15 глава
За неделю до рождественских каникул я сижу у инсектария в Алексовой «берлоге» и слежу за тем, как из полупрозрачных коконов вылупляются бабочки Монархи — ровно восемь ослепительно оранжевых очаровниц с характерным рисунком крыльев, от вида которых у меня захватывает дух… И тут звонит мой телефон.
Я не ожидаю от этого звонка ничего плохо, и именно потому, должно быть, слова в трубке повергают меня в такой эмоциональный шок… Я медленно роняю руку с телефоном вдоль тела, а потом и сама падаю на стул позади себя.
В чем дело? — интересуется Алекс, с беспокойством смотря на меня. — Что-то случилось?
Дедушка в больнице. Упал на улице и потерял сознание, соседи вызвали «Скорую», — шепчу я на автомате, словно до конца не осознавая смысла произнесенных фраз. Глаза большие и испуганные, а в голове так и стучит «дед в больнице, дедушка в больнице…» Тук-тук-тук.
Вижу, как Алекс распахивает дверь и окликает отца.
Да? — отзывается тот, появляясь на пороге комнаты. — В чем дело? — и заметив, должно быть, выражение моего лица, подходит ближе и присаживается передо мной на корточки… — Шарлотта, в чем дело? Ты как будто бы призрака увидела…
У нее дедушка в больницу попал, — отвечает вместо меня Алекс. — Ей только что позвонили…
Шарлотта, — Адриан протягивает руку и касается моей щеки, и только тогда я понимаю, что по ним текут слезы, — все уладится… Расскажи, что случилось.
Оон уппал на уллице, — всхлипываю я через силу, и тогда мужчина ложит мою голову себе на плечо, где я утыкаюсь носом в углубление его ключицы.
Нужно отвезти ее в Ансбах, — произносит за моей спиной Алекс, и аккомпонементом его словам служат мои усилившиеся всхлипы.
Я отвезу ее, — отрывисто говорит Адриан, и я невольно ощущаю, как аромат его клетчатой рубашки притупляет мою боль, подобно ароматической анестезии.
Когда он поднимает меня на ноги, я замечаю в дверях комнаты Франческу — она смотрит на меня прищуренными, злобными глазами, от которых кровь в моих жилах практически застывает…
Всю дорогу до Ансбаха мы с Адриан не разговариваем, я только раз набираю номер фрау Шпрингер, чтобы уточнить, как все произошло, а потом снова погружаюсь в напряженное молчание. Мне страшно… Мне так страшно! Я не могу потерять еще и дедушку, последнего родного мне человека. Слезы снова текут по моим щекам, и я смахиваю их рукой, пока Адриан не протягивает мне салфетку.
На регистратуре в больнице нам сразу же называют номер палаты, в которую поместили моего дедушку, и мы с моим спутникам спешим на второй этаж в травматологию, где дедушка возлежит на больничной койке и встречает нас жизнерадостной улыбкой.
— Дедушка! — ахаю я с облегчением в голосе — ведь не может же человек с такой счастливой улыбкой на лице просто взять и умереть, правда?
Шарлотта, милая, все хорошо, — тянет он ко мне свою худую руку, которую я тут же прижимаю к своему лицу. — Полагаю, эта старая склочница фрау Шпрингер перепугала тебя сверх всякой меры… А между тем я чувствую себя просто превосходно, посмотри, на мне ни царапины.
Дедушка! — еще раз сиплю я полупридушенным голоском, так как от избытка чувств у меня перехватывает дыхание. — Никогда так больше не пугай меня, ладно? У меня чуть сердце не остановилось от ужаса.
Бедная моя крошка, — поглаживает он меня по волосам, а сам косит одним глазом на мужчину рядом с кроватью. Тот молча наблюдает за нами, словно замершее изваяние. — Не хочешь представить мне своего гостя, милая? — обращается он ко мне, а сам уже протягивает руку Адриану: — Здравствуйте, молодой человек.
Мне кажется или тот на секунду смущенно отводит глаза, а потом с привычной невозмутимостью пожимает протянутую ему руку.
Рад нашему знакомству, герр Шуманн, — говорит он при этом. — Меня зовут Адриан Зельцер… — и замолкает, не зная, как объяснить свое здесь появление.
