук-тук.
– Ду-ух, кто ты?
– Им!
Тук… Тук, тук…
– Им-пе-ра! О‑о! Господа…
– Император Николай!
Неужели Андреева и толстяк не понимают, что старуха просто дурит их? Елена Никаноровна закатила глаза и утробным голосом медиума, вошедшего в транс, вещала от имени последнего русского императора. Тот просил их найти его могилу и похоронить по-христиански. Законное желание, кстати.
– Дух императора, – прерывисто и взволнованно спрашивал Ксаверий Антонович, – скажи, стоит ли мне переходить из НИИ‑2 в Главхим? Или нет?
Я чуть не выругался матом вслух. Все с ними ясно… Зря я только потратил свое время. И рукопись Андреева мне не увидеть, и на мои вопросы здесь некому ответить. Шарлатаны. Я тихонько поднялся, взял свое пальто и вышел в коридор. Моего ухода никто даже не заметил. Из приоткрытой двери соседней комнаты выглянул вихрастый, конопатый паренек в школьной форме. Залихватски подмигнул мне.
– Заходи!
Я, поколебавшись, вошел. Комната очень напоминала соседнюю – круглый стол, диван, несколько стульев. По стенам на вешалках висели вещи. Бедно.
– Кто ты? – Я присмотрелся к пареньку. Лет четырнадцать, простое русское лицо. А вот глаза… Опять как в вечность заглянул. Ага, ясно, проходили мы уже такое.
Парень достал из портфеля дневник, с интересом заглянул в него.
– Тезка твой – Алексей Ермолаев. Дверь-то прикрой.
Я вернулся к двери, поплотнее закрыл ее. Потом уселся за стол.
– Угостить, кажется, нечем, – почесал в затылке тезка, разглядывая скудную обстановку комнаты.
– Да и не надо, я так понимаю, время вам дорого. Прошлый раз…
– Сейчас немного проще, – прервал меня «тезка Ермолаев», усаживаясь рядом. – Нашли наконец проход в эту реальность. Но время терять не будем. Раздевайся до пояса.
Я снял пиджак, затем водолазку. Рука паренька слегка засветилась и легла прямо на остатки «печати Люцифера». Меня словно пронзило ударом тока в солнечное сплетение, аж в глазах потемнело! Я судорожно вздохнул, оперся рукой на стол, приходя в себя.
– Вот и все, печать снята окончательно, – сообщил посланник, стряхивая ладони. – Теперь постепенно разблокируются все твои умения.
– Тоже научусь вызывать духа Николая Второго? – закашлялся я, натягивая обратно водолазку.
– Зря смеешься. Андреев был великим провидцем. Всего один шаг до монады Логоса оставался. Жаль, что этот шаг ему сделать не дали. Жене его тоже была отведена определенная роль в истории этой реальности. – «Ермолаев» кивнул в сторону двери.
– По мне, так вокруг нее какие-то мошенники да сумасшедшие крутятся.
– Не без этого, – согласился паренек.
Когда руки посланника погасли, в комнате воцарился полумрак. За окном вовсю хлестал начавшийся дождь. Я встал, поискал на стене выключатель для люстры. Не сразу, но нашел его. Включил свет, потом, дойдя до подоконника, налил себе в стакан кипяченой воды из чайника. Жадно выпил, припав к стакану дрожащими губами. Ноги еле держали меня, и я поспешил снова сесть за стол.
– Ситуация сейчас выглядит так, – принялся объяснять «Ермолаев». – Эта реальность временно заблокирована для вмешательства высших сил. Из спасателей – здесь только вы с Викой.
– Вика тоже?! – только и смог выговорить я.
– Нет, она местная. Но теперь вы единая монада. Советую все-таки забрать у Андреевой копию рукописи – вам обоим не помешает ее почитать.
– Я не отказался бы и от вашего ликбеза.
– Если коротко, то Большой взрыв породил не одну Вселенную, – тезка посмотрел на настенные часы-ходики, вздохнул, – а бесконечное множество. Это и есть Веер Миров, который описывал Андреев. В каждом из слоев время течет не одинаково, а как бы под углом к вселенным в соседних слоях. Веер Миров раскрылся, и в каждом началась своя эволюция. В некоторых появилась разумная жизнь, которая…
– …развивалась везде по-разному, – подсказал я.
– Совершенно верно, – согласился посланник. – И в некоторых вселенных эволюция разума достигла уже такой стадии, когда ее носители сами стали, по сути, демиургами или, по-другому, – сверхтворцами.
– Логос из таких демиургов?
– И Люцифер тоже. – Посланник еще раз посмотрел на часы. – Дело в том, что слои, где зародилась разумная жизнь и соответственно со временем может появиться сверхразум, крайне редки. За них идет бесконечная борьба. Ведь вырастить своих сверхтворцов – это значит обрести дополнительную мощь, возможность подчинить себе еще несколько новых реальностей.
И здесь борьба. Везде и всегда вечная борьба. А мы в ней только пешки и средство достижения чужого могущества и величия.
– Демиурги, – продолжал тем временем ликбез «тезка», – образуют Вселенский Совет, который устанавливает правила для реальностей, да и для всего Веера. На уровне физических законов. Совет огораживает вселенные от чужого вмешательства, иногда прекращает существование бесперспективных миров…
– Это как та реальность… – замешкался, подбирая правильные слова, – откуда я родом?
– Именно так. И такое случалось неоднократно. Андреев об этом много рассуждает в своей книге, но до конца всю суть происходящего он так и не понял.
