Глава 10
Одиноко бренчит моя арфа,расточая отпущенный век,и несет меня в светлое завтранаш родной параноев ковчег.
Знакомое шоссе встречает меня привычной тишиной и милицейскими «Волгами» на обочине… Паркуюсь рядом с особняком под номером 11, выхожу из машины, достаю букет роз с заднего сиденья. Цветы для хозяйки дома – это, пожалуй, единственное, что гость может привезти сюда. Все остальное будет подвергнуто тщательному досмотру, а бутылка вина, фрукты или традиционный торт на стол хозяев вообще не попадут. Жесткие правила здесь диктует охрана из «девятки», и продукты неизвестного происхождения в доме семьи генсека категорически исключены. Так что цветы и только цветы. Да, и те сейчас охрана распотрошит для порядка.
– Какие люди! – раздается знакомый голос за моей спиной
– О, Андрюха! – жму я руку улыбающемуся Литвинову. – Ты теперь здесь работаешь?
– Нет, по службе заезжал, – коротко информирует меня Андрей. Понятно. Значит, продолжает исполнять особые поручения Мезенцева.
– А кто у нас теперь здесь за главного?
– Полковник Литовченко.
– О как… Никифор Трофимович снова в деле?
Хм… не думал, что главный охранник Хрущева «достанется по наследству» Гагарину. Обычно новый генсек перетряхивает всю «девятку». И уж тем более «личников».
– А кому еще Мезенцев может доверить Юрия Алексеевича? – Литвинов смотрит на наручные часы.
И то правда. В том хаосе, что творится сейчас в верхах, людей, которым можно безоговорочно верить, раз-два и обчелся. А уж Литовченко точно из их числа, как и Литвинов.
– Слушай, Андрей… – в голову неожиданно приходит мысль, которая давно не дает мне покоя, – можешь найти для меня адрес одного человечка?
– Смотря кого.
– Был у нас такой философ – Даниил Андреев, сын известного писателя Леонида Андреева. Но он умер лет пять назад. А мне бы надо его вдову найти.
– Для журнала материал готовишь?
– Ну, да… – Я мнусь, не хочу врать Литвинову, но делать нечего. – Он еще и стихи хорошие писал. Так поможешь?
– Помогу, – кивает порученец. – Дело не трудное. Как только найду, сразу звякну.
Вот и славно. А то я уже голову сломал, как мне эту вдову найти. Их московский адрес мне раньше не встречался, так что вспомнить я его технически не могу. Конечно, можно было воспользоваться услугами «Мосгорсправки», но при такой распространенной фамилии замучаешься потом по списку адресов однофамильцев бегать. Прощаюсь с Андреем и уже у дверей особняка вспоминаю, что забыл позвать его на свадьбу. Оглядываюсь, но он уже сел в подъехавшую служебную машину. Ладно, с этим еще успеется.
Нескольких ребят из объектовой охраны я узнаю и первым протягиваю им руку. Легкое замешательство на их лицах быстро проходит – парни явно оценили, что я не зазнался за прошедшие четыре месяца. Здороваемся с ними, как со старыми знакомыми. Но обыскивают они меня все равно тщательно, с розами обращаются не в пример почтительнее. А через пару минут за мной приходит полковник Литовченко.
– Оклемался, герой? – улыбается Никифор Трофимович, пожимая мне руку.
– На больничном пока еще. А вы здесь как?
– Тащим службу помаленьку. Ребятам Рогова работы вот добавилось, они теперь сразу два особняка охраняют.
Да… особняк Хрущевых-то по соседству, буквально через забор.
– Никифор Трофимович… а можно мне потом приехать Нину Петровну навестить? Я ведь в больнице лежал, даже на похороны Никиты Сергеевича не смог попасть.
– Позвони только заранее. И молодец, что ее не забываешь, – вздыхает полковник, – а то ведь многие знакомые пропали после смерти Никиты Сергеевича. Я слышал, ты теперь у Аджубея работаешь?
– Ну, да. Наш молодежный журнал входит в состав его издательства, и формально мы ему подчиняемся.
Мы с полковником проходим через чисто выметенный внутренний двор, мимо опустевшей большой клумбы, на которой сейчас остались лишь кусты роз, укрытые мешковиной для зимовки. Голые деревья тоже стоят, как призраки в свете фонарей, зато английский газон и огромные ели продолжают зеленеть как ни в чем не бывало. Хоть и поздняя осень, а садовники работают на пятерку.
Заходим в главный дом. В холле ничего не изменилось с лета, и сверкающая хрустальная люстра все так же отражается в большом настенном зеркале. Только ковровая дорожка протянулась теперь по мраморному полу от входных дверей через весь холл да яркая детская машина примостилась у стены. Я отдаю свое пальто Литовченко, поправляю один цветок, выбившийся из букета. А из дверей навстречу мне уже спешит новый хозяин особняка.
– Ну, здравствуй, Алексей!
Что за улыбка у него, так и хочется улыбнуться в ответ! Вот видно же, что человек устал, а все равно лучится добродушием.
– Добрый вечер, Юрий Алексеевич!
– Леш, ну дома-то давай по-простому, без отчества? – укоризненно качает головой Гагарин. – Мы же не старики с тобой, и ты младше меня всего-то лет на пять.
– Нет, Юрий Алексеевич, так нельзя. Привыкайте теперь к новым порядкам. – Заметив, что генсек нахмурился, спешу пояснить свою позицию: – Возраст здесь ни при чем, вы теперь руководитель огромной страны, и если каждый знакомый начнет вам тыкать, то добра не жди. Никому же не придет в голову тыкать Косыгину или Микояну? Вот и в отношении вас теперь должна действовать строгая субординация.
– А сегодня нельзя сделать исключение? – снова улыбается мне Юрий. – Хочется ведь поговорить по душам.
– Если только сегодня, – нехотя сдаюсь я. – Иначе потом в самый неподходящий момент «тыкну» и опозорюсь я на всю страну.
Гагарин заразительно смеется, хлопает меня по плечу и ведет по коридору в гостиную. Да-да, в ту самую, где мы беседовали с Брежневым и где потом с Литвиновым арестовывали его. Обстановка в комнате немного изменилась, и стало чуть уютнее – на полу перед камином вместо медвежьей шкуры теперь лежит ковер, и шторы на окнах совсем другие. Но в целом вся прежняя мебель осталась на своих местах. Стол уже накрыт к ужину, видимо, ждали только меня.
В коридоре слышится топот детских ног, и в гостиную забегают две девочки – одной лет пять, второй не больше трех. Обе светловолосые, с косичками и большими бантами.
– Папа, папа! – кричит с порога младшая и с разбега запрыгивает на отца. Юра со смехом подхватывает ее на руки и кружит. – Мама сказала, что Лене скоро пианино привезут и она будет играть на нем! Я тоже хочу!
– Нет, сначала придется долго учиться этому.
– А сразу нельзя?!
Тут девочка замечает меня, скромно стоящего с букетом за спиной отца, и немного тушуется. Потом с любопытством выглядывает из-за его плеча:
– Ты кто?
– Я Алексей Русин, можно просто Леша. А ты?
– А я Галя, – важно говорит егоза, потом показывает рукой на сестру. – Это моя сестренка Лена. И еще мама сейчас придет.
В гостиную и правда следом за девочками заходит невысокая, скромно одетая женщина в очках. Ее темные волнистые волосы собраны в пучок, лицо простое и симпатичное, на губах приветливая улыбка.