Он отец Алекса, — дополняю я его заминку, и глаза деда заинтересованно загораются.
Того самого юнца, что трижды обыграл меня в шахматы? — уточняет он с хитрым прищуром.
Да, дедушка, того самого. — И уже обращаясь к Адриану, добавляю: — Это история двухнедельной давности, не бери…те в голову.
Мне понравился ваш мальчишка, — говорит между тем мой дед, — такой умный шельмец, с которым я жажду непременно свести наши шахматные счеты.
Уверен, вам еще представится такой случай, — отвечает ему Адриан с тонкой улыбкой.
Вскоре в палату заглядывает молодой доктор, который просит разрешения переговорить со мной наедине и вот тогда-то я и узнаю новость о том, что дедушкино падение вовсе не прошло для него так уж благополучно, как он пытался меня в том уверить: при падении он получил перелом шейки бедра, и доктор советовал мне согласиться на операционное вмешательство, так как дед выглядит вполне бодрым для подобного метода лечения.
От этой неутешительной новости у меня слегка кружится голова — я не знаю на что решиться, к счастью, рядом оказывается Алексов отец, который тут же говорит мне:
Я советовал бы тебе соглашаться на операцию, Шарлотта, поверь, это лучше консервативного метода лечения с помощью гипса, который обездвижет твоего деда минимум на полгода, а то и больше. Я уже однажды сталкивался с таким случаем…
Я смотрю себе под ноги и качаю головой — мне приятно, что он рядом и заботится о нас с дедушкой, а еще мне жутко хочется… снова уткнуться носом в его ключицу и вдохнуть аромат-анестезию, способный усыпить все мои глубинные страхи и переживания. Я уверена в его способности сделать это…
Вам пора ехать, — произношу я вместо благодарности, выныривая из темных глубин своих до странности непонятных мыслей. — Франческа будет сердиться на меня, если я стану удерживать вас дольше.
Адриан поправляет манжет своей клетчатой рубашки и вскидывает на меня практически такой же странно-непознанный взгляд, который, возможно, только что был и у меня самой — неужели мы думали об одном и том же?
Что за нелепости лезут мне в голову…
Ты права, Шарлотта, мне пора. Попрощаешься с дедушкой за меня? — и делает шаг к дверям комнаты ожидания, в которой мы сейчас находимся. При виде его повернутой ко мне спины, в сердце что-то болезненно сжимается, и я — боюсь, практически вслух! — тяжко вздыхаю…
Адриан оборачивается и смотрит на меня. Не стоило ему, конечно, этого делать, поскольку все то же страстное желание прикоснуться к нему с удесятеренной силой бурлит в моей разгоряченной крови…
Спасибо, что привезли меня и помогли мне, — проговариваю я на едином дыхании, делая стремительный шаг вперед и припадая к его груди, якобы, в благодарном порыве. Всем своим телом ощущаю, как в первую же секунду мужчина весь деревенеет под моими прикосновениями и только несколькими секундами позже осторожно касается ладонями моей спины. Так легко и осторожно, словно меня коснулась одна из Алексовых тропических бабочек, возможно, один из тех самых оранжевокрылых Монархов, вылупление которых я наблюдала только сегодня утром.
Мне кажется, я могла бы стоять так вечно…
Шарлотта, — прокашливается в сторону объект моего тайного вожделения… — Мне пора, извини. — И отстраняет меня в сторону. Мне стыдно смотреть ему в глаза, и потому я отвечаю мягкому стулу, попавшему в поле моего зрения:
Да, конечно. Еще раз спасибо.
Я передам Алексу твой привет… Хочешь, чтобы я позвонил Юлиану?
Нет, я сама это сделаю.
Секундная заминка…
Прощай, Шарлотта. — говорит и выходит, оставляя меня с целой вереницей загадочно-непостижимых эмоций и переживаний, которые едва ли не разрывают мой мозг надвое. Неужели мне нравится Адриан Зельцер, отец моего друга Алекса и моего парня одновременно?! Неужели я была настолько безумна, что позволила себе принять его мелкие знаки внимания за проявление взаимной симпатии? Неужели…
Нет, сжимаю голову руками, пытаясь не дать этой внезапной мысли завладеть всем моим существом, нет, я не увлечена Адрианом Зельцером, мужчиной тридцати пяти лет, у которого для страстной влюбленности имеется страстная же итальянка самого привлекательного вида.