– Посланники и спасатели – это…
– …войска, – закончил мою мысль «Алексей», – которыми корректируется та или иная реальность. Сначала в слой приходит Вестник. За ним спасатели. Их души наделены особыми свойствами.
– Моя улучшенная память… – опять замялся я.
– …одно из таких сверхкачеств. Первое, но далеко не последнее. Поэтому посланник Люцифера и попытался наложить на тебя печать, блокирующую их развитие. Но сегодня я печать снял. Теперь постепенно в тебе откроются новые способности.
Мн-да… Как там у «Статус Кво»: «You are in the army now»? Призвали душу на службу и вперед, корректируй реальность по своему разумению. Но не отклоняясь от генеральной линии сверхтворца. Шаг в сторону…
– И каков же приказ по войскам?
У меня все больше стало закрадываться сомнений в том, что и посланников, и спасателей используют в каких-то возвышенных целях. Вот руку даю на отсечение – мы нужны лишь для захвата слоя и его корректировки в пользу того или иного демиурга. Я потер уставшие за день глаза. Неужели только ради этого мою душу и выдергивали после смерти в тело Русина? С другой стороны, мне ли жаловаться и жалеть о выпавшем шансе, изменить этот мир к лучшему и спасти от участи моей реальности?
– Я понимаю ваши сомнения, Денис Трофимович, – обратился ко мне по моему «прежнему» имени «тезка». – На все вопросы со временем будут даны ответы. Но высшее знание нельзя получить сразу. Его надо заслужить. С нашей стороны уже были сделаны некоторые «авансы»…
Парень внимательно на меня посмотрел. Ага, это он мне на сверхпамять намекает. Пошла торговля.
– Будут еще подарки. Но их надо отработать.
– Надеюсь в этой реальности? – Я встал, прошелся по комнате, отмечая что дрожь в ногах уже прошла. – Я тут уже, так сказать, обжился, выработал стратегию…
– Пока в этой, – успокаивающе кивнул посланник.
– Пока?!!
Свет в люстре неожиданно начал мигать и погас на несколько секунд. А когда вновь загорелся, на меня уже смотрел испуганный подросток:
– А вы кто? Как вы сюда попали?
Блин… Опять двадцать пять!
* * *
Как доехал до Пушкинской, лучше не вспоминать. Слабость в теле такая, словно я только что в себя пришел после тяжелой болезни. Хотя… я на самом деле и есть «после тяжелой болезни». Воспаление легких явно даром не прошло, а здесь еще и вмешательство высших сил в мой ослабленный организм. Нашли, блин, себе оловянного солдатика – один ставит свои адские печати, другой походя срывает их! И крутись дальше как хочешь. Но, судя по всему, сегодня я получил от Логоса более высокую степень доверия и самостоятельности. Ага… был рядовым, потом, наверное, стал прапорщиком после того, как на юге меня чуть не утопили, а теперь и до младшего офицерского чина дослужился. Получи «медаль» в грудную клетку. С повышением вас, товарищ Русин!
Припарковавшись у «Известий», перевожу дух и прикрываю на минутку глаза. После визита к вдове Андреева и общения с эмиссаром Логоса пришлось забить на все мелкие дела из сегодняшнего списка и ехать сразу к Аджубею – на большее сил уже точно не хватило бы. И с вдовой я так больше и не пообщался. А зачем? По словам посланника доступ к «божественной википедии» у меня вот-вот полностью восстановится, так что через несколько дней «Роза Мира» будет в полном моем распоряжении. Распечатаю ее на машинке и отдам Вике, пусть тоже почитает на досуге.
Алексей Иванович уже на месте, и секретарь сразу же пропускает меня к нему в кабинет, видимо, выполняя распоряжение шефа.
– О, Алексей! Проходи, присаживайся. Сейчас с документами закончу и поговорим. Может, пока чай?
– А вот не откажусь! И бутерброд к нему, если можно, – наглею я.
– Без обеда весь день? – понятливо прищуривается Аджубей. – Смотри, гастрит так быстро заработаешь, а там и до язвы недалеко. Профессиональное заболевание журналистов, кстати.
Угу. Если не брать в расчет алкоголизм. Сам-то главред отхватил инфаркт явно не после одной рюмочки белой.
Аджубей тем временем по селектору просит секретаря принести мне чай с бутербродами и снова утыкается в свои бумаги. А у меня появляется несколько лишних минут на то, чтобы собираться с мыслями и еще раз обдумать, как лучше построить разговор с шефом и преподнести ему одну интересную идею.
Наконец Алексей Иванович ставит под каким-то документом свою размашистую подпись и откладывает его в сторону. Морщится, глядя на оставшуюся стопку папок.
– Веришь, текучкой совсем некогда стало заниматься. Весь рабочий день уходит на какие-то встречи и переговоры.
– Чего ж удивляться? – философски замечаю я. – Такие перемены в верхах, конечно, люди беспокоятся.
– Беспокоятся они… – ворчит Аджубей, – за кресла свои они переживают! Ты хоть представляешь, какие сейчас сражения развернулись на уровне ЦК и Совмина?!
– Догадываюсь…
– Нет, тезка, даже и не догадываешься. В Совмине хотя бы все понятно – Косыгин получил карт-бланш и твердой рукой расставляет там сейчас своих людей, убирая тех, кто давно засиделся благодаря покровительству покойного Никиты Сергеевича. А в ЦК? Полная неразбериха! Гагарин же не привел за собой своих людей, их у него просто нет. И вроде бы смена кадров в ЦК неизбежно должна произойти, но как именно? Кто будет принимать окончательное решение? Еще и Суслова убрали, который много лет лично контролировал кадровые вопросы.
– Люди Железного Шурика бузят?
