Глава 15

POV Сиху

Толстый дубовый манекен, обмотанный плотными слоями просмоленной пеньки, разлетелся в щепки от одного удара. Звук расколовшегося дерева эхом разнесся под высокими сводами оружейной палаты, но это не принесло мне ни малейшего облегчения.

Я отшвырнул тренировочный меч в угол и он с грохотом отскочил от каменной стены.

Мое дыхание вырывалось изо рта тяжелыми, горячими облаками пара. В оружейной, находившейся в северном крыле поместья, всегда стоял лютый холод, чтобы железо не ржавело от влаги, но сейчас я чувствовал себя так, словно стоял посреди пылающего костра. Кровь шумела в висках, а грудную клетку сдавливало от ярости, смешанной с незнакомым, удушающим бессилием.

«Ваш политический ход был понят... Вам не нужны проверки, Господин».

Слова А-Рин, сказанные там, у тренировочного плаца, продолжали звучать в моей голове, раз за разом вонзаясь в разум. Ее холодные, спокойные янтарные глаза. Идеальная осанка столичной аристократки, которая разгадала интригу врага.

Я оперся ладонями о стойку с алебардами и низко опустил голову.

Проверка. Политический маневр. Предупреждение.

Неужели в ее изящной, красивой голове действительно не нашлось места ни для чего другого? Неужели она настолько пропиталась ядом столичного двора, что видит интриги даже там, где их нет?

Я закрыл глаза, пытаясь унять колотящееся сердце.

Когда я собирал эти дары, я чувствовал себя неуверенным юнцом, впервые берущим в руки лук. Я, человек, который за свою жизнь не подарил ни одной женщине даже сорванного цветка, провел половину ночи, лично отбирая лучшее из сокровищницы клана Джин.

Рубины были цвета той крови, которую я пролил, чтобы защитить эти земли. Я хотел, чтобы они украшали ее бледную шею, подчеркивая ее статус истинной Госпожи Севера. Шелка... я помнил, как она всегда любила яркие цвета, и приказал достать самые прочные, самые дорогие ткани, вытканные мастерами Поднебесной.

Шкура белого медведя. Этот зверь едва не вспорол мне живот прошлой зимой в предгорьях Ледяного хребта. Отдать шкуру убитого хищника своей женщине на Севере было тем же самым, что сказать:

«Моя сила принадлежит тебе. Ни один холод этого мира не коснется тебя, пока я жив».

А кинжал...

Я сцепил зубы так крепко, что заболели челюсти. Кинжал из валирийской стали был моим самым драгоценным оружием. Клинок, который пробивал любую броню. Я отдал его ей не как угрозу! Я отдал его с мыслью о том, что не всегда смогу быть рядом. Что если в следующий раз в ущелье Ветров меня не окажется поблизости? Я хотел, чтобы у нее в руках была смерть для любого, кто посмеет посягнуть на нее.

Я вложил в эти сундуки всего себя — неуклюжего, грубого, не умеющего говорить красивых слов воина.

А она посмотрела на это и увидела угрозу.

Сзади скрипнула тяжелая, окованная железом дверь.

— Великий Лорд, — раздался осторожный голос.

Я медленно выпрямился и повернулся. На пороге оружейной стоял Чон-Хо — капитан моей личной гвардии, человек, с которым я прошел не один десяток сражений. Он был одним из немногих, кто мог позволить себе войти ко мне без предварительного доклада. Его взгляд быстро скользнул по разнесенному в щепки манекену и сломанному мечу в углу.

— Что?

— Посланники от пограничных кланов отбыли, Господин. Я распорядился усилить патрули на южном тракте, как вы и приказывали после нападения в ущелье, — Чон-Хо сделал шаг внутрь, ежась от холода. — Но я... я видел, как вы ушли с тренировочного плаца. И видел Госпожу Юн. Простите мою дерзость, мой Лорд, но вы выглядите так, словно только что проиграли сражение.

— Я не проигрываю сражений, Чон-Хо, — произнес я, подходя к бочонку с крепким рисовым вином, стоящему в углу. Зачерпнув полную деревянную чашу и выпил ее залпом. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, но не растопила лед внутри. — Сражения ведутся по правилам тактики и стратегии, а то, что происходит в голове у моей жены, не поддается никакой логике.

Капитан осторожно кашлянул.

— Осмелюсь спросить... Дары, которые вы приказали собрать не пришлись Госпоже по вкусу?

