Глава 7
Вновь закат разметался пожаром —это ангел на Божьем дворежжет охапку дневных наших жалоб.А ночные он жжет на заре.
До дачи Горького в Горках я добрался быстро. Невзирая на свежевыпавший снег, лихо промчался по пустынному и извилистому Рублево-Успенскому шоссе, а миновав перекресток с указателем на Николину гору, вскоре свернул направо – на дорогу, ведущую через заснеженный лес. Она была хорошо почищена, и через пять минут я уже сигналил перед зелеными воротами усадьбы. Из будки показался охранник. Тщательно проверил у меня документы. Позвонил куда-то, доложил о моем прибытии, переписал номера машины. И уже через пару минут я ехал по парку в сторону внушительного двухэтажного особняка с колоннами. По бокам от него – два небольших флигеля. Усадьба эта когда-то принадлежала фабриканту Морозову. Старообрядческая семья много сделала для Москвы – построила известную больницу, щедро жертвовала на благотворительность. И еще Савва Морозов давал деньги на революцию. Собственно, у партии большевиков было два главных источника финансирования – деньги еврейских банкиров и средства московского фабриканта-старообрядца. Ну и, разумеется, «эксы» – экспроприация у экспроприаторов.
После революции имение национализировали, невзирая на прежние большие заслуги родственника владельца. В 20-х здесь разместилось заводоуправление Конного завода № 1, а с 31-го в Горках по настоянию врачей жил Горький. Здесь он писал роман «Жизнь Клима Самгина», сочинял свои пьесы «Егор Булычев и другие», «Достигаев и другие». Сюда приезжали к нему и руководители партии, и творческая интеллигенция – Немирович-Данченко, Бернард Шоу, Герберт Уэллс, Ромен Роллан, Фадеев, Вересаев, редакторы многих журналов и издательств. Здесь же он и скончался в 36-м. Судя по воспоминаниям именитых гостей, слабое здоровье «Буревестника» ничуть не мешало ему пить, как сапожнику.
Встречать на крыльцо меня вышли почти все нынешние обитатели усадьбы. Толстый Бовин, чернявый Шахназаров, ну и, разумеется, Бурлацкий с Богомоловым. Последним появляется пышущий трубкой Арбатов. А где же Яковлев? Могильщик СССР занят и не изволил появиться, зато остальные обитатели, судя по интересу к моей персоне, явно скучают в особняке. Я жму руки, отшучиваюсь насчет «Волги», даже презентую им пару книг «Города», которые у меня лежат на заднем сиденье. Попахивает алкоголем – время уже к обеду, и консультанты, судя по всему, успели принять на грудь. Традиции «Буревестника революции» здесь блюдут свято.
Мы проходим вовнутрь, мне показывают бывшую дачу Горького. Здание и интерьеры, конечно, обветшали немного, но все еще выглядят достойно. И чего тут только нет! Собственный кинозал, каминный зал с большим обеденным столом и пианино. В соседнем помещении стоит бильярдный стол, кресла и стойка для киев. На втором этаже множество кабинетов и спален. Для полного счастья тут только бассейна не хватает. Зато есть отдельный спуск к Москве-реке, рядом с которым стоит сруб бани. Кучеряво цековцы живут, устроились здесь прямо по-барски, на всем готовом.
– А где же мемориальные комнаты Горького? – интересуюсь я. – Здесь вроде бы музей писателя был – его кабинет, спальня…
Бурлацкий пренебрежительно пожимает плечами:
– Кому они нужны? Когда мы сюда заехали, музея здесь уже не было.
– А экспонаты куда делись? Личные вещи Горького?
– Понятия не имею. Архивы с вещами, наверное, в московский музей отвезли, а мебель здесь осталась. Она ведь еще от Морозовых, – Федор провел рукой по спинке красивого и явно дореволюционного кресла, – обслуга вроде Говорила, что много хлама выкинули, перед тем как дачу снова стали использовать по прямому назначению.
Угу… мало им госдач в ближнем Подмосковье, все хапают и хапают – Морозов, поди, в гробу переворачивается. А вещи Горького на свалку. Когда только нажрутся?.. И Никита их ведь тоже поощрял – берите, пользуйтесь народным добром, поправляйте драгоценное здоровье. А зачем на партийные деньги все эти старинные особняки содержать? Чтобы таким вот консультантам было комфортно бухать на природе? Даже эта небольшая группа товарищей успела уже поработать и в селе Волынском (Кунцево), и в Серебряном бору. А сколько еще госдач в распоряжении ЦК?
Наконец, в каминном зале, где мы расположились, появляется хмурый Яковлев. Демонстративно, словно меня не замечая, подходит к столу и кидает документы Бовину. Начинает ему недовольно выговаривать:
– Руководящая роль партии?! Саша, очнись, это анахронизм! Ты же видел, что мы записали в Конституции: двухпалатный парламент, общенародные выборы… А из кого в партии выбирать?!
– Андропов нас на британский флаг порвет. – Бовин поправляет рассыпавшиеся по массивному столу бумаги, потом шурует кочергой в камине, поправляя дрова. Огонь разгорается сильнее, поленья потрескивают, темные угли красиво переливаются жаром. – Такие свободы ни новое Политбюро, ни Гагарин не поймут!
– А мы их убедим! – Яковлев, наконец, подходит ко мне, протягивает руку. От него тоже ощутимо несет водкой. Обеденный стол уставлен бутылками с алкоголем – в «допинге» и других мелких удовольствиях здесь себе не отказывают даже в процессе работы.
– Александр Николаевич! – представляется мне «могильщик социализма», крепко жмет руку. И лицо такое доброе-доброе, куда до него Ленину с его прищуром! Остальные тоже вольготно рассаживаются за столом, наливают себе выпить. Появляется прислуга – две пожилые женщины, которые приносят закуски к аперитиву и даже заливное из судака.
– Русин, у нас тут все по-простому. – Яковлев приглашающе показывает на свободный стул рядом с собой, – садись, не стесняйся.
Берет пару чистых рюмок, наливает водки мне и себе. Я усаживаюсь рядом, краем глаза рассматриваю документы, что валяются на столе. У Бовина красивый бисерный почерк, изложение мыслей тоже не хромает – текст отлично структурирован, самые важные мысли подчеркнуты. Я читаю и тихо охреневаю. А это точно 64-й год?! Всего одиннадцать лет назад похоронили Сталина, а эти «ватиканцы» запросто переписывают главный закон страны, внося туда положения о конституционном суде, двухпалатном парламенте и свободной печати. А судя по разговору – Яковлев требует еще и многопартийности с элементами свободного рынка. Последнее вызывает бурные споры.
– Да не может быть частных предприятий в плановой экономике, – горячится Шахназаров. – Откуда им брать фонды? Как и по каким ценам потом продавать товары?
– Сверхплановая продукция, – отмахивается Яковлев. – Насчет цен и налогообложения – да, надо подумать. Может, запустим социалистические биржи?
Я тебе, сука, дам биржи и свободные цены! Инфляция 3000 процентов, разрушение одноконтурной платежной системы, экономическая смерть страны. Вот оно – нулевое поколение «младореформаторов» – духовные отцы гайдаров и чубайсов! Исток всех наших последующих бед. В голове набатом бухает вернувшееся СЛОВО. Я сам не замечаю, как от злости гну в руке серебряную вилку.