– Бывшие комсомольцы? Нет, этих-то все как раз устраивает, они свято уверены, что перед ними теперь огромные перспективы открываются. При такой резкой смене кадров можно в карьере и через ступеньку перепрыгнуть, а то сразу и через две.
На мой недоуменный взгляд Аджубей снисходительно поясняет:
– Гагарин ведь в ЦК ВЛКСМ до недавнего времени был, так что они его назначение генсеком поддержали с большим воодушевлением. «Шелепинские» не дураки, тоже понимают, что ему особо неоткуда черпать кадры, а с ними он хотя бы знаком по работе Секретариата ВЛКСМ. Так что нет, с этими товарищами пока проблем не предвидится, они просто терпеливо ждут своего часа. А вот со стариками, которые построили карьеру лишь благодаря личным связям с Хрущевым, – беда. Думаешь, кто-нибудь из них на пенсию рвется?
– Так ведь все равно придется. Другие времена, другие требования к кадрам, – пожимаю плечами я, – сейчас во власти как никогда нужны крепкие, образованные люди.
– Это ты старикам расскажи! – усмехается Аджубей. – Никита Сергеевич-то гордился тем, что сам высшего образования не имеет, и других в этом мнении поддерживал. Ну, да ладно… рассказывай, как в журнале дела?
Докладываю ему о текущей ситуации и наших планах на декабрьский номер СМ.
– Да уж, наделали вы шума со своим журналом. Недели еще не прошло, как «Союзпечать» распространять первый номер начала, а уже первые телеграммы от читателей пошли. Сходи вниз, в отдел корреспонденции. Там целый мешок уже собрался.
Прилично! Но то ли еще будет, когда журнал до регионов дойдет…
– Ругают или хвалят? – спрашиваю с замиранием сердца.
– В основном хвалят, конечно. Но есть и те, кто возмущен девушкой в бикини на обложке.
– Так, Алексей Иванович, она же не просто там лежит на пляже, а спортом занимается! Как еще нам было ее на доске для серфа показать, в длинной юбке и кофте, что ли?!
– Да я‑то все понимаю. Но старшему поколению такое трудно объяснить, вот и ругаются.
– А вид олимпийцев в коротких трусах и майках-борцовках их не смущает? – горячусь я. – Это же не блажь наша, это спорт! Вот обложка второго номера будет посвящена новому спортивному снаряду – снежной доске. Естественно, там уже на фото человек будет в зимнем спортивном костюме.
– Это хорошо, что вы пропагандируете спорт. Очень хорошо! Я тебе, кстати, тоже подарок хотел сделать…
Аджубей дотягивается до книжного шкафа и достает из нижнего отделения теннисную ракетку в ярком импортном чехле. Заметив мое удивление, интересуется:
– В теннис не играешь? А зря. Надо будет обязательно освоить.
– Зачем? – недоумеваю я.
– Гагарин у нас заядлый теннисист, – многозначительно говорит шеф, – научишься играть, сможешь составить ему компанию на тренировках. Дальше объяснять надо?
Ох и премудрый этот Алексей Иванович… Все рассчитал. Наверняка и о моем визите на Ленинские горы уже знает. Интересно только, чья это идея? Сам он додумался или они с кем-то вместе решили аккуратно ввести меня в окружение нового генсека? Ненавязчиво так, через спорт… В любом случае за ценный подарок ему спасибо. И за открывшиеся перспективы пообщаться с Гагариным на постоянной основе тоже низкий поклон. А то я уже всю голову сломал, как мне с ним поддерживать тесный контакт.
– Спасибо за прекрасный подарок! Постараюсь не подвести вас.
– Да, уж постарайся не подкачать, – смеется Аджубей и сразу переходит на серьезный тон. – Поверь, тебе эта ракетка в высокие кабинеты двери откроет. Теннисом у нас многие товарищи увлекаются, да я и сам грешен. Правда, после инфаркта пришлось резко снизить нагрузки, но бросать это дело не собираюсь.
Аджубей передает мне папку, в которой лежат несколько писем и телеграмм.
– Изучай. Всю следующую корреспонденцию я велю сразу переправлять вам в редакцию. А с журналом мы поступим так. Для начала сейчас быстро допечатаем тираж первого номера – тысяч сто еще смело можно добавить. Из него тысячи три выделим на рекламные цели, в том числе и на презентацию в «России», как просил Марк Наумович. Второй номер по просьбе Союзпечати будет уже тиражом 500 000, фонды мы изыщем. Ну а с нового года можно будет замахнуться и на 700 000 или даже на миллион экземпляров, потому что журнал ваш вошел еще и в каталог почтовой подписки «Союзпечати». А там объемы совсем другие. И с января журнал станет переводным, будем распространять его за рубежом.
– А давайте еще два первых номера издадим одним дайджестом, а? Я слышал, за рубежом так часто делают.
– Посмотрим. Но мысль дельная. Мы к ней вернемся после выпуска второго номера.
Я собираюсь с духом и выдаю Аджубею еще одну идею, которая поважнее дайджеста будет:
– Алексей Иванович, а вам не кажется, что было бы целесообразно организовать на постоянной основе журналистскую группу для освещения деятельности глав партии и нашего правительства?
– Это как у американцев White House Pool?
– Ну, да. У нас же тоже журналисты постоянно сопровождали Никиту Сергеевича в его поездках по стране и миру, просто люди в этой группе менялись. А разумнее выбрать человек тридцать проверенных журналистов и фотографов, хорошо зарекомендовавших себя, и выдать им постоянную аккредитацию. Генеральный теперь у нас молодой, ездить по стране и миру будет часто и много, да и количество пресс-конференций с его участием, видимо, увеличится. Рядом с ним должны быть настоящие профессионалы.