– Валентина, моя жена, – представляет мне Юра свою вторую половину, – а это тот самый Алексей Русин, из-за которого и начался весь переполох.
– Очень приятно, – улыбается Валентина и принимает от меня букет. – Спасибо за цветы, Алексей! Жаль, что мы раньше не познакомились, ребята из отряда много хорошего о вас рассказывали.
– Они меня перехваливают, – скромно улыбаюсь я в ответ, – у Жени Евтушенко стихи гораздо лучше.
– Леша, а на пианино ты умеешь играть? – не дает свернуть с животрепещущей темы младшая дочка.
Развожу руками:
– Нет, красавица, только на гитаре.
В детских глазах вижу полное разочарование. Гитара у младших Гагариных совсем не котируется. Интерес ко мне резко пропадает, и Галя снова переключается на отца. Смотреть на Юру в окружении семьи очень приятно – они с женой удивительно подходят друг другу. И маленькие дочки – логичное продолжение этой дружной семьи. Младшая непоседливая, ни секунды спокойно не сидит на руках отца, а вот старшая характером больше похожа на маму, уже сейчас в ней чувствуются серьезность и основательность. Интересно, и в этой реальности она станет историком, а потом и директором Музея Московского Кремля?
– Давайте сначала поужинаем, – предлагает Валентина, – а потом уже и про музыку и про стихи поговорим.
Девочки тут же послушно усаживаются за стол, мы, взрослые, следуем их примеру. Валентина, как гостеприимная хозяйка, сама накладывает и детям, и мне на тарелку салат, Юра берет в руки бутылку вина, вопросительно смотрит на меня.
– Мне если совсем немного, чисто символически за встречу.
– Ну и хорошо, мы и сами с Валей не особо любим спиртное, – улыбается Гагарин. – И вечером с ней едим совсем немного, так что не обращай на нас внимания.
– Продолжаешь сидеть на диете?
– Продолжаю, – вздыхает он. – а жена со мной за компанию. Килограмм восемь скинуть бы мне точно не помешало. Хотя кто ж мне теперь даст летать…
– Тебе бы и так летать не дали, – грустно усмехается Валентина, – никто бы не позволил рисковать жизнью Первому космонавту Земли.
– И что теперь, навсегда забыть про небо, про космос?!
В голосе Гагарина слышится плохо скрываемое отчаяние. Без неба он как рыба без воды. Но ведь всем приходится поступаться чем-то важным и жертвовать. Валентина успокаивающе гладит его по руке.
– Зато у тебя наконец-то появятся нормальный режим и время на спорт. Теперь не нужно будет выпивать на бесконечных банкетах, не нужно будет давать автографы и выступать перед людьми, рассказывая об одном и том же.
Мудрая женщина. Но ее слова Юру ничуть не успокаивают. Видно, что этот разговор о наболевшем возникает у них не первый раз.
– Да не хочу я быть свадебным генералом, понимаешь?! А меня именно в него и превращают.
– Так и не будь им, – прихожу я на подмогу Валентине, чем заслуживаю ее благодарный взгляд. – Да, в экономике ты не силен, но ведь для этого есть Косыгин и Совмин. Речи писать не умеешь – для этого есть специалисты по публичным выступлениям. По внешней политике у тебя теперь тоже отличный помощник – Олег Трояновский.
– И чем же тогда мне остается заниматься?
– Для тебя есть и другие важные области применения сил.
– Например?
– Поддержка массового спорта в стране и продвижение идей здорового образа жизни, вопросы научно-технического прогресса, культуры, истории и образования. Идеология в самом хорошем понимании этого слова. То, чем и должна по идее заниматься партия – определять основные пути развития страны и нашего общества.
Даю Юрию время обдумать сказанное и продолжаю убеждать его:
– Ты же прекрасно разбираешься в вопросах космоса и авиации. Просто станешь почетным командиром отряда космонавтов, будешь помогать Королеву, оказывая ему поддержку в ЦК и Совмине.
– Да, Юра, взгляни на все по-другому, – приходит мне на помощь Валентина. – Ты же проблемы космонавтики знаешь изнутри, представь, сколько сил и времени удастся теперь сберечь?
– …и нервов своих товарищей, – тихо добавляю я.
Юра шутливо поднимает руки вверх:
– Хорошо, сдаюсь! Убедили. Но вдвоем на одного – это нечестно.
Мы с Валентиной довольно переглядываемся. Убедили. Только надолго ли? Вон хозяйка и сама напрягается, когда в гостиную входит помощница с подносом в руках. Не привыкла эта милая простая женщина к прислуге, и я ее очень хорошо понимаю. Весь день терпеть в своем доме присутствие посторонних людей – испытание не из легких. И тащить на своих плечах огромный дом невозможно – этого просто никто не поймет. Выход? Он в принципе есть всегда – например, переехать жить в квартиру в один из правительственных домов. Но это разумнее сделать, когда старшая дочь пойдет в школу, а пока для детей конечно лучше жить на свежем воздухе.
– Алексей, а что ты имел в виду, когда говорил про историю?
Сработало! Клюнул генсек на мою наживку.
– На пороге 20‑летие Победы, – начал я, пригубив очень неплохое грузинское вино, – а что делается в стране для того, чтобы с честью встретить этот день? Сколько безымянных солдатских могил найдено на подступах к столице, сколько из них навсегда так и останутся безымянными? Думаю, нужно у Кремлевской стены сделать монумент, к которому люди придут поклониться и принесут цветы. Все, кто не знает, где лежат их родственники, друзья и однополчане. Неужели это так трудно – достойно почтить память всех погибших и не обретших даже братской могилы?
– Хороша мысль! – неожиданно горячо поддерживает меня Валентина. – Вот тебе и будет первая инициатива генерального секретаря Гагарина.
– Боюсь, времени до мая не хватит, – сомневается Юра.
– До 9 Мая время есть, и если сейчас объявить конкурс на памятник, вполне успеем. А нужно будет, мы организуем письмо в ЦК и соберем подписи трудящихся и студентов города Москвы.
– Памятник – дело долгое…
– А не нужно создавать помпезных монументов, они на фоне Кремлевской стены будут смотреться крайне неуместно. Все должно быть сдержанно и торжественно. Главное в этом памятнике – Вечный огонь в честь павших героев. И сделать его нужно в таком месте, чтобы к нему в любое время был открытый доступ, например при входе в Александровский сад.
– Так там вроде бы памятник стоит в честь революционеров?
Ага… в честь революционеров, как же! Да большевики его из обелиска в честь 300‑летия Дома Романовых переделали. Видно, решили: не пропадать же было добру.
– Ну, и что? Обелиск можно перенести чуть дальше на площадь перед гротом – это большого труда не составит.
Гагарины переглядываются. Да, идея кажется настолько простой, что даже удивительно, как никто раньше не додумался. А все потому, что сердцем страны и столицы привыкли считать Красную площадь, а Александровский сад никто в качестве подходящего места для важного монумента всерьез не рассматривал.
– Вы только представьте, какая торжественная церемония получится! Провести ее 8 мая, за день до юбилейного парада на Красной площади, с участием всех маршалов Победы и героев‑фронтовиков. Незабываемый праздник будет. А потом Парад Победы!
– Парад Победы?! – Гагарины выпадают в осадок.
– А почему бы нет? – пожимаю плечами я. – Был же Парад Победы на Красной площади. Почему бы не сделать 9 Мая выходным, пронести по площади Знамя Победы…
Ход беспроигрышный. Собственно, это то, что первым делом сделал Брежнев, свергнув Хрущева. Приказал в 1965 году организовать грандиозный парад на День Победы. Помирился с фронтовиками и военными, показал еще раз всему миру мощь Советской армии. Ну и напомнил кое-кому на Западе про «можем повторить».