– Эй, Русин, – лукаво подмигивает мне «могильщик», который хоть и пьет, но все замечает. – Не вздумай нам тут столовое серебро портить – все добро казенное, потом замучаемся в хозотдел отписываться.
– Извините, задумался. – Я кидаю вилку на стол, махом выпиваю рюмку водки.
«Московская особая» лебедем летит в пустой желудок, по телу тут же разливается тепло. Я набрасываюсь на закуску, попутно отвечая на вопросы консультантов. Они легко переключаются с наскучивших споров о политике и экономике на литературу, живо интересуются моими творческими планами.
– Сборник стихов готовится к печати в «Молодой гвардии», – отвечаю я, переходя с закусок на первое. Острое харчо горит во рту – невольно хочется добавить еще водочки, чтобы «погасить огонь». – Январский номер журнала в работе. Готовится издание «Города» на английском. А вы для чего меня, собственно, позвали на дачу? В экономике я пока слабо разбираюсь и спорить насчет реформ вообще считаю преждевременным делом. Юрию Алексеевичу сначала бы почистить авгиевы конюшни, оставшиеся от Хрущева.
– Это какие же такие конюшни? – ехидно любопытствует Бурлацкий.
– Ну… например, миллиарды инвалютных рублей, что Никита закачал Насеру и другим арабам. Да и неграм перепало немало. – Я вытираю рот салфеткой. Окидываю печальным взглядом батарею бутылок с водкой. Кроме водки на столе стоят виски, коньяк и даже экзотическая греческая раки. Мощно бухают тут цековцы, мне с этими монстрами не тягаться. Я быстрее их под стол свалюсь. И что у трезвого на уме…
– Тут такое дело… – просвещает меня Бовин. – Нам поручили еще и блок по культурной и молодежной политике написать. А с «младотурками» – выходцами из ЦК ВЛКСМ – мы не очень ладим, это свора Шелепина, а тот, считай, скрытый сталинист.
– Был! – хохотнул Яковлев и снова потянулся за бутылкой.
– Ты же в связях с «младотурками» не замечен, – продолжил Бовин, – а о том, как в июле железного Шурика арестовывал, у нас на Старой площади теперь легенды ходят. К тому же все слышали о твоем литературном клубе «Метеорит», да и с Фурцевой, как мы знаем, ты на короткой ноге.
– Федин опять-таки тебя очень нам хвалил, – подхватывает Шахназаров. – Давай вместе подумаем, что можно предложить руководству в культурной сфере. Мы тут недавно обсуждали отмену цензуры в стране. Ну разве это дело, что чиновники из Минкульта решают: какому кинофильму выходить на экраны, а какому нет…
– …про что можно писать и какому спектаклю появляться на сцене, – добавляет Яковлев – Это же пещерный сталинизм. А мы его на двадцатом съезде решительно искоренили.
– Искоренили, да не весь, – вздыхает Арбатов, – еще чистить и чистить…
Я, наконец, понимаю, куда все идет. Меня не просто «вербуют» в эту банду, они еще и пытаются замазать наивного студента Русина «крамольными» идеями. Скажи я сейчас, что цензура – плохо, и эти ушлые ребятки не просто вставят эту идею в свой проект, но еще и дружно сошлются потом на меня.
– Отмена цензуры – это такое дело, что без бутылки не разберешься, – глубокомысленно изрекаю я и беру в руку «Особую». Наполняю всем до краев рюмки. – Давайте сначала выпьем за успех ваших начинаний.
Первый мой тост заходит на «ура», опрокинуть очередную рюмку никто не отказывается.
– Вот, скажем, писал я свой «Город», – «задумчиво» продолжаю я рассуждать, оглядывая собутыльников, – разговаривал с очевидцем и непосредственным участником тех событий. И он рассказал мне, естественно, не для печати, что поляки творили в 39-м и в 45-м с евреями, а лютовали они похлеще эсэсовцев. И вот я с тех пор думаю: а что будет, если кто-то возьмет и напишет об этом? Очевидцы еще живы, документов в закрытых архивах полно…
– Сдурел, что ли, Русин?! – вскипел Бовин. – Это же полный разрыв отношений с польской компартией – я тебе как сотрудник отдела ЦК по работе с соцстранами говорю!
– А уж как Голда Меир-то обрадуется… – насмешливо цедит Бурлацкий и салютует мне рюмкой.
– Ладно, хрен бы с этими пшеками! – примирительно поднимаю я руки и старательно изображаю, что меня уже повело с трех рюмок. Заодно делаю вид, что не заметил, как Бурлацкий кивнул Шахназарову, после чего тот снова поспешил наполнить все рюмки.
– У нас и самих репьев хватает. Вот недавно закончил я сценарий о Гражданской войне. Прототип моего героя жив и здоров, он даже сам немного пишет. Так вот этот человек во время последней войны руководил партизанами в Крыму. Как думаете, что будет, если он напишет честные мемуары о роли крымских татар в уничтожении этого подполья?
– Это ты сейчас к чему? – непонимающе мотнул головой Яковлев. О-о-о… а барин-то наш уже набрался!
– К вашему вопросу о цензуре! – Я «пьяненько» хихикнул, глядя на вытянувшиеся лица консультантов. – Так будем повально отменять цензуру или еще подумаем?
– Но ведь речь не об этом! – горячится Бовин.
– Са-аша, – ухмыляюсь я, – нельзя быть чуть-чуть беременной! Отменив в стране цензуру, нужно будет сразу готовиться к гражданской войне.
– Зачем же так… радикально?
– И этим дело не кончится, поверь. Отмена цензуры предполагает открытие архивов. Вы готовы подтвердить наличие секретного протокола у Пакта Молотова – Риббентропа? Об этом протоколе на Западе не устают твердить! Готовы к переделу послевоенных границ Европы? А как насчет катынского расстрела?
В зале повисает тишина. У цековцев вытягиваются лица. Ага… вот на такой оголтелой гласности наша страна себе потом хребет и сломает. Покаянно снимем штаны перед всем миром и сами себя высечем.
– Ну… речь же не идет о полной отмене цензуры, гостайну и секретные документы никто же не предлагает отменять, – осторожно роняет Богомолов, – можно ведь просто раздвинуть границы цензуры.
– А кто именно будет эти самые границы определять? Идеологическая комиссия при ЦК?
Не давая им опомниться, я тут же снова разливаю и поднимаю следующий тост – за новое руководство страны. Цековцы пытаются перейти к горячему, но я не даю им спуску. Пьем сначала за здоровье присутствующих, потом за Новый год… После третьего тоста я извиняюсь и отпрашиваюсь в туалет. От водки меня уже кидает в жар, голос СЛОВА отдаляется, словно эта отрава мешает мне прислушаться к нему. Даже нет сомнений, что водка – это яд. И в эзотерическом смысле тоже.
В коридоре прошу горничную показать мне мою комнату. Меня отводят на второй этаж. Сумка с вещами уже здесь, и надо бы разложить их. Но я, прихватив из сумки только тюбик с зубной пастой, быстро прохожу в туалет. Заставляю себя исторгнуть в унитаз все съеденное и выпитое, пока оно не успело всосаться в кровь. Потом долго полощу рот, чищу зубы и умываюсь ледяной водой. Это, конечно, помогает протрезветь и прийти в себя, но с такими масштабами местного пития этого хватит ненадолго – добрые консультанты еще нальют. Надо принять превентивные меры.