– Идея хорошая… Многообещающая. Но нужно сначала переговорить с МИДом, с ЦК и с Мезенцевым. Такие важные вопросы с кондачка не решаются. А ты сам-то в эту группу пошел бы? – улыбается Аджубей.
С подначкой такой вопрос.
– Почему нет, если мне доверят? Не только же маститым коллегам освещать поездки первых лиц. Я бы еще и при председателе Совета Министров такую же группу создал. Только туда должны войти не журналисты-международники, а те, кто хорошо разбирается в экономических темах.
– Притормози-ка, Алексей! Тоже мне реформатор нашелся. Ты сначала университет окончи да в нашей журналистской среде поварись, а потом свои идеи предлагай.
Эх, а я только хотел ему предложить реформировать заодно и всю пресс-службу при генеральном…
* * *
26 ноября 1964 г., четверг
Москва, ул. Таганская
Звонок телефона отозвался в голове болезненной, раздражающей трелью. Поморщившись, но так и не открыв глаза, я резко сел на кровати. Спустил на пол ноги, пытаясь нащупать ими тапки, а потом, плюнув на это дело, босиком побрел к телефону. Все это время чертов аппарат трезвонил не переставая. Кто-то хотел меня с ураганной силой, совсем люди забыли о приличиях! Нет, ну неужели не понятно, что человек еще спит?!
– У аппарата… – буркнул я, нащупав рукой трубку и поднеся ее к уху. Из горла почему-то вырвался звук, больше похожий на воронье карканье.
– Дрыхнешь еще? Всю жизнь проспишь! Жду у себя в шесть. – В трубке раздались короткие гудки.
Это что вообще сейчас было?!
Сонный мозг, поразмышляв немного, выдал единственно верный ответ: шеф. Который Иванов. А времени у нас сколько? Глаза попытались приоткрыться и найти взглядом будильник. Ага… без трех минут десять. Ну, это еще по-божески. Можно вздремнуть немного и через часик проснуться в более вменяемом состоянии. Надо только будильник завести, чтобы снова не проспать… Так стоп. А почему я вообще в таком плачевном состоянии? Я что, напился вчера?!!
В ответ тишина и слабенький поток каких-то неясных образов. О боже… с чего вдруг меня так понесло-то?!! Да я не надирался лет тридцать точно! Глаза распахиваются сами собой, и сон моментально улетучивается. Но голова отзывается на это насилие новым взрывом боли. Надо срочно восстановить в памяти все события вчерашнего вечера, а то, может, мне пора уже харакири делать или утопиться в Москве-реке? Прямо напротив Кремля. Нет. Скромнее нужно быть. Хватит с такого алкаша и Яузы.
Наливаю в чайник свежей воды из-под крана, ставлю на огонь, а сам отправляюсь в душ. Что-то меня сильно напрягает во всей этой истории, ну не мог я с бухты-барахты взять и надраться – не было у меня такого в планах! Прохладные струи воды, льющиеся на голову, постепенно приводят мой мозг в более или менее адекватное состояние. Но память восстанавливается урывками. Так, надо начать с того, когда я еще был трезв как стекло.
Вот торжественная часть. Помню. Зал «России» полон радостных, воодушевленных лиц. Почти у каждого в руках журнал, который «метеориты» раздавали на входе. И огромное количество красных шарфов на молодежи. Это теперь как бы такой признак твоей сопричастности с митингом у Манежа. Был ты там или не был – неважно. Главное, ты всецело разделяешь взгляды и лозунги нового молодежного движения. Вроде бы и фронда, но без малейшего оттенка диссидентства. Скорее демонстрация молодежью готовности вести конструктивный диалог с властью.
В первых двух рядах зала сидит высокое начальство, как им и положено. Аджубей и Фурцева меня с кучей народа перезнакомили еще до начала торжественной части, вспомнить бы теперь, с кем именно.
После торжественной части, во время которой прозвучало много теплых напутственных слов в адрес нового журнала, выступали уже мы – рассказывали гостям о дальнейших планах редакции и отвечали на многочисленные вопросы гостей. Журнальный стол на сцене просто завалили записками из зала. И пусть многие вопросы в них повторялись, на некоторые мы даже не успели ответить. Коган-старший хозяйственно прибрал их в свой портфель. Пригодится.
Евтушенко с Рождественским читали свои стихи со сцены, потом Женя заставил меня петь «Десантный батальон». Судя по тому, как быстро нашлась гитара, имел место банальный сговор с моими ближайшими друзьями. Предатели…
А дальше выступала «Машина времени». Это я тоже хорошо помню. И «Крюково», и «Советский Союз» зашли народу на ура. Кажется, Фурцева и Аджубей хлопали громче всех. «Машинистов» долго не отпускали со сцены, пришлось успокаивать гостей, что ребят они еще обязательно сегодня услышат. Но чуть позже, после премьеры фильма. Саму «Заставу…» тоже помню. И легкое разочарование в глазах друзей и публики. Видимо, все ожидали от фильма чего-то гораздо большего. А вот получите прививочку! Запретный плод не всегда сладок, иногда он и пресноватым бывает.
Вот так, кадр за кадром, моя память постепенно подбирается к самому интересному. Начальство свалило еще перед фильмом, я лично проводил их до дверей. После фильма еще часть гостей ушла, из числа тех, кто постарше и кому добираться далеко. До этого момента я все еще абсолютно трезв. Потом, во время показа молодежной моды, о чем договорилась пробивная Юлька, я выпиваю с друзьями шампанского в холле. Совсем немного. Мне же еще за руль. Затем я немного отвлекся на «машинистов». Еще раз уточнил, чтобы медленные песни чередовались у них с быстрыми. Помню, Федя все ворчал, что песен для полноценного выступления по-прежнему очень мало.