Возьми себя в руки! — строго велю я себе самой и возвращаюсь наконец в дедушкину палату.
Операцию назначают на утро следующего дня, и дед отправляет меня ночевать домой. Правда, я настолько взвинчена своим неожиданно открывшимся мне притяжением к отцу своего фейкового парня, что сон упорно бежит от меня, заставляя полночи ворочаться в своей постели.
Возможно, я ошиблась и неправильно истолковала свои желания?
Возможно, я просто мечтаю об отце… Ха, отце, обнаженное тело которого — что уж греха таить! — не раз являлось мне в моих тайных снах?! Нет, не настолько я извращенка, право слово.
Нет, здесь определенно что-то больше всего этого… потому что я до ломоты в пальцах желаю снова касаться, пусть даже облаченного в жесткий пиджак, тела с глазами серо-зеленого цвета.
Вспоминаю, как он растирал мои замерзшие ноги, и в моей груди что-то сладко замирало…
Как танцевала с ним на мексиканской свадьбе и какое умиротворение и покой наполняли меня в его объятиях…
Стремительно сажусь в постели: сомнений нет, я влюблена в Адриана Зельцера! Хватаю подушку и кричу в нее — это совсем не то, что должно было со мной случиться… Я должна была быть без ума от Юлиана, а не от его отчима! Что за нелепая насмешка судьбы.
И тут же другая мысль, которая, несмотря на всю свою значимость для меня, кажется даже не такой ужасающей, как первая: если мне придется отложить учебу ради ухода за дедом, то так тому и быть — мне нужно дистанцироваться от семейства Зельцер и тем самым обезопасить свое сердце от воздействия на него мужчины с зелеными глазами.
С этими мыслями я и засыпаю практически на рассвете… А в девять утра я уже в больнице и провожаю деда на операцию. Несмотря на заверения врачей, мне невыносимо страшно за него: вдруг что-то пойдет не так, вдруг…
Привет, Лотти-Каротти! — в палату заглядывает знакомое Алексово лицо. — Как ты тут, держишься?
Привет, Алекс! — я так рада его видеть, что заключаю парня в объятия. Того, я вижу, мой порыв смущает, но он умело маскирует его улыбкой… — Как ты здесь оказался? Не ожидала тебя увидеть.
Меня отец привез, мы здесь вдвоем.
О, — произношу я и мое лицо, должно быть, вытягивается в форме той же произнесенной мной буквы. Я не хочу… хочу… не хочу… хочу, но боюсь его видеть.
Он беседует с доктором Кляйном, сейчас подойдет.
Ясно…
Слушай, все будет хорошо, — неверно истолковывает парень причину моего уныло-испуганного выражения лица. — Это не такая уж и сложная операция — я вчера весь вечер гуглил информацию, так что знаю, о чем говорю, — посылает он мне насмешливую улыбочку. — Через шесть дней твой дед уже будет прыгать по комнате на костылях! Брось, не накручивай себя сверх всякой меры.
Да я бы ТАК себя и не накручивала, не ожидай я каждую секунду встречи с Адрианом Зельцером, которому приспичило снова заявиться сюда… Разве он не сказал вчера «прощай, Шарлотта», что звучало почти как «на веки прощай, и не смей больше со мной обниматься!» — и вот он снова здесь. Разве мало у него других забот, помимо меня?! Зачем приезжает и заставляет мое сердце испытывать вот этот самый здравыйсмыслотключающий коктейль эмоций… Я была права — он мне не безразличен.
Я и не накручи… Ох, право ж слово! — восклицаю я испуганно, когда дверь палаты открывается, и в на пороге появляется отец Алекса. Я прижимаю руку к груди… Так меня и саму придется в больницу помещать!
Между тем Адриан Зельцер смотрит на меня таким слегка насмешливым взглядом, словно только и говорит «что за нервные девицы водятся в этой провинциальной глуши»… И я отчего-то делаюсь еще более взвинченной, чем была до этого.