Спускаюсь вниз, по запаху нахожу кухню. Дожидаюсь, пока повар отлучится в кладовую, хватаю со стола бутылку с маслом. Судя по импортной этикетке, оно не подсолнечное, а оливковое. Тем лучше. Прямо из горла быстро делаю несколько глотков. Вот! Теперь можно снова в бой. Только не нужно товарищам знать, что я протрезвел.
По возвращении в каминный зал нахожу там ту же компанию – лишь Бовин куда-то пропал. Цековцы продолжают есть и пить, попутно споря насчет Гагарина. Куда, дескать, новое руководство повернет, какой курс выберет? И насколько наш новый Генсек вообще самостоятельная фигура? Кажется, их не на шутку беспокоит внезапное возвышение военных. Я осторожно интересуюсь у соседей – а кто, собственно, теперь заказчик новой Конституции? Хрущев умер, власть поменялась. Понятно, что консультантов по-прежнему курируют Андропов и Пономарев. Но кто в Политбюро теперь всех их «крышует»?
– У нас тут на днях был Анастас Иванович, – Шахназаров нацепил на вилку соленый рыжик, – читал документы, расспрашивал нас о предлагаемой программе. Обещал поддержку в Политбюро.
Ага… Старый лис снова в деле и мутит воду. Я тру лоб, пытаясь просчитать последствия его вмешательства. Не то чтобы это что-то сильно меняло…
Мы продолжаем пить, закусывать. Споры обостряются, народ переходит на личности, вяло переругивается. Ближе к вечеру Яковлев с еще парой цековцев уходят париться. Зовут с собой и меня, но я лишь мотаю головой, делая вид, что уже изрядно набрался. Пить, и правда, пришлось много – но меня пока спасает масло. Оно замедляет впитывание алкоголя в кровь, к тому же я сытно поел.
Перед ужином в каминный зал возвращается Бовин с новыми тезисами. За столом вновь вспыхивают споры о каких-то деталях. Вскоре появляются раскрасневшиеся, напаренные «яковлевцы». И мы опять пьем. Тут уже даже масло перестает действовать. С этой спитой компанией моему здоровому организму невозможно тягаться. Мне уже и притворяться не нужно – теперь я действительно перебрал. С трудом контролирую мысли, а главное – свой язык. Возникает большое желание рассказать этим сукам все, что я о них думаю. Цековцы шутят о «слабой молодежи», глядя, как я пытаюсь держать в фокусе взгляд и мысли. Дайте мне время, я вам, твари, покажу свою «слабость».
Немного утешает, что пьян не один я. У Шахназарова из рук выскальзывает бутылка водки и разбивается о пол – это почему-то вызывает за столом новый взрыв смеха и скабрезные шуточки на грани фола. Прислугу наши «баре» отпустили, так что осколки бутылки, чтобы никто не порезался, они просто прикрывают шкурой медведя, лежащей у журнального столика между кресел. И это тоже вызывает у них приступ пьяного веселья – не им же потом все оттуда выметать. Оскаленная морда медведя оказывается в опасной близости от камина, но никого это особо не волнует.
Наконец утомившийся народ начинает расползаться по комнатам. Я тоже ухожу, но оставляя дверь приоткрытой. За столом остаются четверо: Яковлев с Бурлацким да Арбатов с Шахназаровым. Захожу в соседний бильярдный зал – там темно и не так жарко, как у камина. Продвигаясь на ощупь, нахожу кресло за дверью и прислушиваюсь к пьяным разговорам за стеной. Нет, здесь очень даже прохладно! Кто-то забыл плотно прикрыть окно после проветривания. В моей голове постепенно проясняется.
– А парень-то далеко не дурак! – доносится из каминного зала. Судя по всему, речь зашла обо мне, любимом, и это голос Яковлева.
– Он и вблизи не идиот, – ехидно отзывается Бурлацкий, – поосторожнее с ним.
– И если использовать, то только втемную, – добавляет Арбатов, – неизвестно еще, что он дует в уши Гагарину.
– Да уж… как бы парень не испортил нам Юру своими идиотскими затеями.
Вот же суки… Так и тянет спросить: сами, что ли, хотите испортить?! Наступает пауза, слышен лишь звон хрусталя. Снова пьют. Глотки у них точно луженые!
– Может, пора натравить на него комсомольскую банду? – предлагает Шахназаров. – Он же их лидера того…
– Этим тварям сейчас и без Шурика живется неплохо. Их Гагарин вполне устраивает. Людей Хрущева из ЦК убирают, а кто на их место приходит? Вон, даже Юрий Владимирович парочку комсомольцев в наш отдел взял, а уж на что он осторожен.
– Русин уже сам подставился, – хмыкает Бурлацкий. – Рецензию на «Заставу Ильича» в его журнале читали? А разгромную критику последней постановки Любимова? Пока наша творческая интеллигенция молчит и присматривается. Но еще парочка таких рецензий, и она окрысится, объявив его придворным борзописцем и реакционером. А мы поможем.
Слушая их пьяные циничные рассуждения, я злюсь все сильнее, понимая, что с этими прожженными интриганами мне трудно будет бороться в одиночку. И натравить на них Иванова или Мезенцева пока не за что. Пьяные разговоры к делу ведь не пришьешь – кто по пьяни не злословит и не перемывает кости ближнему? Мне нужен более весомый повод. А доказательств, что здесь свито настоящее змеиное гнездо, нет. И от бессилия я чуть ли не закипаю. К концу их пьяных посиделок я уже зол до потери порядочности.
– Ладно, давайте по последней, и пора идти спать. А то завтра тяжело вставать будет.
Снова слышен звон хрусталя, а потом звук отодвигаемых стульев. Мимо бильярдной нетвердым шагом проходят несколько пар ног. Шум и разговоры стихают на лестнице. Наступает тишина. Похоже, все разошлись. В темные окна бьется метель, закидывая в приоткрытую створку пригоршни колючего снега. Я жду еще минут десять, потом делаю несколько вдохов-выдохов и решительно поднимаюсь с кресла. Выхожу в коридор. На моих часах второй час ночи. Осторожно заглядываю в каминный зал. Никого. Свет за собой не потушили, и в камине продолжают гореть поленья. На столе натуральный срач, а водочный дух в помещении стоит такой, что, кажется, кинь спичку – и воздух полыхнет.
Полыхнет… Может, это и есть выход – спалить здесь все к чертовой матери? С пути их, конечно, не свернешь, товарищи уже скурвились. Но на какое-то время точно задержу. Пока разберутся, пока накажут кого-нибудь…
Тогда за дело. Я быстро подхожу к очагу, еще немного подтягиваю к нему медвежью шкуру. Хватаю кочергу и скидываю на шкуру верхнее полено из полыхающего камина. Занимается хорошо. Но загорится ли потом вся комната? Одной шкуры явно будет мало, и я сдвигаю в сторону начинающегося пожара штору одного из окон. Да и кресло с парочкой стульев можно чуть ближе к шкуре придвинуть. Вот! Теперь полный ажур.