– Юра! – Валентина аж зарумянилась. – Замечательная идея. Звони министру Крылову. Прямо сейчас!
Ага… так вот кто у нас в семье «серый кардинал»!
– Разве удобно? – засомневался Гагарин. – Вечер уже. Хотя вроде еще не поздно…
– Генеральному секретарю удобно, – поддакиваю я Валентине.
Как себя с подчиненными поставишь, так тебя и будут дальше воспринимать. Юре, конечно, не позавидуешь – теперь в подчиненных генералы да министры старше его по возрасту раза в два. Гагарин зовет помощника, просит принести ему телефон правительственной связи.
Поужинавшие девочки начинают шалить, но Валентина их быстро утихомиривает, предлагая пойти в другую комнату и посмотреть «Спокойной ночи, малыши!». Через секунду и след их простыл – какой же ребенок откажется от ежевечерней порции мультиков!
Наконец телефон с гербом СССР на длинном шнуре приносят, и Первый космонавт просит его соединить с министром обороны.
– Николай Иванович, Гагарин беспокоит.
Я качаю головой, Валентина вздыхает. Нет, ну почему он такой скромный? Ведь эта та ситуация, когда надо проявить властность или хотя бы строгость!
Гагарин замолкает, вопросительно на меня смотрит.
– Есть мнение… – тихо суфлирую я знаменитую сталинскую фразу.
– Есть мнение, – послушно повторяет Юра, – что наши доблестные ветераны недостаточно отмечены партией и страной.
Гагарин напряженно прижимает трубку к уху, слушая собеседника.
– Да? Вы тоже согласны? Да, читаю мысли. У нас, космонавтов, есть специальный прибор.
Теперь уже смех Крылова в трубке слышим все мы.
– Что предлагаю? – Генеральный на меня уже не смотрит, сам говорит как по писаному. – Провести 9 Мая Парад Победы. Вынести знамя, которое водрузили над рейхстагом… Да, знаю, что 1 Мая у нас уже есть военный парад. Но в этот раз можно ограничиться только демонстрацией трудящихся. А девятьго будет совсем другое торжество. Какое? Военно-историческое!
Теперь уже мы с Валентиной с удивлением поглядываем на Гагарина.
– Жукова? Да не можно, а нужно позвать! Завтра жду ваших конкретных предложений в виде записки для Политбюро, – властно заканчивает разговор Юра и победно улыбается нам. Вот он, еще один первый полет Гагарина. Теперь в космосе властных коридоров.
* * *
Почти сразу же после разговора Юры с Крыловом в гостиную возвращаются девочки. Младшая забирается на колени к отцу и с восторгом пересказывает ему только что увиденный по телевизору мультфильм про Серебряное копытце. Старшая изредка поправляет сестренку. Сам Гагарин с огромным удовольствием слушает дочерей, к месту и очень натурально удивляется и ахает, хотя сказ Бажова ему, конечно же, знаком, поскольку давно входит в программу младшей школы. Дочки Гагариных и правда очень смышленые и забавные, особенно младшая. Валентина терпеливо дает им до конца пересказать мультик и тут же строго напоминает, что пора идти готовиться ко сну.
– Мужчины, мы вас оставляем, девочки, попрощайтесь с Алексеем.
Стоит им уйти, как в гостиной появляется домработница и начинает убирать со стола посуду. Я завожу разговор на нейтральную тему:
– Слушай, сегодня разговаривал с зиловцами, они просили передать, что ваши две доски для серфинга готовы. Можете в любой момент подъехать за ними и забрать.
Гагарин загорается, но тут же печально вздыхает:
– Алексей, ну какой теперь серфинг… Боюсь, мне и Федерацию водного спорта придется оставить.
– А на отдыхе? Летом же у тебя будет законный отпуск. Махнете с семьей на море и доску с собой прихватишь. Обещаю вырваться из Москвы и провести для тебя персональную тренировку. Через неделю будешь рассекать по волнам не хуже нас. А зиловцы к лету еще и парус на мою доску поставят, так что будем с тобой первыми в Союзе, кто освоит виндсерфинг.
– Твои бы слова да Богу в уши! А что у вас там с доской для снега? – вспоминает Юра про сноуборд.
– Завтра забираю. Потом дождемся нормального снежного покрова и начнем ее осваивать.
– Может, прямо здесь, на склонах Ленинских гор? – снова загорается он.
– Не вопрос. Обязательно опробуем местные склоны.
Домработница тактично дожидается паузы в разговоре, спрашивает, можно ли накрывать стол к чаю. Потом она уходит, и мы наконец остаемся вдвоем.
– Юр, наверное, тебе уже тысячу раз задавали этот вопрос, но я себя не прощу, если тоже не спрошу. Вот каково это – управлять огромной ракетой?
– Тебе официально ответить? – усмехается Гагарин. – Или по правде?
Я пожимаю плечами – по правде.
– Представь себе десятиэтажный дом. И всё это – горючее. А наверху сидишь ты в маленьком железном шарике. Внизу поджигают горючее со словами: «Юра, ты обязательно вернешься, мы все хорошо посчитали!»
Мы молчим какое-то время, думая каждый о своем. И как никогда я понимаю: все эти отважные ребята – смертники. Они действительно изначально готовы к любому повороту событий. И тот, кто их отправляет в космос, к сожалению, тоже.
– Леш, я тоже хотел спросить тебя… – поколебавшись, произносит Гагарин. – Это ведь была твоя идея – выдвинуть меня в первые секретари?
– Моя.
– Ну, ты и удружил мне!
– Юра, пойми – в тот момент не было другого выхода. – Я тяжело вздыхаю. – Этот пост должен был занять человек, не входящий ни в одну из группировок внутри ЦК. Иначе они бы там еще неделю торговались и неизвестно кого бы выбрали. А так ты всех их устроил как компромиссная фигура, за которой никто не стоит. Поверь, быть над схваткой тяжеловесов, когда ты никому из них ничем не обязан – не самая плохая позиция для начинающего политика.
– Только они меня всерьез не воспринимают.
– И что? Это вполне нормально, пока ты авторитет как генеральный не заработаешь, они и не должны каждое твое слово ловить. Начнешь с малого, а потом втянешься постепенно и привыкнешь вникать в каждую ситуацию.
– И с чего бы ты сам начал?
– Я? Наладил бы личные контакты с каждым из членов Политбюро, поискал к каждому подход. Вот сегодня у тебя хорошо получилось с министром обороны Крыловым. Теперь попробуй так же с Микояном. С чего начинают новое дело разумные люди? С работы над ошибками. Я бы поговорил с Анастасом Ивановичем о возможности отмены некоторых законов, принятых за последние 10 лет. Этот вопрос все равно ведь неизбежно встанет, так почему бы тебе не сыграть на опережение? Микоян у нас кто? Глава законодательной власти в стране! Вот пусть теперь и разбирается с наследием Хрущева в этой области. Они ведь старым Политбюро много чего лишнего напринимали, и далеко не со всем сам Микоян был согласен. Кое-что покойный Никита Сергеевич просто прожимал, давя всех своим авторитетом. Потом, наверное, стоит переговорить с Косыгиным и попросить его прислать краткое экспертное заключение специалистов Совмина по всем этим ненужным законам, чтобы тебе самому лучше представлять, о чем идет речь. И в завершение вынести обсуждение этого вопроса на заседание Политбюро, чтобы затем отменить их одним пакетом.