Все. Дальше идет полный провал в памяти, и вот я уже сам пою на сцене. И почему-то «Хали-гали». Ага… на итальянском. Уу-у… блин! Я что, теперь его тоже знаю?!! Не, ни фига. Сейчас я и слова вспомнить не могу. Значит, экспромт был чистой воды. А затем я вообще спрыгиваю со сцены к друзьям, осушаю по-гусарски лихо еще один бокал шампанского и громко, на весь зал заявляю, что сейчас покажу всем, как надо правильно танцевать новомодный танец шейк. И выдаю на танцполе такое, что сам Тони Литл отдыхает. Ой, позорище!
От расстройства и стыда я закрываю глаза рукой, другой опираясь на стену. Задеваю при этом кран, и меня неожиданно обдает ледяной водой. Взвыв от досады, вихрем вылетаю из ванны, поскальзываюсь при этом на мокром полу и больно ударяюсь локтем о стену. Матерюсь, как последний биндюжник. Вот так тебе и надо, алкаш позорный!
На кухне, заварив себе крепкого чая, усаживаюсь за стол. Мрачно уставившись в окно, рассматриваю голые ветви деревьев. Какая-то мысль свербит на задворках мозга и не дает смириться с открывшийся картиной моего вчерашнего срама. Нет, ну странно это, согласитесь! Со спиртным у меня отношения ровные, и фужер шампанского – это вовсе не то, что может вывести из равновесия мой здоровый, крепкий организм. На юге мы с парнями легко по литру вина за вечер выпивали, и все было нормально, а здесь…
Сделав себе пару бутербродов внушительного размера, я добавляю в чашку горячего крепкого чая пару чайных ложек сахарного песка. Подумав, насыпаю еще и третью – она сейчас не помешает. С каждым обжигающим глотком в голове постепенно проясняется. Так. Надо еще раз прокрутить кусок воспоминаний от начала танцев и до того момента, когда я окончательно пошел в разнос. Непонятной по-прежнему остается причина такого моего резкого «ухода в нирвану».
Ну, шампанское. Так ведь я первый бокал даже не до конца выпил, сразу пошел к «машинистам». А когда вернулся со сцены, допил его. Точно. Ребята уже поют «Любите, девушки» Сюткина, я стою рядом с Викой и довольно наблюдаю за тем, как народ в зале лихо отплясывает твист. Вечер наш однозначно удался, теперь можно и расслабиться. Мы чокаемся бокалами с Викой, допивая их содержимое, и тоже идем танцевать. Все. А дальше уже провал и сразу «Хали-гали». Что было еще, хоть ты убей, не помню!
О чем это говорит? Что дело, похоже, в том самом недопитом бокале шампанского. Расслабился, старый дурак, в этих славных 60‑х и забыл, что нельзя оставлять свой бокал без присмотра среди незнакомых людей. В 90‑е мне бы в ночном клубе и в голову такое не пришло – чревата, знаете ли, была бы такая оплошность самыми непредсказуемыми последствиями. Вот, похоже, и вчера кто-то из гостей зло подшутил надо мной. Или не подшутил, а того хуже – решил подставить. Что-то крепкое долили в фужер, а может, и вообще что-то подсыпали. Скажете, у меня паранойя опять взыграла? Нет… не паранойя. Вон и Слово в голове согласно тренькнуло.
Слово?!!! Я недоверчиво прислушался к своим ощущениям и в ответ получил новое тихое «треньк». Ну, здравствуй, Слово, давно не виделись… Хоть одна хорошая новость за все утро.
Немного повеселев, я допиваю чай и иду собираться на службу. Перед этим выглядываю в окно – моя «Волга» стоит прямо напротив нашего подъезда. Значит, Лева или Димон довезли нас с Викой на ней до дома. Вот что значит настоящие друзья!
Напевая вполголоса «хей, хей, хей, хали-гали…», я для начала застилаю постель. Армейская привычка не позволяет мне оставить ее неприбранной. Встряхиваю одеяло и замолкаю на полуслове – из пододеяльника на пол вдруг выпадает красивый женский бюстгальтер. Это что за?!! Я с минуту тупо гляжу на женское белье, потом опасливо поднимаю бюстгальтер, держа двумя пальцами за тонкую лямочку. А в голове только один вопрос бьется: я с кем вообще сегодня спал?!
Потому что в памяти моментально всплывает очередное вчерашнее воспоминание: мы повздорили с Викой по поводу моего «гусарства», и она отправилась ночевать в общагу за компанию с Ленкой. Лева повез их туда на такси. Так… Что-то мне уже не по себе от таких стремных находок. Может, я тоже вчера на такси домой вернулся… с кем-то? Неужели с Ольгой-Пылесосом?! Или с какой-нибудь студенткой-первокурсницей, что массово начали вступать в наш клуб?
Господи… Вика же мне никогда не простит такого…
Что делает мужчина в подобной непростой ситуации? Молодой и зеленый сразу впадает в панику. А умудренный прошлым опытом, трижды женатый и трижды разведенный, прячет хладнокровно улику в карман и приступает к тщательному осмотру предполагаемого места преступления. Хорошо бы еще и свидетелей допросить, но мои парни сейчас на лекциях и переговорить с ними можно будет не раньше чем часа через три.