Сдерживая кашель от повалившего дыма, выбегаю в коридор. Не забыв перед этим прихватить со стола несколько листков с черновыми набросками. Снимаю ботинки и, стараясь не шуметь, несусь в свою комнату. Там скидываю покрывало с кровати, ворошу постель. Открываю шкаф, закидываю туда вещи из сумки. Их, конечно, жалко, но чем-то придется пожертвовать. Будет очень странно, если я выбегу с пожара полностью одетым, еще и с сумкой в руках. Все документы и прихваченные черновики заранее кладу во внутренний карман пальто. Раздеваюсь и плюхаюсь на постель. Теперь остается только ждать…
Пока я создавал видимость своего пребывания в комнате, из-за двери уже потянуло дымком. Хорошо так потянуло. Сквозняки здесь из-за старых рам приличные, так что и тяга тоже ого-го! Вдалеке раздаются первые крики, по коридору кто-то бежит и стучит во все двери. Моя комната находится чуть ли не в самом конце, поэтому ко мне ломятся к последнему. Тру глаза до красноты, лохмачу волосы. Открываю не сразу, громкий стук успевает повториться несколько раз. За дверью взволнованная пожилая женщина. Открывает и закрывает рот, пытаясь мне что-то сказать. Наконец ее прорывает:
– Пожар! Там чуть дальше черная лестница, бегите по ней на улицу. Парадная уже вся в дыму!
Трясу головой якобы спросонья, хватаю со стула джинсы и шустро натягиваю их. Сую босые ноги в ботинки. Женщина кидает мне пальто с вешалки и выталкивает в коридор. Что ж, этой одежды вполне хватит, чтобы не простыть, но выглядеть достоверно. Я бегу по коридору в указанном направлении и по пути тоже стучу во все двери. Какие-то уже распахнуты, некоторые приходится выбивать с ноги – там пьяные цековцы спят крепким сном. Я стаскиваю их на пол, с удовольствием луплю по щекам, приводя в чувство. Шум в особняке все нарастает, первый этаж уже прилично так полыхает. Мы с прибежавшей на подмогу прислугой вытаскиваем сиятельных алкашей на черную лестницу, а потом и на снег. Кто-то уже и сам выбрался на улицу. Вдали слышны завывания пожарных машин.
– Ты их считал?! – Какой-то пожилой мужик в военной форме хватает меня за плечо. – Все тут или кто еще в доме?
– Да я даже не знаю, сколько их всего! Я здесь в гостях. Но вроде бы все двери по дороге я вышиб и комнаты проверил, никого не забыл. А что вообще случилось?
– Допились, б…! – Мужик зло сплевывает на снег. – В камине огонь не потушили, и, видимо, горящее полено из него выпало. Предупреждал же, сто раз просил!..
Я закашливаюсь, пытаюсь сфокусировать взгляд на жмущихся друг к другу полураздетых консультантах. Видок у всех еще тот! Хотя я и сам, наверное, выгляжу сейчас немногим лучше. Тру снегом шею и уши, чтобы прийти в себя. Следующей пригоршней обтираю лицо. Немного помогает. Кого же здесь нет? Еще раз вглядываюсь в потерянные лица цековцев, на которых всполохами играют отсветы пожара. Нет Яковлева. Гашу первый естественный порыв броситься в пожар за «могильщиком СССР». Нет, не стоит он того. И вместо этого я иду отогнать свою машину от входа, чтобы она не мешала пожарным.
Прости, Александр Николаевич, но за тобой я в огонь не полезу! Мне еще страну спасать от твоих подельников, а ты свой выбор сделал, когда на ЦРУ подписался работать…
* * *
Приезжают пожарные, начинают тушить огонь. Нас всех просят не мешаться и вообще пройти в отдельный флигель для снятия первичных показаний. Погиб ответственный сотрудник ЦК – понятно, что будет возбуждено уголовное дело по факту возникновения пожара и проведено тщательное расследование трагического происшествия.
Растерянные погорельцы неорганизованной толпой потянулись к указанному флигелю, расположенному справа от главного дома. Там в тепле мы с хмурыми лицами рассаживаемся за длинным столом в чьем-то кабинете. Нам выдают листы бумаги и ручки, просят по возможности подробно описать события, предшествовавшие пожару.
Бурлацкий недовольно посматривает на пожарное начальство в чине майора и вовсе не спешит выполнять его указание. Не возражает, но и не торопится. Словно ожидает еще чьего-то прибытия. Остальные, глядя на него, тоже выжидают. Понятно, что все они предпочли бы объясняться со следователем из совсем другого ведомства. Я подвигаю к себе лист бумаги, но натыкаюсь на предупреждающий взгляд Бурлацкого – он едва заметно качает головой: мол, не нужно суетиться, юноша!
И действительно. Минут через пять в кабинет бодрой походкой заходит подтянутый, седоватый мужчина в штатском, с портфелем в руках. От него ощутимо повеяло гарью, – видимо, он уже успел побывать на месте пожарища и пообщаться с бойцами. Показывает майору удостоверение и сообщает, что дело передано в другое ведомство. Следствие будет вести КГБ, поскольку данный объект находится под охраной сотрудников девятого управления. Майору остается только покинуть помещение под пристальным взглядом комитетчика.
– Давайте для начала познакомимся, товарищи, – комитетчик достает папку из портфеля и раскрывает ее перед собой, собираясь записывать показания, – полковник следственного отдела КГБ Брусенцов Николай Ильич, я буду вести это дело. Попрошу всех по очереди представиться.
Ух, ты… целый полковник примчался. Хотя чему тут удивляться? Сгорел охраняемый объект и погиб далеко не рядовой партиец. Да еще на рабочем месте, так сказать. Консультанты по очереди называют свои фамилии и должности. Все они, естественно, сотрудники ЦК. Наконец, доходит дело и до меня.
– Алексей Русин. Заместитель главного редактора журнала «Студенческий мир».
Полковник едва заметно морщит лоб, словно пытается что-то вспомнить, и, видимо, все-таки вспоминает. Потому что в его взгляде мелькают узнавание и удивление. Мол, а тебя-то, парень, как сюда занесло?! И в курсе ли генерал Мезенцев? Бурлацкий замечает его реакцию, но истолковывает по-своему. Спешит ему пояснить:
– Алексей не входит в нашу рабочую группу и не является моим сотрудником. Он просто приезжал сюда по делу, припозднился немного и поэтому остался переночевать.
– Понятно. Как руководитель группы… в двух словах поясните, пожалуйста, что здесь произошло сегодняшней ночью.
– Все как всегда. Мы поужинали, потом долго беседовали, обсуждали разные рабочие моменты. Затем пошли спать.
– Все одновременно разошлись?
– Нет. Кто-то раньше ушел, кто-то позже. Мы втроем, с товарищами Арбатовым и Шахназаровым, ушли предпоследними, а Александр Николаевич Яковлев еще задержался в зале после нас. Как долго он там пробыл, не знаю. Я быстро уснул и не слышал, когда он вернулся в свою комнату.
Все названные им согласно кивают, типа: да, все верно, так оно и было.
Что?! У меня натурально челюсть отвисает от такого беспардонного вранья! Я просто в шоке. Так быстро, буквально на ходу сориентироваться и дружно перевести все стрелки на погибшего Яковлева, назначив его виновным за пожар?! Охренеть! И ведь ни у кого из этой троицы даже мускул на лице не дрогнул – врут как дышат!