Я внимательно посмотрел на Гагарина. Не слишком ли круто такое советовать? Генеральный задумчиво крутит в руках фужер с так и не выпитым вином.
– То есть разумная инициатива должна исходить от меня, но всегда должен быть назначен ответственный за ее реализацию.
– Да. И я бы сразу взял за правило всегда выслушивать оппонента, который не согласен с этой идеей или не совсем согласен. Даже в Верховном Совете и Совмине никогда нет полного единодушия по большинству вопросов. Вот, например, неплохо бы поскорее собрать пленум по научно-техническому прогрессу…
Только я открываю рот, чтобы перейти к животрепещущей теме ЭВМ, как в гостиную снова вплывает домработница с сервировочной тележкой. Нет, при посторонних лучше эту тему не поднимать, иначе протечет, и мне потом Мезенцев опять всю плешь проест за мою самодеятельность. Гагарин, кажется, тоже понимает, почему я так резко замолчал, и предлагает:
– Леш, а не прогуляться ли нам немного по саду перед чаем?
– С огромным удовольствием!
Мы выходим в коридор, идем в сторону холла. Но у одной из дверей Гагарин неожиданно останавливается.
– Хочу тебе кое-что показать… – толкает он рукой дверь и включает свет в комнате.
В ней вдоль стен столы и стеллажи, которые заставлены коробками разных размеров и какими-то свертками. Склад, что ли?..
– Вот скажи, что я со всем этим должен делать, а? – Он обводит комнату рукой, потом достает наугад из ближайшей коробки искусно сделанный макет ракеты «Восток‑1». – И таких здесь найдется штук десять, не меньше. Меня просто завалили подарками, с которыми я теперь просто не знаю как поступить! Макеты всех космических кораблей и спутников, шкатулки, настенные панно, картины, какие-то детские поделки… Шлют со всего мира. И все эти подарки после проверки привозят сюда.
– Сочувствую… А я знаешь что бы сделал? Что-то забрал бы в Кремль украсить служебный кабинет. Но совсем немного, чтобы не превращать рабочее место в свалку. Во‑вторых, открыл бы на ВДНХ павильон «Космос» и все эти макеты передал туда. Космонавтика давно уже превратилась в самостоятельную отрасль народного хозяйства, так почему на ВДНХ у нас до сих пор нет отдельного павильона? Если еще сделать несколько макетов ракет и спутников в натуральную величину и выставить там, народ валом повалит на них посмотреть.
– Точно! – заулыбался Гагарин. – Можно еще космические скафандры поставить, центрифугу…
– А еще я бы организовал музей в Центре подготовки космонавтов, – покивал я. – Все равно туда тоже скоро начнут водить экскурсии, так пусть гости увидят это народное творчество.
– Слушай, это мысль! Ты не против, если завтра я озвучу ее на открытии памятника и сошлюсь на тебя?
– Буду только за. Но мое имя не упоминай, пожалуйста. Неудобно. Просто скажи как-то нейтрально: «Советская молодежь предлагает».
– Хорошо. А про музей в Центре подготовки я, пожалуй, с генералом Кузнецовым поговорю. У наших ребят из отряда тоже много таких сувениров скопилось. Новое оборудование, конечно, не разрешат в музее показывать, но какие-то устаревшие тренажеры и приборы вполне можно будет там выставить, гостям будет интересно.
Дорожки парка, куда мы выходим через второй выход, ярко освещены фонарями. Пышные клумбы, среди которых я гулял летом, опустели, с деревьев и кустарников облетели листья, отчего и сам сад, и другой берег реки стали хорошо просматриваться от дома. И все тот же шикарный вид из сада на Москву-реку и Лужники. Впрочем, сейчас, вечером, очертания реки только угадываются, создавая границу между ее темными водами и огнями столицы на другом берегу.
– Ты ведь хотел поговорить со мной о чем-то серьезном и без свидетелей?
– Да, хотел. Но тема такая важная, что даже не знаю, как к ней подступиться…
– А ты выскажи главную мысль без обиняков и потом аргументируй ее.
– Ну, если так… – Я останавливаюсь под фонарем и разворачиваюсь лицом к Гагарину. – Товарищ генеральный секретарь, вы осознаете, что наша страна начала резко отставать в развитии ЭВМ от Запада? И чем дальше, тем пропасть эта становится все глубже и глубже. Через пять лет процесс станет необратимым, мы пройдем точку невозврата и никогда уже не сможем догнать буржуазные страны.
– Леш, ты не слишком драматизируешь ситуацию? – удивленно поднимает бровь Юрий.
– Нет. На деле все обстоит еще хуже. Я просто не хочу сразу пугать тебя.
– Но с чего вдруг такие мрачные выводы?!
– Я месяц пробыл в Японии. Она, как ты понимаешь, пока далеко не первая страна мира в области передовых технологий. Но даже по сравнению с этой Японией мы уже здорово отстали. В Токио я увидел американскую компьютерную систему IBM System/360, которую США поставили японцам на Олимпиаду. И это ЭВМ совершенно нового, третьего поколения на интегральных схемах. Только задумайся, какие возможности открывает эта машина в области научных разработок и управления предприятиями! Про оборонную промышленность и космонавтику я вообще промолчу, ты их потребности лучше меня представляешь. Но я даже не знаю, что меня сильнее поразило: эта американская ЭВМ или оснащение лабораторий Токийского университета. Я несколько дней не мог прийти в себя, осознав реальный размах нашего отставания. И это при том, что у нас в СССР есть несколько центров, которые серьезно занимаются ЭВМ и с мозгами у наших ученых полный порядок, они еще и фору дадут американцам.
– И тогда в чем лично ты видишь причины отставания?
– В первую очередь в косности мышления нашего руководства. Это в основном пожилые люди, они просто в силу возраста, образования и личного опыта не понимают, что через десять-пятнадцать лет ЭВМ станут обыденной и крайне необходимой вещью во всех отраслях народного хозяйства, появятся персональные компьютеры. Это сейчас они им кажутся непонятной дорогостоящей игрушкой, блажью ученых. Но ты-то понимаешь, что за ними будущее? Развитие ракетной отрасли уже сейчас невозможно без ЭВМ, а мы и здесь начинаем отставать – спутник на геостационарную орбиту вывести не на чем, позор!
Я перевожу дыхание, пытаясь успокоиться. Снова разошелся, а нервными воплями делу не поможешь. Только как мне пробить эту глухую стену, если Гагарин не поддержит меня? Где тогда искать сторонников? Кто будет меня слушать? Если в прошлой реальности даже наши военные не смогли переломить ситуацию.
– А вторая проблема, – продолжаю я, немного успокоившись, – разобщенность наших ученых, занимающихся вычислительной техникой. Они попросту дублируют работу друг друга, и каждый создает свою собственную прекрасную ЭВМ, которая в результате совершенно не совместима с другими, такими же прекрасными. Штатовцы же пошли иным путем – они стандартизируют все что только можно, создавая программно совместимые модели. Да, объем памяти у разных моделей отличается, но при этом набор периферийных и внешних запоминающих устройств у них общий. И система стандартных структур данных и команд единая – нет необходимости переписывать приложения. А у нас кто в лес, кто по дрова, зато все наши ученые сплошь гении!
– Послушай, но тогда нам тоже нужно ввести стандарты на вычислительную технику!