Я с грохотом опустил пустую чашу на деревянную крышку бочонка.

— Она решила, что это проверка на верность, Чон-Хо! Она решила, что я подарил ей кинжал, чтобы напомнить о казни за предательство!

Чон-Хо замер. Его глаза округлились, а затем он... медленно, словно не веря собственным ушам, прикрыл лицо ладонью, затянутой в кожаную перчатку.

— Кинжал, Господин? — простонал он сдавленно. — Вы... вы подарили женщине оружие убийства? В качестве романтического жеста?

— Это клинок из лучшей стали! — я угрожающе шагнул к нему, возмущенный его тоном. — Он стоит больше, чем все поместье ее отца в столице! Я отдал его ей, чтобы она могла защитить себя. А шкура медведя? Я сам завалил его в горах!

Чон-Хо опустил руку. Его лицо выражало странную смесь благоговения перед моей боевой мощью и абсолютного, глубочайшего отчаяния.

— Мой Лорд... — капитан глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он понимал, что ходит по очень тонкому льду. — Вы — величайший полководец Империи. Ваша сила воли сгибает горы. Но в вопросах... женских сердец... вы рубите двуручным мечом там, где нужна тончайшая шелковая нить.

Я нахмурился, скрестив руки на груди.

— Объясни. И выбирай слова тщательно.

— Женщины из столицы, особенно такие утонченные и умные, как Госпожа А-Рин, говорят на другом языке, — начал Чон-Хо, аккуратно подбирая выражения. — Для нас, северян, подарить оружие и шкуру — это высший знак доверия. Мы показываем, что готовы делить с женщиной кровь и холод. Но для них... для них клинок в шкатулке с драгоценностями означает только одно: «Я перережу тебе горло, если ты оступишься». А отрубленная голова медведя на шкуре, вероятно, напугала ее до полусмерти.

Я застыл.

Ее лицо там, на плацу. Бледное и напряженное. Она не была высокомерной. Она защищалась. Она пришла ко мне, ожидая удара, и словесно выстроила стену из идеальных, политически выверенных фраз, чтобы я не увидел ее растерянности.

Я идиот.

Глухой рык вырвался из моей груди. Я снова отвернулся, чувствуя, как внутри все сжимается от горького осознания.

— Что же они любят, Чон-Хо? — мой голос прозвучал тише. — Я видел, как она смотрит на До-Юна. Видел столько тепла в ее глазах, что мне... мне стало больно на это смотреть. Я хотел сделать шаг навстречу. Хотел показать, что я не враг.

Произнести это вслух перед подчиненным было немыслимо, но Чон-Хо был больше чем солдатом. Он был тенью, знавшей все мои шрамы.

— Вы ревнуете, мой Лорд, — тихо произнес он. — Вы завидуете тому вниманию, которое Госпожа отдает молодому господину.

Я не стал отрицать. Закрыл глаза, и перед моим внутренним взором мгновенно возникла картина вчерашней ночи. Тусклый свет жаровни. А-Рин, сидящая на полу в белых одеждах. До-Юн, уткнувшийся лицом ей в грудь.

«Мама...»

Это слово до сих пор отдавалось эхом в моих ушах. Мой сын, которого я годами держал на расстоянии, боясь его тьмы и следуя жестоким заветам своего отца, нашел свое спасение в женщине, которую я считал пустой куклой. Она исцеляла его одним своим присутствием. Она подарила ему нефритовую игрушку, и этот клочок камня оказался для ребенка ценнее всего золота Севера, потому что он был пропитан ее любовью.

А я? Я стоял в темноте коридора, как бродяга, изгнанный на мороз, смотрел на них, и черная, сжирающая изнутри зависть царапала мне глотку. Я хотел быть там, на месте До-Юна. Чтобы эти янтарные глаза смотрели на меня с такой же всепоглощающей, безусловной нежностью. Хотел почувствовать, как ее тонкие пальцы касаются моих шрамов, не боясь и не испытывая отвращения.

Но вместо того, чтобы попытаться заслужить эту нежность, я повел себя как варвар. Я попытался купить ее лояльность сундуками и напугать ее своей силой.

— Что им нужно, если не золото и не защита? — хрипло спросил я, открывая глаза и глядя на мерцающее лезвие алебарды.