Поэтому для начала я методично перетряхиваю постель, но больше никаких улик, слава тебе, Господи, там не нахожу. Ни других предметов нижнего белья, ни шпилек, ни сережек. Потом как Мухтар обнюхиваю вторую подушку – та слабо пахнет духами. Но духи точно Викины – я сам ей их покупал и этот аромат знаю. Заправив постель, выдвигаю ящик комода с Викиным бельем и осматриваю его содержимое в надежде найти там вторую часть комплекта. Все-таки нельзя исключать вероятность, что моя находка вовсе не «криминального» характера – это белье Вика могла купить совсем недавно. Конечно, не в ее привычках разбрасывать свое бельишко по спальне – она у меня аккуратистка, но ведь всякое бывает… Спешила, например, вчера, собираясь в «Россию», а ночью я мог его и не заметить. Но трусиков в комплект к моей находке среди ее белья нет.
От поисковой операции меня отвлекает еще один телефонный звонок. С опаской снимаю трубку.
– Алло…
– Добрый день, Алексей. Это Павел Слободкин. Мы с вами договаривались созвониться, вчера в «России» неудобно было разговаривать.
Я недоуменно замираю. Какой еще Слободкин? Это кто вообще?! Хотя фамилия кажется мне знакомой. Слово в голове, одобрительно тренькнув, выдает очередную мелкую порцию воспоминаний о вчерашнем вечере. В памяти всплывает лицо совсем молодого парня лет 20 – невысокого роста, круглолицый, улыбчивый. До недавнего времени был музыкальным руководителем эстрадной студии МГУ. Собственно, и в «Россию» он пришел с кем-то из наших старшекурсников. Теперь в Москонцерте работает. Хотел поговорить со мной насчет «Машины времени».
– А да, помню. Здравствуй, Павел, слушаю тебя.
Парень предлагает мне сотрудничество, чтобы вывести нашу «Машину времени» на настоящий профессиональный уровень, говорит, что группа очень перспективная. А то я сам не знаю! Что ж, дело хорошее… Я уже начинаю тяготиться обязанностями, возложенными на меня Хрущевым и Мезенцевым. Ведь одно дело просто песни для «машинистов» писать, а совсем другое – организовывать им концертную деятельность. Мне есть чем и без этого заняться. Но самостоятельно я такое решение принять не могу, нужно сначала доложить наверх. О чем я и сообщаю предприимчивому молодому человеку. Договариваемся с ним созвониться на следующей неделе.
И только положив трубку, до меня доходит, с кем я сейчас разговаривал. Это же будущий руководитель «Веселых ребят»! А что? Слободкин очень талантливый руководитель и аранжировщик неплохой. Мало того, хоть он и профессиональный музыкант, но ни разу не композитор, а значит, не будет навязывать песни собственного сочинения, и на репертуар группы я смогу по-прежнему влиять. Просто останусь штатным автором песен для группы, а выступления, записи, репетиции – все это теперь будет заботой Слободкина. Но при этом в любой момент я могу с ними и на гастроли отправиться, «автор песен» – отличное прикрытие для сотрудника Особой службы. Только надо будет утвердить его кандидатуру у Мезенцева, у Фурцевой и у Иванова.
Ладно… для начала нужно сегодняшний день пережить. Подхожу к зеркалу, внимательно проверяюсь на наличие свежих засосов, царапин и прочих свидетельств женской страсти. Их полное отсутствие все больше вселяет в меня уверенность, что тревога была ложной. А еще через несколько минут тщательного поиска трусики из злополучного комплекта находятся на балконе – сохнут, заразы, на веревке вместе с остальными постиранными накануне Викой вещами. Аллилуйя!!!
Теперь бы еще выяснить, какая тварь приложила руку к моему вчерашнему позору…
Настроение резко взмывает вверх, становится «боевым». Сейчас кое-кому прилетит! И не слабо. Я быстро собираюсь и выезжаю в университет – пора показаться преподавателям. Плюс расспросить ребят, что же со мной вчера произошло.
* * *
Как и рассчитывал, я успел к самому началу большого перерыва, и теперь меня чуть не снесло шквалом вырвавшихся из аудиторий студентов, мгновенно заполнивших коридоры шумом и громкими разговорами. Добираться приходится, как в трамвае в час пик, протискиваясь и напирая, при этом еще и отвечая на приветствия, несущиеся со всех сторон. А «болиды» норовят прочесть мне свои новые стихи прямо на ходу… Да, у моей известности есть и весьма обременительная сторона.
Ребят ловлю на выходе из аудитории и вместе с ними иду в столовую. Есть пока не очень хочется, но лишать своих друзей обеда совесть мне не позволяет. Димон весело подмигивает мне:
– Ну, ты вчера и дал, Рус! Я тебя таким еще никогда не видел.
– Понравилось представление?
– Ага!
– А мне нет. Теперь хочу узнать, какая тварь меня так подставила.
Димон замедляет шаг и озадаченно чешет свою репу:
– Хочешь сказать…
– Кузнец, ты на самом деле считаешь, что меня с шампанского так развезло? – зло возмущаюсь я. – Что вот прямо с одного бокала я на итальянском запел и в пляс пустился?
– Мне тоже вчера показалось это странным, – соглашается со мной Левка. Ну, хоть у кого-то с логикой в порядке. – Что собираешься делать?
– Найти виновного. Спускать такое нельзя.
Парни кивают и тут же оттаскивают меня в сторону, к окну.
– Подозреваешь кого-нибудь?
– Пока нет. Хочу для начала услышать ваши соображения.
Лева задумчиво трет переносицу, прикрывает глаза, пытаясь восстановить в памяти ход событий:
– Так, шампанское мы открыли, когда показ мод в холле начался. Кузнец еще схохмил, что за такую красоту срочно выпить нужно.