– Нужно. Но чей именно вариант принять за стандарт? Какой из наших разработок отдать предпочтение, если все они неплохи? В прошлом году создали Межведомственный совет по внедрению вычислительной техники в народное хозяйство. Заметь, на уровне Госкомитета по науке и технике при Совмине! Вот год прошел. Где результаты?! Их нет. И они там еще пять лет будут договариваться, пока мы окончательно не отстанем от США. Тогда тайком закупим у них ЭВМ и начнем, как идиоты, ее копировать. Юра, ты понимаешь, что копирование – путь в никуда?!
Воцаряется молчание. Гагарин напряженно хмурится, обдумывая мои слова. Пусть думает. У него теперь безграничные возможности повлиять на ситуацию, с моими жалкими связями не сравнить.
– Юр, я уже написал несколько статей по теме ЭВМ про Японию, теперь в конце месяца хочу съездить в Киев к академику Глушкову, который и возглавляет этот межведомственный совет. Останавливаться я не собираюсь. В нашем журнале будут печататься все новые и новые статьи по этой теме, целый цикл статей. Как видишь, я бью во все колокола, пользуюсь любой возможностью, чтобы взбудоражить народ и не дать чиновникам от науки замылить эту важнейшую тему.
– Что ты хочешь от меня, что конкретно предлагаешь?
– Возьми под личный контроль эту тему. Поговори для начала с Глушковым и Китовым, его замом. Потом с другими ведущими учеными этой отрасли. Осознай для себя, что я вовсе не преувеличиваю глубину проблемы, а скорее даже недооцениваю ее. Время, время, Юра!!! Всем почему-то кажется, что впереди у нас вечность, а времени уже сейчас катастрофически не хватает – оно утекает, как вода сквозь пальцы! На счету не то что каждый день – каждый час, каждая минута. Мы все засиделись на печи. Мир ускоряется и ускоряется, а мы еще живем по старинке, как во сне. Мы так проспим все на свете!
– Ладно! – решительно встряхивает головой Гагарин. – Я тебя понял. Можешь для начала прислать мне журнал со своими статьями?
– Завтра он у тебя будет, привезу на открытие памятника космонавтам. И статьи, которые войдут в наш второй номер, тоже привезу. А ты поговори, пожалуйста, еще с Крыловым, военные как никто заинтересованы в развитии ЭВМ, особенно ракетные войска.
– Согласен.
Дальше мы возвращаемся в дом пить чай. Валентина уже ждет нас, на столе стоят разные вкусности. К теме ЭВМ больше не возвращаемся, все главное было сказано в парке. Нельзя перегружать Гагарина наболевшими проблемами, иначе у него могут опуститься руки от их обилия. Будем освещать эти проблемы по мере их важности и срочности, по мере невозможности откладывать их и дальше в долгий ящик.
Зато мы снова увлеченно обсуждаем, как должен выглядеть памятник Неизвестному солдату. Ненавязчиво подвожу к идее надгробия, выполненного в виде простой квадратной плиты из красного гранита. И скромной бронзовой композиции – солдатской каски и лавровой ветви, лежащей на складках боевого знамени. Гагариным тоже такая лаконичность по душе. Лозунг «Никто не забыт и ничто не забыто», увы, уже использован на мемориальной стене Пискаревского кладбища в Ленинграде. Нужно придумать что-то равноценное. Осторожно предлагаю: «Имя твоё неизвестно, подвиг твой бессмертен».
Гагарин тут же записывает все идеи на бумагу. Вот и отлично. Часть оставшегося до мая времени на создание памятника нами сегодня сэкономлена, и в таком виде мемориал точно успеют возвести ко Дню Победы. Юра обещает завтра же переговорить с 1‑м секретарем МГК Егорычевым. Собственно, в моей реальности именно этот человек и продвигал идею с памятником, так что возьмется он за ее осуществление с огромным удовольствием. А нам только того и надо…
* * *
На следующий день чуть ли не вся Москва собралась у станции метро «ВДНХ» на торжественный митинг в честь открытия монумента Покорителям космоса. На площади не протолкнуться от людей, которые пришли поглазеть на огромный памятник, нового генсека и своих обожаемых героев космонавтов. Митинг снимают сразу несколько кинооператоров, тут и там в толпе снуют коллеги журналисты, освещая фотовспышками радостные лица москвичей и гостей столицы. День сегодня выдался пасмурным, но довольно теплым для ноября, сильного ветра или дождя пока нет. Хмурую серую погоду расцвечивают яркие флаги, установленные по периметру площади, транспаранты и живые цветы, украшающие временную трибуну у основания монумента.
Сам памятник выглядит просто великолепно! Сейчас этот монумент высотой в 107 метров – самый высокий в СССР и долго еще будет им оставаться. Он выполнен в виде взлетающей ввысь ракеты, за которой с земли тянется длинный шлейф выхлопных газов. 250‑тонная стальная конструкция была вручную собрана и облицована на земле, а затем поднята с помощью специальных тросов. Снаружи монумент полностью, за исключением основания, отделан отполированными титановыми пластинами, в которых отражается небо. Поставок дефицитного титана для памятника добился лично Королев, он даже переехал жить в Останкино, чтобы лично следить за ходом строительства. В основании монумента размещены бронзовые горельефы, изображающие людей, которые внесли важный вклад в освоение космоса: ученых, конструкторов, инженеров и рабочих. Не обошлось и без советской символики: серпа и молота, а также Ленина, застывшего в характерной указующей позе. Потом, через несколько лет, в стилобате памятника собираются разместить Мемориальный музей космонавтики.
Среди серой массы москвичей, одетых в основном в одежду темных тонов, всполохами выделяются ярко-красные шарфы на студенческой молодежи. Мода на них распространилась со скоростью лесного пожара, говорят, в магазинах Москвы разом смели с прилавков всю пряжу красного цвета. Ну, для кого-то, может, и мода, а для меня сейчас еще и острая необходимость. Я сразу попросил Вику связать мне о‑о‑очень длинный шарф и теперь обматываю им горло несколько раз, давая концам свободно болтаться на груди. А что?! Надо же мне как-то выделяться среди «метеоритов»? Кому, как не мне, ловить восторженные взгляды однокурсниц? Шутка. Но, судя по тому, как сейчас заинтересованно посматривает молодежь на мой длинный шарф, красная пряжа и дальше будет в большом дефиците в столице.
Пользуясь журналистскими удостоверениями, мы с друзьями пробиваемся через толпу и милицейские кордоны в первые ряды, поближе к трибуне. На груди у Димона висит новый фотоаппарат с какой-то навороченной оптикой, он то и дело смотрит в видоискатель, надеясь сделать удачный кадр. На трибуну сейчас как раз поднимаются официальные лица. Первым идет Гагарин в парадной военной форме, за ним несколько членов нового Политбюро, космонавты, военные, ученые… Митинг открывает глава Москвы Егорычев. За ним выступает знатный сталевар завода «Серп и молот» Клюев, потом академик Келдыш – нынешний президент Академии наук СССР. Понятно почему. Он же руководил Научно-техническим советом по созданию первого искусственного спутника Земли, внес большой вклад в осуществление программ пилотируемых полетов в космос и проведение исследований околоземного пространства.
А вот роль Келдыша в развитии отечественной вычислительной техники хоть и велика, но не так однозначна. Да, в 1962 году именно он привел к Косыгину Глушкова с его идеей ОГАС. Но он же и считал нецелесообразным создание советских суперкомпьютеров, потому что «такие замечательные математики, как Канторович, смогли и без компьютеров вычислить всё, что было им нужно для советского атомного проекта». Странная логика для такого большого ученого. И именно Келдыш несет значительную долю ответственности за решение ГКНТ и Академии наук СССР в 1969 году копировать американскую ЭВМ серии IBM‑360. Оно и предопределило потом все дальнейшее развитие советской компьютерной отрасли, а вернее, тупиковый путь ее развития.