– Хорошо, – кивает полковник, – теперь давайте проясним, как так получилось, что товарища Яковлева не разбудили?
Все пожимают плечами и переглядываются. Я, как школьник, тяну руку.
– Персонал разбудил всех. И в двери они стучали до тех пор, пока им не открывали. Меня, например, сонного силком вытолкали из комнаты, даже толком не дали одеться и собрать вещи. – Я распахиваю пальто, показывая полковнику свой голый торс. – Задымление на втором этаже уже было, но еще сохранялась довольно хорошая видимость. Двери всех комнат были распахнуты настежь, и сразу было видно, есть ли там кто. Мне кто-то из персонала показал, в какой стороне находится черная лестница, ведущая на улицу, и по дороге к ней я тоже заглядывал во все комнаты, чтобы убедиться, что там никого нет.
– То есть персонал действовал по инструкции?
– В общем, да. Я сам помогал им выводить людей.
– Не все могли идти сами? – тут же делает стойку полковник. – Почему?
Эх, сдать бы сейчас ему этих алкоголиков! Но нельзя так в лоб.
– Так это понятно. Кто-то не до конца проснулся, кто-то просто растерялся.
– А какие-то мысли по поводу товарища Яковлева есть?
– Его в коридоре точно не видел, – пожимаю я плечами и делаю вид, что сильно задумался, – а может, Александр Николаевич вышел из комнаты и потом вернулся за какими-нибудь важными документами?
Моя версия всем понравилась. Бурлацкий одобрительно кивнул и подтвердил, что такие документы у Яковлева были. Только не в личной комнате, а в кабинете, расположенном на другой стороне коридора. Все разом заговорили, начали выдвигать предположения. Но о том, что Яковлев просто мог снова завалиться на кровать и уснуть по пьяни, никто не упомянул. Иначе пришлось бы рассказать и о своих коллективных вечерних возлияниях.
За окном тем временем начало светать, наступило хмурое декабрьское утро.
– Так, – принимает решение полковник, – сейчас я с каждым из вас побеседую отдельно, чтобы заполнить первичные протоколы, а поскольку часть показаний Алексея я уже записал, с него мы и начнем.
Николай Ильич ведет меня в соседний кабинет, сам усаживается за стол, мне кивает на стул и телефон.
– Позвони Степану Денисовичу. Сейчас пройдет утренняя сводка, пусть лучше он от тебя узнает, что с тобой все в порядке. И потом поезжай на работу.
– А мои вещи, одежда?
– Извини, но вещи пока забрать нельзя. Там проливают перекрытия второго этажа, и скорее всего вещи уже в таком плачевном виде, что их все равно не наденешь. Что-то ценное или важное там было?
Я задумчиво похлопываю себя по карманам.
– Нет. Документы, слава богу, у меня в кармане пальто лежали, часы на руке… Там сумка осталась, немного одежды, туалетные принадлежности. В общем-то, ничего важного.
– Хорошо. А теперь скажи-ка мне без протокола, что здесь на самом деле вчера было? – огорошивает меня полковник.
А вот оно мне надо – откровенничать с ним? Нет уж, пусть сам до всего докопается. Но наводку ему, пожалуй, дам, раз уж без протокола.
– Я человек здесь посторонний, не мне судить о местных порядках. Но если честно, то количество выпитого за ужином меня потрясло. Любая экспертиза такое количество алкоголя в крови покажет, что…
– Понятно… – вздыхает Брусенцов, – а что с камином? Прислуга говорит, что дрова в камине вечером горели.
– Когда я уходил, точно горели. И еще бутылку водки рядом с камином разбили, а там медвежья шкура лежала.
– Персонала уже не было в тот момент?
– Их Яковлев отпустил сразу после ужина. Вы лучше поговорите с офицером из охраны – с усами такой, в возрасте. Он вам, думаю, много интересного расскажет.
– Ладно, звони уже и поезжай в Москву…
* * *
Куда податься бедному погорельцу? Где преклонить колени поджигателю, где стряхнуть пепел пожарища с грешной головы? Конечно, в родной Особой службе. Вот я и поехал туда, где мне рады и всегда меня ждут. Потому что являться домой в таком виде точно нельзя – консьержку удар хватит. А потом: если бы я сам не приехал в ОС, Иванов бы велел меня в офис за шкирку приволочь. Так уж лучше я добровольно сдамся и огребу заслуженных люлей от начальства. Да, хмель еще не совсем выветрился из моей головы, и кураж имеет место быть, а как же без него в таких делах?
– Здравствуйте, Николай Демидович! – приветствую я нашего бессменного стража. – А я сегодня без пропуска, только паспорт с собой. Пустите?
– Красавец… – качает он головой, окидывая взглядом мою небритую, сильно помятую морду и пальто на голое тело.
– Поможите, люди добрые! – юродствую я. – Сами мы не местные, погорельцы мы несчастные…
– Как тебя угораздило-то?
– Добрый шеф меня в такую командировку заслал, что просто чудом сегодня ночью выжил.
– Дыма, что ли, наглотался? – забеспокоился Николай Демидович.
– Да что нам дым… – грустно машу я рукой, – мне там водки с местными алкашами целый литр пришлось выжрать, думал – сдохну!
Коллега, хохотнув, машет рукой и пропускает меня.
– Иди уже, горемычный, ждут тебя!
– Как у шефа настроение-то?
– Приподнятое, – веселится Николай Демидович. – Лютует с самого утра.
– Эх, значит, будут меня сейчас пороть, – делаю я безошибочный вывод, почесав затылок.
– Угадал, Русин, – доносится по громкой связи голос шефа, – быстро сюда!
Я поднимаю воротник у пальто, придавая себе совсем уж сиротский вид, и отправляюсь на ковер к генералу. Ася, увидев меня, делает большие глаза и прыскает в ладошку. Подмигиваю ей и смело переступаю порог кабинета шефа. Двум смертям не бывать, одной не миновать…
– По вашему приказанию прибыл, – сообщаю я ему унылым голосом.
– И это сотрудник Особой службы, – качает головой Иванов, – коммунист, заместитель главного редактора…
– …отличник, глава семейства, – подхватываю я. – Иван Георгиевич, вы зачем меня к этим алкоголикам послали, а? Мне же теперь полгода печень лечить!
– Ничего, вылечишь. У тебя вон жена с тещей медики, не пропадешь. – Иванов хмуро перекладывает какие-то бумаги на столе. – Давай докладывай побыстрее, что там случилось, а то как бы Мезенцев не позвонил с вопросами своими.
Я тяжело вздыхаю и перехожу на более серьезный тон:
– Ну что сказать: кубло там было змеиное. Рассадник подрывной деятельности. Причем в государственном масштабе.
– Даже так?
– Судите сами, – кладу перед ним несколько листков с записями, прихваченных мною ночью, – не знал бы, что они в ЦК работают, решил бы, что это казачки, с Запада засланные.
– Прямо все?
– Нет, особо опасных только четверо. Теперь уже, правда, трое. Один сегодня пал в неравной схватке с зеленым змеем. Допился и сгорел синим пламенем.
– Я в курсе, – обрывает меня Иванов, пробегая глазами текст. – Что конкретно предлагаешь?