– Точно! – кивает Димон. – А Юлька, зараза, сразу отобрала у меня бокал и велела идти манекенщиц снимать.
– Фотографировать! – поправляю я друга под дружный смех парней.
– И когда ты, Рус, пошел к музыкантам, – продолжает Кузнецов, – свой недопитый фужер, наверное, на столе оставил.
– Парни, до этого момента я тоже все хорошо помню. Меня перемкнуло, когда я вернулся и допил это шампанское. Давайте вспоминайте, кто рядом с вами крутился, когда я ушел.
Димон только разводит руками – его, как и меня, в этот момент там не было. Лева смотрел на красивых манекенщиц, демонстрирующих одежду, девчонки, естественно, тоже. Т. е. мой бокал в тот момент фактически оставался без присмотра.
– Хорошо. Но кто-нибудь к вам подходил, пока меня не было?
– Не помню. Девчонок нужно спросить, – вносит разумное предложение Коган.
Юльку с Леной мы находим в столовой. Они заняли на всех очередь и призывно машут нам. Пока мы набираем тарелки с едой, Лева успевает ввести их в курс дела.
– А чего здесь думать? – уверенно заявляет Юлька. – Пилецкий с Ольгой подходили. И до конца показа стояли рядом с нами. Еще Марк Наумович, но его же можно исключить из списка подозреваемых.
– Пилецкий? – задумчиво переспрашиваю я.
– Антон не мог! – протестует Лева.
– Еще как мог! Я бы на твоем месте не была бы в нем так уверена! Пока мы все отвлеклись, он вполне мог сделать какую-нибудь гадость.
– Юль, ты к нему предвзято относишься!
– Да ничего подобного. Это ты, Лёв, слишком доверчивый!
Оба насупились, уступать никто не хочет.
– Не спорьте, – пресекаю я зарождающуюся ссору друзей, – сейчас пообедаем, найдем его и спросим.
Обед проходит в тягостном молчании. Каждый из моих друзей остался при своем мнении. Димон поддерживает Леву, Лена – Юлю. Арбитром могла бы стать Вика, но у нее сегодня занятия на Ленинских горах.
Я же ни в чем не уверен, но проверить Юлькину версию нужно.
Пилецкого с Ольгой мы находим в аудитории, где скоро начнется лекция для нашего потока. Пылесос с карандашом в руке читает какой-то текст, напечатанный на машинке. Антон напряженно следит за ее реакцией. Увидев нас, он вскакивает, подходит к нам и радостно сообщает:
– Ребят, я дописал свою статью про реформу! Сейчас Ольга дочитает и сдам Алексею.
Я решаю использовать фактор внезапности и спокойно интересуюсь у него:
– Статья это хорошо. А ты зачем меня вчера подставил, Пилецкий?
– Я?!!
В голосе парня столько искреннего негодования, что я, пожалуй, и сам поверил бы ему. Если бы не мой многолетний педагогический опыт. А нынешним «пилецким» ой как далеко до циничных старшеклассников из двухтысячных… Фальшь в его возмущении я чувствую за версту. Не научился он еще достоверно лгать, да и бегающие глаза его выдают. Ольга удивленно отрывается от статьи, Лёва что-то хочет сказать. Но я жестом останавливаю наивного защитника:
– Антон, отпираться бесполезно. Несколько человек видели тебя с моим бокалом. Просто объясни – на хрена ты это сделал? Опозорить меня хотел на всю Москву?
– Да, ладно тебе, Рус! Ты что, шуток не понимаешь?! – тут же меняет он тактику.
– Шуток?!! – шипит Юлька. – Совсем идиот? Ты же чуть не сорвал нам мероприятие!
– Ну, ты и сволочь, Пилецкий… – растерянно шепчет Ольга.
Но самая правильная реакция была, конечно, у Димона. Он отодвигает меня в сторону и резко, со словами «Ах, ты гад!» бьет парня без размаха правой в живот.
* * *
На встречу с начальством я приезжаю в мрачном расположении духа. Совершенно не ясно, чем для Димона, да и для нас всех обернется этот инцидент в универе. Будет ли раздувать Пилецкий скандал или утрется и спустит все на тормозах? С одной стороны, никаких следов на нем нет, да и свидетелей, кроме ребят, не было. С другой стороны, Оля… Староста курса просто не может спустить драку в аудитории. Как она поступит?
Николай Демидович встречает меня как родного. А вот дежурный на входе в контору документы все равно проверяет, хотя давно в курсе моей личности. Ну а Ася Федоровна продолжает у нас хорошеть. О чем я ей и сообщаю.
– Ой, Лешка, совсем меня смутил! – смеется она. – Проходи быстро, а то Иван Георгиевич уже спрашивал о тебе.
– Так я вроде вовремя, не опоздал? – удивляюсь я нетерпеливости начальства. Что за спешка такая?
– Хорош любезничать! Заходи уже, – раздается в селекторе недовольный голос шефа.
Я с притворным испугом округляю глаза и прикрываю ладонью рот, Ася Федоровна тихо прыскает в ладошку.
– Разрешите войти, Иван Георгиевич? – вежливо стучусь я в кабинет шефа.
Иванов молча кивает мне на стул и без предисловий, сразу переходит к делу:
– Хочу тебя, Русин, в срочную командировку отправить.
Я аж подпрыгиваю на стуле!
– Иван Георгиевич… У меня же свадьба через три недели, ну побойтесь бога, какая командировка? Меня невеста из дома выгонит!