Надеюсь вмешаться и заранее исправить ситуацию, первый шаг к этому вчера я сделал.
Среди стоящих на трибуне безошибочно узнаю Королева – главного конструктора советской космонавтики. Он стоит во втором ряду, его волевое лицо словно высечено из гранита, но выглядит он нездоровым. Не щадит Сергей Павлович ни себя, ни других. И с коллегами-конкурентами беспощаден. Cреди гостей на трибуне не наблюдается ни Челомея, ни Глушко, ни Янгеля. Такое впечатление, что Королев единолично всю нашу космонавтику вперед двигал. И тому же Челомею вообще теперь тяжко придется без поддержки покойного Хрущева. Это тоже тема для беспокойства и размышлений, «Протон» нужно спасать.
– Привет, молодежь! – выводит меня из задумчивости знакомый голос.
– Здравствуйте, Алексей Иванович! – дружно приветствуем мы подошедшего Аджубея. А вот по главреду «Известий» и не скажешь, что он недавно перенес инфаркт. Похудел, румянец на щеках.
– Статью в новый номер готовите? Молодцы, дело хорошее!
Мы с Аджубеем чуть отступаем в сторону, чтобы не мешать ребятам слушать академика.
– А я к вам сегодня собирался заехать. Хотел обсудить наше мероприятие в «России».
– Заезжай. – Алексей Иванович прислушивается к выступающим. – Но только вечером, после шести. Раньше меня в редакции не будет.
Наш разговор прерывают громкие аплодисменты, которыми народ провожает академика. Слово предоставляется Гагарину, вся площадь, как и мы, замирает, прислушиваясь к своему любимцу. Он произносит небольшую речь, потом, улыбаясь, сообщает, что именно ему, как Первому космонавту СССР, ЦК КПСС поручило открыть монумент покорителям космоса. Все гости спускаются с трибуны к подножию памятника, где уже натянута символическая лента, чтобы принять участие в ее перерезании. Мы с ребятами подаемся вперед, чтобы увидеть этот исторический момент и запечатлеть его на фото. Начинается толчея даже среди журналистов – все, как и мы, хотят подобраться поближе. Милиция и ребята в штатском с трудом сдерживают напор толпы.
Ко мне неожиданно подходит Андрей Литвинов, оказывается, все это время он тоже был здесь.
– Леш, Юрий Алексеевич сказал, ты должен передать ему что-то?
– Да, все привез, как и обещал, но папка у меня в машине лежит. Пойдем прогуляемся, я здесь недалеко припарковался.
Выбравшись из толпы, мы с Андреем быстро идем в сторону метро, где стоит моя «Волга».
– Тебе еще нужен адрес вдовы Андреева?
– А что, уже нашел, так быстро?! – удивляюсь я.
Андрюха снисходительно улыбается. Ну, да… с его-то нынешними возможностями – пробил по картотеке КГБ, и всех делов. Мне тут же протягивают бумажку с написанным от руки адресом. Ага… конец Ленинского проспекта, если не ошибаюсь, район станции метро «Университет». Далековато…
У машины передаю в руки Литвинова папку, в которой лежат журнал и копии некоторых моих статей. Он просматривает содержимое.
– Первый еще просил тебя на пару слов подойти, поговорить о чем-то хотел.
Ого. У Гагарина теперь уже и свое уважительное имя есть среди приближенных.
– Если проведешь к нему, то я с радостью.
Пока мы добираемся до трибуны, торжественное открытие уже состоялось и митинг фактически закончился. Официальные гости собираются отбыть восвояси и направляются к служебным машинам. Подозреваю, впереди у них по плану банкет где-нибудь в Кремле или на Ленинских горах в Доме приемов. Гагарин уже стоит рядом со своей служебной «Чайкой», о чем-то разговаривает с Королевым и Келдышем. Мы с Андреем останавливаемся чуть в стороне, чтобы не мешать охране, но в то же время так, чтобы Гагарин нас увидел. С удивлением замечаю, что вблизи Королев выглядит еще хуже. Землистый цвет лица и мешки под глазами – явные признаки обострения хронической болезни, а не только вечной усталости. Понятно, что он работает на износ, но за здоровьем-то следить тоже нужно. Иначе быстро наступит закономерный конец, в этой реальности он может и двух лет не протянуть.
Наконец генсек заканчивает разговор и машет мне рукой. Охрана беспрекословно пропускает меня к «Чайке». Краем глаза вижу, как Андрей передает мою папку одному из охранников для досмотра, что-то объясняет ему.
– Юрий Алексеевич, а почему Королев так плохо выглядит? – невольно вырывается у меня. И замолкаю тут же с виноватым видом, понятно ведь, что не мое это дело. Но слово‑то не воробей, уже вылетело… – Я ведь не ошибся, это сам Королев? Мне его на приеме в Кремле показывали.
– Да не слушает он никого! – возмущенно восклицает Гагарин, похоже, у него тоже нагорело. – Сколько раз уже просили его заняться своим здоровьем, но ему же всегда некогда!
– Простите, что лезу не в свое дело, – понижаю я голос, – но неужели нельзя проявить государственную волю?! Вы же теперь глава партии! Поставьте вопрос ребром: либо он немедленно ложится на обследование, либо вы отстраняете его от работы. Не послушает – пригрозите, что вынесете вопрос об отстранении на ближайшее заседание Политбюро. Проявите вы уже коллективную жесткость, разговор же о его жизни идет! А если там что-то серьезное, если он прямо на рабочем месте?..
– Наверное, придется так и сделать, – решительно кивает генсек, стоит мне замолкнуть. – Луна и космос от нас никуда не денутся, а вот здоровье главного конструктора не вернешь.
– Да и нужен ли нам так сильно этот пилотируемый полет на Луну? – осторожно замечаю я, оглядываясь. Рядом никого нет, все деликатно отошли в сторону. – Помните, мы уже обсуждали это с ребятами в Звездном? Что даст нам конкретно для науки и для страны это полет? А если из-за вечной спешки что-то опять пойдет не так? Представляете, какой удар по репутации нашей космонавтики?! Может, разумнее какой-нибудь луноход послать туда для забора грунта? А огромные средства на что-то другое важное потратить. Например, на сеть геостационарных спутников для гражданских и военных нужд. У меня вот вообще складывается впечатление, что американцам гораздо важнее нас разорить на космонавтике, чем самим первым достичь Луны.
– Косыгин с Микояном тоже мне недавно про это говорили…
Гагарин трет подбородок, тяжело вздыхает.
– Так это самые разумные люди в Политбюро, – поддакиваю я. – Они знают, о чем говорят. Это только в ЦК вечно стремятся американцам нос утереть, как будто у нас в стране других забот нет. Да, черт с ними, пусть летят на Луну!
– Ладно… я так понимаю, журнал и статьи ты уже отдал моим ребятам?
– Да. Если нужны будут пояснения, готов снова встретиться.
– Хорошо. А я вчера после твоего ухода еще раз обдумал идею с памятником Неизвестному солдату и решил прямо сегодня встретиться с Егорычевым и товарищами из ЦК. Чего откладывать? Надо сразу действовать, не терять время. А вы у себя в журнале подумайте, какие еще памятники нужны столице. Я вот, например, считаю, что пора восстановить Триумфальную арку в честь победы над Наполеоном в 1812 году. Что думаешь?