— Внимание, Господин. Но не то внимание, которое вы оказываете вражеским передвижениям на карте, — Чон-Хо слабо улыбнулся. — Им нужно ваше время. Ваше терпение. Госпожа А-Рин — умная женщина и она привыкла выживать. Чтобы она перестала видеть в вас угрозу, вы должны снять доспехи. Не в прямом смысле, конечно... хотя и это не повредит. Вы должны показать ей человека, Джин Сихуа, а не только Великого Лорда Севера.

Показать человека.

Я опустил взгляд на свои руки. Они были покрыты шрамами, мозолями от рукояти меча и въевшейся грязью войны. Я убивал этими руками. Ломал шеи и отдавал приказы, обрекавшие тысячи людей на гибель. Осталось ли во мне вообще что-то человеческое, что можно было бы ей показать?

Мой отец говорил, что эмоции — это яд. Что они разбудят проклятие крови и сведут меня с ума. Всю свою жизнь я выжигал в себе любые привязанности каленым железом.

Но когда в экипаже стрела пробила окно, и я накрыл А-Рин своим телом... В то мгновение я не думал о политике и клане. Я думал только о том, что если эта женщина умрет, то мой мир, этот холодный, выстроенный из льда и стали мир, рухнет и больше никогда не восстановится.

Я вспомнил ее запах. Запах жасмина и морозного воздуха, вспомнил, как дрожали ее приоткрытые губы, когда наши лица оказались так близко, что мы дышали одним воздухом. В ее глазах не было отвращения. В них был страх, но это был страх женщины, которая чувствует ту же непреодолимую тягу, что и мужчина рядом с ней.

Она неравнодушна ко мне. Я полководец и умею читать взгляды противника. И ее взгляд в том экипаже выдал ее с головой. Она хочет меня так же сильно, как я хочу ее, но она боится. Боится поверить, боится открыться.

— Значит, доспехи, — медленно произнес я, отходя от бочонка. Мой разум, привыкший к стратегическому планированию, начал выстраивать новый план. Самый сложный план за всю мою жизнь. — Если она ждет от меня удара мечом, я должен прийти к ней без оружия. Если она ждет политических интриг, я должен дать ей абсолютную искренность.

Чон-Хо поклонился с явным облегчением.

— Именно так, Великий Лорд.

— И еще кое-что, — я повернулся к капитану, и в моем голосе зазвучал прежний, непререкаемый приказ. — Найди мне лучшего резчика по дереву на Севере. И того, кто умеет плести шелковые узлы. Немедленно.

Капитан удивленно моргнул, но вопросов задавать не стал.

— Будет исполнено, Господин.

Когда Чон-Хо ушел, я остался в оружейной один. Я подошел к небольшому окну-бойнице, прорубленному в толстой каменной стене. Отсюда был виден весь внутренний двор и изящная крыша Восточного павильона, где располагались покои моей жены.

Солнце клонилось к закату, окрашивая снег в нежные, персиковые тона.

Я смотрел на окна ее комнаты, и внутри меня больше не было ярости или бессилия. Там зарождалась спокойная, тяжелая решимость.

Юн А-Рин. Моя непреклонная, жестокая на слова, но невероятно нежная внутри жена. Женщина, которая приручила будущего тирана одним своим теплом.

Я совершил ошибку, пытаясь завоевать тебя как крепость, закидывая сокровищами и бряцая оружием. Признаю свое поражение в этой битве. Но война за твое сердце только начинается.

Ты выстроила вокруг себя стену из льда, чтобы защититься от меня? Что ж. Я — пламя Севера. Я буду плавить этот лед медленно, капля за каплей. Буду рядом, пока ты не привыкнешь к моему присутствию. Научусь говорить на твоем языке, даже если для этого мне придется сломать свой собственный характер.

Я заставлю тебя смотреть на меня так же, как ты смотришь на До-Юна. Добьюсь того, чтобы твой смех, этот звонкий, счастливый смех, который я слышал в зимнем саду, предназначался мне.

Я не сдамся, А-Рин. Потому что Великий Лорд Севера всегда берет то, что считает своим. А ты, с того самого момента, как закрыла собой моего сына от ледяной тьмы, принадлежишь мне. Целиком и полностью.

Я прижал широкую ладонь к холодному камню стены, чувствуя, как гулко, размеренно бьется мое сердце. Сердце человека, который только что осознал, что впервые в жизни безумно, безнадежно влюблен в собственную жену.