– Воспользоваться удачно подвернувшимся случаем и разогнать эту шайку. Причем хорошо бы еще рассорить их всех, дав совершенно разную меру наказания. Бурлацкого как идейного вдохновителя – в почетную многолетнюю ссылку, и лучше куда-нибудь подальше, например, спецкором на Кубу. Уж больно он ром любит, да и с Фиделем не забалуешь. Ну, и с дружками его – Шахназаровым и Арбатовым – тоже что-то нужно делать. Сейчас их опасно в Москве оставлять, будут воду мутить, начнут на каждом углу рассказывать, что их за прогрессивные идеи гнобят. А надо, чтобы все узнали, что наказали их именно за пьянку и сгоревшую госдачу. Показать всем, что наш новый Генсек только с виду мягкий, и если он сказал: «Хватит пить!», подавая личный пример, – значит, действительно, пора остановиться и заняться серьезным делом. Это происшествие – вообще очень хороший повод прикрутить гайки с пьянством и застольями. Только без перегибов и компанейщины. Гагарин эту тему наверняка поддержит.
– Да, Бурлацкий – руководитель этой группы, ему теперь и отвечать по всей строгости. Глядишь, другим неповадно будет.
Иван Георгиевич откладывает в сторону листки, откидывается на спинку стула, задумчиво барабанит пальцами по столу.
– А с другими что предлагаешь?
– Бовина забрать бы писать тексты к выступлениям Гагарина – голова у него светлая, перо золотое. Богомолов очень толковый экономист, без закидонов либермановских. Его бы тоже взять к Гагарину, например, советником по экономическим вопросам. Еще там есть один китаист – Делюсин, этого можно сразу на повышение в Институт Дальнего Востока отправить.
– То есть предлагаешь убрать только костяк этой группы консультантов?
– Да. Это станет хорошим предупреждением Андропову, чтобы закулисные интриги больше не разводил. И вот что еще, – вспоминаю я важный момент, – Микоян к этой группе большой интерес проявляет, даже сам приезжал к ним в Горки.
На лице шефа непроницаемая маска – только пальцы Иванова нервно тарабанят по столу. Не понять, как он отнесся к моему наезду на Андропова и Старого лиса. Уставился в какую-то точку на своем столе и о чем-то сосредоточенно размышляет.
– Ладно, иди, приводи себя в порядок. Пусть тебя Ася покормит, и сразу садись за отчет. Все, что сейчас рассказал мне, изложи теперь по порядку, внятно и аргументированно. Да, как съездил в Ленинград-то?
– Отлично. Старос мне очень понравился. При должном финансировании и поддержке сверху он вполне справится с производством интегральных схем.
Иванов смотрит на меня, как на тяжелобольного.
– Вообще-то я сейчас спрашивал о твоем свадебном путешествии. А ты, как вшивый, все о бане!
– Ну… музеи все еще на месте, декабрьская погода там по-прежнему отвратительная, балет в Кировском шикарный, – докладываю я. – Вика путешествием довольна.
– Вот же не повезло бедной девочке с мужем!..
С начальством не спорят, но у меня есть собственное мнение на этот счет – с Викой нам как раз удивительно повезло друг с другом! Мне вообще здесь везет на хороших людей. Вот, например, выхожу я из душа – весь такой свежевыбритый, смывший с себя гарь пожарища и переодевшийся в чистую одежду – ее, кстати, теперь всегда держу про запас на рабочем месте. На всякий случай. А в столовой меня уже добрая фея ждет – Ася Федоровна. И на столе стоит правильный набор – стаканчик огуречного рассола, две таблетки аспирина и большая тарелка наваристой мясной солянки с горкой сметаны. Съел и чувствую: жизнь в мое бренное тело возвращается. А здесь еще и азу с картофельным пюре. И откуда только все это богатство? Неужели Особая служба доросла до собственного повара?
Крепким чайком с плюшкой полирнул – в мозгах просветление наступило. Теперь можно и за отчет браться. Пока обедал, успел рассказать Асе, как студенческая свадьба прошла, как мы с женой в Ленинград съездили и как в новую квартиру переехали.
Ну а потом сразу за пишущую машинку. Дела не ждут.
Отчет пишу вдумчиво, тщательно взвешивая каждое слово. Осторожно подвожу шефа к мысли, что в поведении Яковлева было слишком много странностей. Напрямую ни в чем не обвиняю, но набор его фраз, сама реакция цековца на вполне разумные идеи коллег – все должно навести шефа на мысль, что это «жу-жу-жу» было там неспроста. Судя по утреннему поведению Бурлацкого и его ближайших подельников, Яковлева никто из них защищать не будет. Мало того, они сейчас всех собак на него повесят, лишь бы самим выйти сухими из воды. Вот этим я и предлагаю воспользоваться, пока консультанты деморализованы – задать им очень правильные вопросы о Яковлеве.
Про сейфы в кабинетах консультантов я ничего шефу не говорил – откуда мне про них знать? Но Иванов не дурак, и сам догадается, что все сохранившиеся после пожара документы из кабинетов изъять нужно срочно, пока у погорельцев нет доступа в сгоревший особняк. И, судя по тому, как шеф сразу схватился за телефонную трубку, сейчас он эту ценную мысль донесет до Мезенцева. А вот когда сейфы вскроют, документы изучат, тогда и посмотрим, как поведет себя их покровитель Андропов. Есть у меня подозрение – он их сдаст точно так же, как они Яковлева. И ждут их ответственные посты в обкомах и крайкомах. Ага… где-нибудь за Уральской грядой, поближе к Чукотке.
Напечатав отчет по Горкам, понимаю, что на Староса меня сегодня не хватит. Да и не горит с ним – пару дней потерпит. А вот в университет мне еще точно надо заскочить, есть там одно дело неотложное. Телефонный звонок Аси ставит точку в моей работе.
– Леш, Иван Георгиевич просит поторопиться с отчетом. Через пять минут он уезжает.
– Бегу, скажите ему, что отчет готов.
Вот так. Кажется, дело консультантов закрутилось и набирает обороты…
* * *
Отсидев вместе с друзьями семинар, который был важен для получения автоматом одного из зачетов, собираюсь уже ехать домой.
– А ты на бюро разве не пойдешь? – интересуется Лева.
– Да я вроде уже не комсомолец, а член партии, – напоминаю другу, – и потом… Пылесос и без меня с Пилецким отлично справится.
– Выкрутится он, вот посмотришь… – с сомнением качает головой Димон. – Если только Литвинов не вмешается.
Литвинов? Ох, боюсь, не до Пилецкого сейчас Андрюхе. Если я хоть что-то понимаю, то его сейчас на пожарище отправили, изымать документы из сейфа Яковлева и других консультантов. Мезенцев такое важное дело может доверить только проверенному человеку, иначе потом хрен чего найдешь. Наверняка Андропов тоже начеку и велел своим следы замести.
– Литвинов занят. – Я тяжело вздыхаю.
– Нет, не выкрутится теперь Пилецкий, – уверенно заявляет Коган и подает мне письмо. Обратный адресат – незнакомая женская фамилия.
– Что это?
– Письмо из Ленинграда. На адрес редакции пришло. Озвучь его на бюро.
Я быстро проглядываю послание. Мнда… Убойный компромат. Боком ему вышла статья в последнем номере – бывшие сокурсники увидели фамилию Пилецкого и решили нас предостеречь. С благодарностью смотрю на Когана.
– Ладно, загляну сейчас на бюро. А вы, парни, сделайте доброе дело – отнесите пока все наши подарки в «Волгу».