– Давно пора! И на Бородинском поле порядок надо навести. Мы летом с ребятами в поход туда ходили, так могила Багратиона до сих пор разорена и не восстановлена.
– Непорядок! Поднимайте эти вопросы в печати, а мы вас на Политбюро поддержим.
* * *
После митинга мы с ребятами прощаемся у метро и собираемся разъехаться в разные стороны. Юля отправляется в Дом моды на Кузнецкий Мост, а Димону уже не терпится проявить пленку и посмотреть, что же он наснимал у трибуны. Поэтому он спешит в известинскую фотолабораторию. Лева же едет в «Молодую гвардию» – знакомиться с Анной Арсеньевной и править статью о книжных новинках. Заодно и гонорар за пьесу получит.
– Лева, – я придерживаю стремительного друга за рукав, – у них там в этой редакции заблудиться можно. В случае чего обращайся к секретарю Осиповой Людочке, она тебя сама отведет к Анне Арсеньевне или хотя бы даст сопровождающего, чтобы ты там не потерялся.
– Леша, не делайте больно моей репутации… – произносит друг с характерной интонацией, явно передразнивая кого-то из своих родственников. Отчего я сразу вспоминаю, что надо бы позвонить дяде Изе насчет мебели. – Леву язык до Киева доведет.
– Смотри, чтоб он тебя до цугундера не довел, остряк! – ржет Димон. Потом задумчиво чешет репу. – А может, мне тоже сначала за деньгами съездить, а потом уже в «Известия»?
В результате я обоих закидываю по дороге в «Молодую гвардию», а потом еду на ЗИЛ – забирать сноуборд и оплачивать свой новый холодильник. Дел на сегодня опять запланировано много, до вечера нужно успеть еще в несколько мест. Вика ворчит на меня, что я мотаюсь целыми днями по Москве, но что тут поделаешь. Времени как всегда катастрофически не хватает, а на носу презентация в «России».
На ЗИЛе меня встречают как родного, по дороге в КБ со мной уважительно здороваются даже совершенно незнакомые люди, особенно мужчины. Оно и понятно – их обожаемый Эдик Стрельцов снова в строю. А на проходной меня вообще ждал сюрприз: я собрался паспорт вахтеру предъявить, а он с улыбкой протягивает мне заводской пропуск, выписанный на мое имя. И не какую-нибудь одноразовую или временную бумажку, нет! Самый настоящий постоянный пропуск, надо только в него свою фотографию 3x4 вклеить.
С проходной, видимо, предупредили КБ о моем приезде, и меня там уже ждут. А вслед за мной и руководство пожаловало – пришел отец в сопровождении начальника Первого отдела Александра Ивановича.
– Ну, смотри, Алексей, что у нас получилось, – гордо показывают мне свое творение инженеры.
Сноуборд у зиловцев вышел просто на загляденье! Это симметричная многослойная конструкция длиной 160 см и шириной примерно 30 см, сердечник которой сделан из древесины березы, а сверху и снизу оклеен двумя слоями стекловолокна. Скользящая поверхность пластиковая, со стальным кантом по периметру нижней части. И хвостовая, и носовая части доски одинаково плавно закруглены и слегка загнуты вверх. У сноуборда есть небольшой прогиб, как у лыжи, и плавные боковые вырезы по краям доски, имеющие форму 8-метрового радиуса. Может, «талия» и лишняя пока, но грешен – не удержался и спижонил, зато как она выглядит эффектно! Заодно и проверил технические возможности зиловских конструкторов. Сверху сноуборд покрыт несколькими слоями ярко-красной нитроэмали, на носу гордое название первого советского сноуборда – «Восток‑1». Прямо Гагарину в новый музей можно отправлять. Только вот мне кажется, что сноуборд туда не доедет, Юра сразу реквизирует его. Так сказать, для личных нужд.
Конечно, сейчас я могу оценивать только внешний вид своей доски, целесообразность технических решений и характеристик выяснится теперь только при испытаниях. Но уже сейчас понятно, что штатовцев мы сделали – заложенные в наш сноуборд технические идеи опережают свое время лет на пятнадцать как минимум.
Что сейчас есть в США? А ничего. В 1965‑м появится детский снерфер – монолыжа с веревкой, закрепленной на носу. Только в 1966‑м – первая нормальная доска. Но она будет ровная, без прогиба и боковых вырезов, лишь нос задран как у прародительницы – обычной лыжи. А креплением для ног вообще послужат металлические скобы, набитые по поверхности доски и дающие минимальное сцепление с подошвой обуви. Потом вместо скоб в некоторых моделях появятся уже шипы из дерева или пластика да резиновые накладки. И такие незамысловатые идеи будут доминировать до начала 70‑х. Следующие десять лет будет меняться только форма доски да пластиковых и резиновых рифленых накладок – на этом практически все. Главное ноу-хау – появятся мягкие фиксирующие ремешки для ног.
А все почему? Боялись травмировать ноги, если они будут пристегнуты к доске более жестким креплением. И только в начале 80‑х додумались поставить на сноуборд крепление, похожее на то, что использовалось в водных лыжах. Тут-то и выяснилось, что падать, наоборот, стало намного безопаснее. Это тебе не горные лыжи – фиксированное положение ступней на сноуборде резко снижает количество травм. И, наконец, только в 1982‑м применили в креплении ремень, обхватывающий пятку, а крепления для обеих ног – и переднее, и заднее – стали одинаково жесткими.
Вот на этой конструкции из 80‑х мы пока и остановимся. Нам как начинающим и этого за глаза хватит. Берем паузу, а все дальнейшие технические усовершенствования будут уже после первых испытаний доски на местности.
– Ребят, а вы не перемудрили? – Александр Иванович с сомнением рассматривает первый советский сноуборд. – Не проще его целиком из дерева было сделать, как лыжи?
На него тут же обрушивается целый шквал негодования:
– Так вес же какой у доски будет, а ее парням в гору на себе таскать придется! Три кило это предел. И еще такая доска совершенно кондовой будет.
– Ну… а если потоньше ее сделать?
– Если «потоньше», то дерево коробить начинает, слишком большая площадь.
– Вы бы еще фанеру предложили, Александр Иванович!
Да… На ЗИЛе тут своя атмосфера. Вон аж от дальних кульманов сбежался народ посмотреть на чудо и поучаствовать в дебатах.
– Нет, а крепления для ног вы как на тонкой фанере устанавливать будете?! – горячится отец. – Короткие шурупы при первой же большой нагрузке вырвет. Спортсмены же на этой э‑э‑э… снежной доске не по прямой линии с горы спускаться будут!
– А здесь что?
– А здесь специальные закладные для креплений есть!
У‑уу… Кажется, инженеры КБ нешуточные мозговые штурмы устраивали, обсуждая конструкцию сноуборда, прежде чем дружно признали мой вариант наиболее оптимальным. И у них уже на все возражения свои аргументированные ответы есть. Молодцы! Конечно, идея удешевить изготовление изделия крайне заманчива. Выточил доску целиком из дерева по принципу широкой лыжи – и вперед. Но как правильно заметил отец, такой примитивный вариант годится только на пологих склонах при минимальных скоростях. Для детей и подростков, короче. И отличаться такая доска от настоящего сноуборда будет, как детские лыжи от горных. Мы, конечно, такой вариант для начинающих в своем журнале обязательно дадим, чтобы сама идея побыстрее ушла в массы. Но зиловское экспериментальное производство нужно изначально нацеливать именно на высококлассное спортивное оборудование. Это ведь какие заманчивые экспортные возможности откроются, а?! Так, нужно им сказать, чтобы срочно патент на изобретение оформляли, и за границей тоже. А потом можно будет на досуге еще и об усовершенствовании горных лыж подумать, до следующей зимней Олимпиады мы с этим как раз управимся.