– Не пуржи. Это ненадолго, всего на два-три дня. И говорю сразу – больше мне сейчас послать туда некого, у нас каждый человек на счету и каждый при деле. Я и так вошел в твое положение: дал тебе выздороветь и прийти в себя после болезни. А до сегодняшнего дня не трогал, зная, что у вас была запарка с журналом.
Я вздыхаю, покорно смиряясь с неизбежным. Служба, и ничего с этим не поделаешь. Но Вика меня точно убьет, я ведь обещал ей сразу после презентации заняться свадебными приготовлениями. Теперь же снова все откладывается на несколько дней. А время идет, 18 декабря неумолимо приближается. Да еще и вчерашняя наша размолвка…
– А куда хоть отправляете?
– Во Львов. – Иванов пристально на меня смотрит, барабанит пальцами по столу. – Тут такое дело… Про секретность я тебе объяснял повторять не буду. Короче… Пришла прослушка верхушки КПУ. Товарищи берега потеряли. Петр Шелест активно агитирует сторонников в ЦК против нынешнего состава Политбюро. Дескать, слишком много там русских. Великодержавный шовинизм и все такое прочее.
Начальник Особой службы тяжело вздыхает.
– К сожалению, на Украине поднимает голову самый махровый национализм. А так как в составе ЦК очень много выходцев из КПУ… Дальше объяснять?
Опачки… Никак Иванов с Мезенцевым за украинский клан вплотную взялись? Ну, немудрено. Хрущев, конечно, им много воли дал и порой такое позволял, за что других бы выпорол нещадно. Крым опять же подарил. А что в результате? Черная неблагодарность. В моей истории Петр Шелест активно выступил против Хрущева, обрушившись на него с критикой на Октябрьском пленуме, и рьяно поддержал Брежнева с Подгорным. За что и был потом введен ими в состав нового Политбюро. Иудушка… Нет, действительно пора привести Шелеста и Ко в чувство.
– Что там нужно будет сделать?
– Смотрю, ты не сильно удивлен местом командировки. Значит, представляешь, какая борьба сейчас в ЦК развернулась. Шелест крайне недоволен последними перестановками и падением своих единомышленников. Подгорного за тридевять земель сослали, Брежнев под арестом, а теперь еще и Кириленко из Политбюро убрали. Шелеста предупреждали, но Петр Ефимович продолжает мутить воду в Киеве, настраивая местных коммунистов против Москвы. Поэтому нужно убирать его, менять на более вменяемого человека.
– Моя задача?
– В Киев скоро собирается комиссия из членов ЦК КПСС, и мы, конечно, снабдим их документами, показывающими несоответствие товарища Шелеста занимаемой должности. Но лишние аргументы не помешают. Надо бы сделать так, чтобы на стенах Львовского университета в самое ближайшее время появились националистические лозунги. – Иванов делает много значительную паузу и продолжает: – Ну, там, «Смерть москалям», «Слава Украине» и так далее. А вот Степану Денисовичу пока не нужно знать, что это твоих рук дело. Никому не нужно. Об этом будут знать только двое: я и ты. Именно поэтому я не хочу привлекать к делу местных.
– Боитесь протечет?
– Да. А у Мезенцева должно быть полное право заявить на Политбюро, что КГБ не имеет никакого отношения к произошедшему, понимаешь? Мы ему потом признаемся, когда все уже будет закончено.
О как. Нет, понятно, конечно, что для дела так лучше будет, но…
– Задача ясна. Только мне же где-то нужно будет остановиться, а в любой гостинице потребуют паспорт. Вся наша конспирация пойдет насмарку.
– Слушай, Алексей, – усмехается Иванов, – а тебя, кроме этого, совсем ничего не смущает?
– А должно?
– Ну, все-таки, как ни крути, это самая настоящая провокация.
– Нет, не смущает, – твердо говорю я, хотя понимаю, что этим заданием начальник меня окончательно привязывает к Особой службе – компромат. Коготок увяз – птичке конец. – Национализм нужно сразу и жестко пресекать. Урон, который он наносит государству, даже страшно представить. Поэтому сейчас совесть моя абсолютно спокойна.
– Хорошо. Тогда по поводу гостиницы и твоего прикрытия. Ты ведь, кажется, ждешь снега, чтобы испытать свое новое изобретение? Спешу тебя обрадовать – в Карпатах снег уже выпал. А от Львова до того же Славского всего лишь два часа на машине. Путевку на турбазу мы тебе с друзьями организуем, останавливаться в гостинице Львова вам не придется. Друзья, естественно, не должны быть в курсе происходящего, просто скажешь им, что тебе нужно передать во Львове посылку. И постарайся уложиться в график – часов в семь вечера быть у стен университета, а после выполнения задания город немедленно покинуть. Времени вам как раз хватит, чтобы ночевать уже на турбазе.
Иванов расстилает на столе карту Львова, показывает, где можно остановить машину, чтобы не привлекать к ней лишнего внимания, и с какой стороны лучше подойти к зданию. В принципе все вроде легко осуществимо – воскресенье, вечер, темно. Университет уже закрыт. Рядом жилых зданий нет, напротив огромный пустынный парк.
– А с краской что?
Иванов молча ставит передо мной на стол аэрозольный баллон с краской. Она что, уже у нас выпускается? Ага… польского производства. Как предусмотрительно!
– В субботу утром вы должны выехать из Москвы. И вот еще что… На всякий пожарный.
Иванов открывает сейф, достает кобуру с пистолетом. Протягивает мне. Я вынимаю из кобуры вороненый «макаров», выщелкиваю обойму. Патроны боевые. Да уж… Вот оно как все обернулось…
Конец 4‑го тома