– Так мы их еще в воскресенье в Абабурово вывезли.
– Это вы большие молодцы! Все-все увезли?
– Почти. То, что вам скоро в Карпатах понадобится, оставили – чего таскать туда-сюда?
– Отлично! Тогда до встречи в редакции.
Заседание бюро проходит в небольшой аудитории. Я вежливо стучу в дверь, заглядываю.
– Можно поприсутствовать?
– Заходи, – машет рукой Ольга.
Пилецкий стоит навытяжку перед нашим комсомольским активом и старательно изображает раскаянье. Хитрый, гад… Понимает, что все здесь против него настроены.
– Признаю, что я виноват, и готов принести извинения Алексею и Вике за то, что испортил им праздник.
– А кто тебе сказал, что ты нам что-то испортил? – усмехаюсь я. – Ты слишком большого мнения о своей персоне, Антон.
– Я тоже считаю, что речь надо вести о другом, – поддерживает меня Пылесос. – Настоящий комсомолец не имеет права устраивать такие пьяные выходки где бы то ни было!
– Правильно! – оживляется зал. – А свадьба Русиных получилась по-настоящему комсомольской, они вообще пример для всех остальных!
– Давайте объявим Пилецкому строгий выговор с занесением в личное дело.
– Товарищи, я готов понести любое наказание, – виновато говорит тот.
Боже… сколько трагизма в голосе! Вот точно решил, что выкрутится, сучонок… Нет уж, Антоша, не в этот раз.
– Товарищи, недавний проступок Пилецкого, конечно, серьезный. Но, как оказалось, за ним водятся и более отвратительные вещи.
Замолкаю и обвожу взглядом сокурсников. Трагизм изображать мы тоже умеем.
– Как вы знаете, мы с Викой были в Ленинграде, – придумываю на ходу я историю, пришло время пустить письмо в дело. – И по делу я общался с комсомольцами из ЛГУ.
– Вынюхивать поехал?! – шипит Антоша, позабыв, что еще минуту назад изображал раскаянье.
– Пилецкий, вот больше мне делать нечего, как с твоими питерскими грехами разбираться! Я вообще-то по поводу ленинградского фестиваля молодежи к ним заезжал. А про тебя они сами спросили.
– О каких его грехах идет речь? – Ольгино лицо каменеет, и воздух в аудитории словно сгущается.
– Антон Пилецкий весной соблазнил студентку первого курса Лену Кузяеву, девушка забеременела. Жениться наш герой отказался, девушка была вынуждена бросить университет и вернуться в свой город. Ребенка Пилецкий не признает, материально их никак не поддерживает.
В аудитории на секунду повисает мертвая тишина, а потом взрывается.
– Ну и сволочь! – ахают девчонки. – Бросить собственного ребенка!
– Подонок!
– А почему комсомольцы с ленинградского журфака никаких мер не приняли?! – громко возмущается кто-то.
Ольга стучит по столу, призывая к тишине:
– Алексей, продолжай.
– Вся эта неприглядная история, к сожалению, выяснилась только в июне, когда и сессия уже закончилась, и народ на летнюю практику разъехался. А к началу учебного года Пилецкий успел забрать документы, перевестись в МГУ и уехать в Москву.
Народ снова возмущенно зашумел, Ольге опять пришлось восстанавливать тишину.
– Ну что, товарищи, кто за то, чтобы рассмотрение личного дела комсомольца Пилецкого вынести на общее собрание? – Все бюро дружно поднимает руки. – И предложить исключить его из рядов ВЛКСМ как аморального типа, недостойного носить звание комсомольца.
Все снова дружно поднимают руки.
– Да вы просто завидуете мне! – взрывается Антоша. – Завидуете, что у вас нет того, что есть у меня. С какой стати я должен был на этой дуре жениться?! Может, ее еще в московскую квартиру прописать?!
Я усмехаюсь, глядя на перекосившееся от гнева лицо красавчика. Вот и вылезло мурло…
– И я тоже тебе завидую?
– И ты!
– Как интересно… А чему именно завидую?
– Хотя бы тому, что я родился в приличной семье, а ты, Русин, детдомовский!
Не знаю, как отреагировал бы на такое настоящий Русин, а я только рассмеялся в лицо мажору. Тоже мне, нашел чем задеть!
– После войны в стране сирот полно осталось, и ничего – выросли нормальными людьми. А вот скажи лучше, как в приличной семье вырос такой, как ты?
– Да пошли вы все!..
Пилецкий подхватывает папку и выскакивает из аудитории.
– Что за год такой выдался… – вдыхает кто-то из ребят. – Третьего уже исключаем. То Петров, то Индус, теперь вот этот…
– Это нормально, когда комсомол чистит свои ряды от подобных типов, – веско говорит Ольга. – Не знаю, что решат в деканате, но нам надо ставить вопрос о его отчислении. В МГУ таким не место!
– А он после нас еще куда-нибудь переведется и там дел натворит!
– В армию его надо, там таких быстро перевоспитывают.
Дожидаться окончания я не стал. Здесь теперь и без меня обойдутся. Мавр сделал свое дело – мавр может уйти помыть руки.
* * *
Неумолимо приближается Новый год. В вихре неотложных дел 1964-й катится к своему завершению. Настроение у всех приподнятое, вся страна замерла в ожидании каких-то радостных перемен. В Верховном Совете полным ходом идет отмена разных идиотских законов, принятых при Хрущеве. На днях, например, отменили запрет на личные приусадебные хозяйства. Госбанку разрешено выдавать кредиты колхозникам на покупку домашнего скота. Народ счастливо выдохнул – наконец-то!
В партии тоже значимые перемены: 22 декабря – на месяц позже, чем в моей истории, – собрался Пленум ЦК, который принял постановление «Об объединении промышленных и сельских областных, краевых партийных организаций». Вот, оказывается, чем так занят был Гагарин, – готовился к Пленуму. Теперь во всех областях проходят объединенные пленумы промышленных и сельских обкомов КПСС, идет процесс их слияния. На январь намечено массовое проведение партийных конференций.
А вот с либермановской реформой Совмин пока притормозил. По крайней мере, никаких постановлений по ней еще не принято. Зато обсуждение реформы вспыхнуло с новой силой. И понятно почему – в бой вступила тяжелая артиллерия. «Известия» разразились серией критических статей, «Правда» встала на защиту идей Либермана. И понеслось… А я как возмутитель спокойствия только довольно потираю руки, потому что противникам «деда Евсея» наконец-то была представлена столь высокая трибуна, и выступили они с нее – мама не горюй! – разнесли его поклонение «богу прибыли» в пух и прах!
Москва повсеместно охвачена предпраздничным настроением: везде стоят елки, в витринах магазинов яркие плакаты с поздравлениями. Весь город оклеен афишами двух новых фильмов – «Женитьба Бальзаминова» и «Председатель». Народ на них валом валит, мы с Викой тоже сходили, благо кинотеатр теперь у нас прямо в доме. На днях ввели в строй три новые станции метро: «Войковская», «Водный стадион» и «Речной вокзал». Для города это сейчас очень важно, строительство жилья в столице идет полным ходом, а новые микрорайоны, как правило, расположены на окраинах. И поскольку жилье у нас в стране любят сдавать к праздничным датам, представьте, сколько семей встретят Новый год уже в новых квартирах.