На фоне горячих обсуждений сноуборда покупка нового холодильника происходит совершенно обыденно. Руководство завода пытается вручить его бесплатно, в качестве премии за мои новаторские предложения, но здесь я проявляю твердую принципиальность. Нет. Никакой халявы. Потом обязательно какая-нибудь сволочь стукнет в ЦК, что я беру с завода за свои идеи «борзыми щенками». Поэтому только через бухгалтерию и кассу, никак иначе. Отец даже, кажется, немного обиделся за то, что я отказался от такого щедрого подарка, а вот Александр Иванович посмотрел на меня с уважением. Единственное, что я попросил их – подержать холодильник немного на складе, пока у меня ремонт в доме не закончится.
Пользуясь моментом, звоню из отцовского кабинета дяде Изе. Подробно объясняю ему, что мне нужно. Ага… тумбы, подсервантники, желательно безо всяких финтифлюшек и полировки. Совсем замечательно, если они еще и в японском или китайском стиле будут. Дядя Изя явно озадачен моими странными запросами, но обещает обзвонить знакомых – в Москве у старьевщиков чего только не встречается. Даю ему свой домашний телефон на Таганке, прошу звонить в любое удобное для него время, сроки-то уже поджимают…
* * *
В Гнесинке нахожу своих «соловьев» в репетиционном зале. Занятия только закончились, и они сразу же помчались к гитарам.
– «Машинистам» физкульт-привет! – стараюсь я перекричать громкую музыку.
– О, командир пришел! – Музыка обрывается, и гнесинцы окружают меня. – С чем сегодня пожаловал?
– Принес вам радостную весть. Через две недели у вас первое важное выступление.
– Как выступление?! Где?!
Ох, сколько же от них шума… Галдят, перебивают друг друга. Я поднимаю руку, призывая их к тишине и вниманию:
– Так, сначала по месту и дате выступления. В двадцатых числах ноября в киноконцертном зале «Россия», что на Пушкинской площади, состоится вечер, посвященный выпуску первого номера журнала «Студенческий мир». Министр Фурцева дала добро нам там выступить. Со сцены должны прозвучать две песни патриотического содержания, а в конце вечера, после торжественной части и кинопремьеры нового фильма, в фойе будут еще и танцы. Там вы уже сможете исполнить весь свой любимый «танцевальный» репертуар.
– Леш, так у нас песен раз-два и обчелся!
– Не надо прибедняться, я считать еще не разучился! – сразу осаживаю я этих «сирот казанских». – У вас сейчас в репертуаре уже семь песен. Одна патриотическая и шесть танцевальных.
– Это очень мало! – горячится Федор. – Надо хотя бы до десяти добрать.
– Хорошо, – делаю вид, что сдаюсь, – сейчас еще две новые песни получите.
Я еще договорить не успел, а этот торопыга уже за тетрадкой и ручкой помчался. Остальные столпились вокруг меня с горящими глазами:
– Как называется?
– «Мой адрес Советский Союз».
– Ну… давай послушаем, – энтузиазм «машинистов» резко теряет в градусе, – может, и ничего песня.
Вот поросята неблагодарные, им бы только все твист да битлов играть! Я обвожу кислые лица парней строгим взглядом и беру в руки гитару.
– Этой песне попрошу уделить особое внимание, Фурцевой она очень приглянулась. И именно под эту песню я выбил для вас выступление в «России».
Начинаю петь. Лица «машинистов» понемногу светлеют, Петя даже пытается подыгрывать мне на ударных. Николай на слух записывает ноты, Федя строчит слова в тетрадку, постукивая ногой в ритм. К концу песни хорошее настроение к парням возвращается. Понравилось значит. Перехожу ко второй песне.
– А теперь признавайтесь, орлы: Адамо с его «Снегом…» пробовали перепеть?
– Ну… на ноябрьские у нас вечер отдыха в Гнесинке был, так что пришлось разучить – свой-то репертуар совсем маленький.
– И что, прямо на французском её спели? – ехидно интересуюсь я.
«Машинисты» смущенно отводят глаза. Что-то я даже слушать боюсь этот их «шедевр». А если они еще и хриплый голос Адамо пытались копировать, тогда вообще страшно представить, что у них получилось!
– Так, давайте больше не будем пугать людей вашим французским прононсом. И изображать из себя Адамо тоже. Заводите свою шарманку, но исполнять эту песню мы будем спокойно, хрипеть и горло драть не станем. А ты, Федь, записывай русский текст.
Ну… мелодию они уже играют более или менее сносно, и на том спасибо. Но до совершенства далеко. Дожидаюсь начала куплета и вступаю:
После первой части припева у меня нет никаких завываний, как у Адамо, просто идет проигрыш. А вот в начале второго куплета я тоже повторяю его прием с речитативом. И вот, ей-богу, получается у меня ничем не хуже, чем у француза. А по сравнению с более поздним магомаевским вариантом даже и получше, пожалуй. Все-таки текст и настроение этой песни изначально не предполагают такого надрыва в исполнении.
Парни довольно переглядываются, Федя радостно показывает нам большой палец.
– Вот так и будем ее теперь петь. А чтобы вы могли услышать «Снег…» в нормальном качестве, вот вам диск со звездами зарубежной эстрады. – Достаю из портфеля пластинки, привезенные из Японии, по очереди вручаю их «машинистам». Опять взрыв бурного восторга.
– Переписать себе разрешаю, но диски вы должны вернуть в идеальном состоянии. Незапиленные! Иначе больше никогда и ничего вам не принесу.
– Я лично за этим прослежу, – клятвенно обещает мне Николай, прижимая к груди яркий конверт с пластинкой.
И они тут же дружно утыкаются носами в список песен на обратной стороне. Дальше слышны только их громкие восторженные вопли: «Парни, здесь Хали-гали есть!», «О, черт, и Холлидей, и битлы!», «Далида»!
– Парни, смотрите… у него еще битлы! – с придыханием произносит новый член группы – басист Игорь, заметив в моих руках следующий диск в ярко-красной обложке.
– Это вам для ликвидации безграмотности и повышения вашего мастерства. Самый последний диск битлов. Ну, и «Каникулы любви» на десерт.
Вручив пластинки, смотрю на часы – надо бежать.
– Теперь покажите, что у вас получилось с «Каникулами…» и с «Комарово», а то мне уже ехать нужно.
«Машинисты» с готовностью демонстрируют разученные песни, с гордостью сообщают, что они пользуются огромным успехом в Гнесинке. Студенты друг у друга слова списывают, просят на магнитофон все их песни записать.
– Нет, вот это пока нежелательно.
– Почему? – В голосе ребят сквозит искреннее недоумение.
– Во‑первых, вам еще репетировать и репетировать до нормального уровня, потом самим будет стыдно за такую спешку. А во‑вторых, если завтра записи наших песен по рукам пойдут, то через неделю их уже в ресторанах петь начнут. И потом фиг докажешь, что мы были первыми исполнителями. Наша задача – сначала пластинку на «Мелодии» выпустить, ясно?
Парни неуверенно кивают. Но, кажется, до них все равно не доходит, почему нельзя бесцельно распространять свои записи в народе. Кому-то точно популярность Высоцкого и прочих «самодельщиков» покоя не дает…