Эта радость не обошла и сотрудников МГУ – сразу пять жилых домов были введены в эксплуатацию в этом году. А когда у преподавателей воодушевленное настроение, то и сессию студентам сдавать значительно легче. Я, по крайней мере, с зачетами уже отстрелялся и даже пару экзаменов успел сдать. Друзья тоже от меня не отстают, так что в Карпаты мы уезжаем в отличном настроении. Девчонок решено отправить поездом и налегке, потому что машины у нас под завязку забиты снаряжением, теплой спортивной одеждой и другими нужными вещами. Зиловцы не подвели – первые пластиковые лыжи и еще три сноуборда в нашем полном распоряжении. Заказал по межгороду разговор с Архангельским, обрадовал полковника предстоящими ему испытаниями новинки. Тот обещал подобрать подходящие крепления и ботинки. Настроение у отставника боевое – Аджубей сдержал обещание и дал залп из главных калибров по украинскому Спорткомитету. Ух, как они там забегали, как сразу засуетились! И стройматериалы нашлись, и строительная техника. Щербицкий ведь тоже кадровую чистку на Украине начал, так что никто под этот каток попасть не хочет.
Еще две снежные доски, как и договаривались, зиловцы передали для Гагарина и отряда космонавтов. Один раз Юре даже удалось выкроить время, и мы с ним покатались по первому снегу на Ленинских горах. Азы серфа на сноуборде я ему показал и смог лишний раз убедиться, какой же он упорный товарищ! Сначала Гагарин внимательно посмотрел на мой спуск, потом подробно выспросил меня: что, как и зачем. Задал пару правильных вопросов по конструкции доски и лишь затем сам встал на сноуборд. Падал, вставал, но снова, раз за разом, упорно отрабатывал одни и те же движения. Я даже испугался, как бы он копчик не сломал. Самая распространенная травма у сноубордистов. На голову Гагарина охрана-то заставила надеть шлем, а вот «царская» пятая точка была совсем не защищена.
Но поскольку навыки катания на горных лыжах у Юрия Алексеевича все-таки были, а крепления на доске и вовсе напоминали родные водные лыжи, то к концу тренировки Гагарин уже практически перестал падать и довольно уверенно входил в поворот. Азартен Генеральный, причем по-хорошему азартен! Так что в нашем полку сноубордистов прибыло.
Свидетелями этой первой тренировки стали тренеры и спортсмены из лыжной секции ЦСКА, расположенной рядом. Собственно, этот склон холма формально и принадлежит их тренировочной базе. Снежная доска вызвала огромный интерес – оказалось, что после декабрьского номера «Студенческого мира» в горнолыжных кругах только о ней и говорят. А уж когда они услышали, что зиловцы еще и экспериментальные пластиковые горные лыжи создали…
Пришлось мне народ немного огорчить: лыжи пока существуют в одном-единственном экземпляре, и первые испытания на полигоне им еще только предстоят в ближайшие дни. Где будут проходить? В Славском. На какой трассе? На всех, включая Тростян, где сейчас строится трасса олимпийского уровня. Скромно потупив глаза, я сообщил, что в новых лыжах учтены все конструктивные недостатки зарубежных аналогов, и, если все пройдет по плану, у американских Holiday появится серьезный конкурент. Народ переглянулся.
– А кто испытания вашего «прототипа» возглавит? – задают мне резонный вопрос.
– Анатолий Васильевич Архангельский – начальник строящейся в Славском горнолыжной базы «Динамо».
Тут спортсмены уважительно кивают. Его и так-то в этих узких кругах давно знали, а после недавней статьи в «Известиях» имя Архангельского вообще на слуху.
– А может, вы нас с Юрием Алексеевичем чаем угостите? – опять же скромно так напрашиваюсь я к ним в гости с далеко идущими целями. – Что мы здесь, на склоне, беседуем? Я, если честно, уже как цуцик замерз!
Мое предложение вызывает бурю энтузиазма. Только подъехавший недавно Литовченко мне незаметно кулак показывает. Ну… извините, Никифор Трофимович, так получилось. Но Гагарина мне с горнолыжниками обязательно состыковать нужно.
Беседа за чаем быстро переходит с пластиковых лыж на более серьезные вопросы.
– А почему у вас, у горнолыжников, нет своей федерации? – «невинно» интересуюсь я.
Все. Дальше мне уже и делать ничего не нужно. Потому что знаю: у Гагарина слово с делом никогда не расходится, и, если уж он дал им обещание заняться этим вопросом, такая федерация вскоре появится – а это на два года раньше, чем в моей реальности. Такими темпами, может, мы и на Олимпиаде в Гренобле достойно выступим, кто знает.
Уже у машины, провожая Гагарина, вношу еще одно предложение:
– Юрий Алексеевич, а что, если во время предстоящего визита во Францию вам в Альпы съездить? Например, в тот же Гренобль. Посмотрите, как французы к зимней Олимпиаде Готовятся, чиновников из Спорткомитета опять-таки можно с собой прихватить, чтобы они потом сказки нам не рассказывали, что в СССР такое сделать невозможно.
– Я и сам уже об этом думал, – вздыхает Гагарин. – Но программа визита вроде бы уже утверждена.
– И что? Снова Лувр – Опера – Елисейские Поля? Ну что вы, Мону Лизу по второму кругу хотите разглядывать? Давайте уже менять прежние стереотипы!
– Например?.. – хитро прищуривается Юра.
– Ну, скажем так: Сорбонна – заводы «Рено» – Гренобль. Это как программа-минимум.
– Хорошая программа. Но Алексей Николаевич уже ведет переговоры с итальянским «Фиатом», некрасиво может получиться.
– Наоборот! Пусть итальянцы не думают, что они одни-единственные. Французская компартия и профсоюзы нам тоже не чужие. До новой пятилетки еще год остался, планы на нее только верстаются, так что, если прекратить финансирование нескольких дорогих, но бесперспективных проектов, деньги вполне можно и на второй автомобильный завод найти.
– Не многовато машин для нашей страны будет?
– Еще и не хватит! И только подумайте, какая вслед за этим цепочка потянется: новое оборудование – совершенно иная организация труда и уровень профобучения рабочим специальностям. Новые современные заводы – толчок к развитию сразу двух областей. А потом автомобилизация страны и развитие широкой дорожной сети. В результате новые перспективы для развития отсталых сельских районов средней полосы. Плюс развитие автотуризма в стране.
Гагарин задумывается ненадолго, потом кивает:
– Нужно срочно поговорить с протокольным отделом МИДа. Не думаю, что им понравится такое расширение программы, но мысль ты высказал здравую, теперь пусть они голову ломают. В прошлом году я же был во Франции с неофициальным визитом, так что те культурные мероприятия, что повторяются, вполне можно отменить или перенести на будущее. И с Косыгиным у меня есть повод встретиться. А ты, Леш, как вернешься после Нового года, сразу звони! Тренировки со сноубордом обязательно нужно продолжить. Эх, удивим мы с тобою французов в Гренобле!
Смотрю вслед отъезжающей машине, и тепло разливается в груди: нет, ну какой же он все-таки классный – этот Юра Гагарин, первый космонавт Земли! Не перестаю им восхищаться. А теперь с легким сердцем можно и в Славское отправляться…