Я поговорил с доктором Кляйном, — информирует нас мужчина, игнорируя мое усиленно колотящееся сердце. Хотя о чем это я — он-то и не слышит его вовсе, это у меня аж уши закладывает от его бешеного перестука! — И он рассказал мне о реабилитации в постоперационный период…
Спасибо, конечно, но я сама как-нибудь разберусь с этим, — кидаю я резче, чем хотела бы.
Вижу, как Алекс бросает на отца неопределенный взгляд… Что за переглядки они тут устроили?
А как же твоя учеба? — интересуется парень таким тоном, словно я вздорная лошадь, в любой момент готовая сбросить седока и унестись в дикие прерии.
Дедушка для меня важнее учебы, — отвечаю тем же резким тоном.
Алекс с отцом снова переглядываются.
Слушай, — говорит он наконец, — у нас есть к тебе одно предложение…
Вопросительно вскидываю брови.
Почему бы на период реабилитации вам с дедушкой не переехать в наш дом…
Что?! — такого я точно не ожидала. Вскакиваю и начинаю ходить по палате: от окна к стенному шкафу и обратно…
Алекс пару секунд наблюдает за мной, а потом продолжает:
Послушай, не решай вот так в одночасье, подумай сама: дом у нас большой — места для всех хватит, а ты сможешь продолжить свое обучение и при этом тебе не придется волноваться за деда, — Алекс улыбается мне с хитринкой во взгляде. — К тому же он сможет продолжить обыгрывать меня в шахматы, а я в отместку буду заставлять его выполнять необходимые упражнения для восстановления функций ноги. Это идеальное предложение, Шарлотта! Не отказывайся.
Я бросаю быстрый взгляд на отца Алекса: интересно, это их совместное предложение или Алекс решил все самостоятельно? От одной мысли жить с… ним, с этим мужчиной на соседнем стуле, под одной крышей, у меня дух захватывает, но я тут же вспоминаю презрительный взгляд Франчески, и возвращаюсь с небес на землю.
Это так неожиданно… Я не знаю, что и сказать, — мямлю я нерешительно. — Не уверена, что это будет правильно… Дедушка не согласится на это…
А на то, чтобы ты бросила ради него учебу, согласится? — вскидывается Алекс с напором, а потом уже спокойнее добавляет: — К тому же мне будет не так одиноко в нашем большом доме, правда, пап?
Кидаю на того еще один робкий взгляд, и Алекс снова добавляет:
Мы с папой все обсудили, ты ничего такого не думай: он полностью поддерживает меня в данном вопросе. Ну, скажи же хоть что-нибудь, — обращается он к отцу.
И тот говорит:
Уверен, Юлиану такой расклад тоже понравится.
Его слова неожиданно злят меня и я холодно произношу:
А я уверена, что дедушка на это не согласится, так что и говорить здесь не о чем. Но за предложение спасибо… Правда, Алекс, спасибо!
Тот смотрит на меня с недовольным видом — его «бабочка» не оправдала его ожиданий! Примерно так я это и воспринимаю.
Как твои бабочки Монархи? — спрашиваю я, пытаясь сменить тему разговора, но тот, хоть и бросает краткое «хорошо», продолжает обиженно хмуриться… Мне неприятно быть предметом его недовольства, но и порадовать мне его тоже нечем — так мы и сидим какое-то время: три молчаливые фигуры в пустой, больничной палате. И это почти невыносимо!
Через три дня дедушку выписывают из больницы (к слову, это самый канун Рождества), и я помогаю ему собрать его вещи, постоянно прокручивая в голове последний разговор с Алексом и его отцом — с тех пор они больше здесь не появлялись, и я солгу самой себе, если не признаю, что меня подобное положение вещей не огорчает.
Юлиан тоже молчит, но ему я и сама ни разу не звонила… А вот Алекс и Адриан…
Милая, где ты летаешь? Я трижды спросил тебя про мои шахматы, а ты так мне и не ответила!
Что? А, шахматы… да, я их уже уложила в сумку, на самое дно, не переживай, дедушка.
Да я и не переживаю, милая… разве что о тебе… самую малость, — отзывается он озабоченным голосом. — Что у тебя на уме? Рассказала бы деду, не томила.
С чего ты взял, что я чем-то озабочена… Просто задумалась о своем.
Дед покачивает головой, но расспрашивать прекращает. А что, если бы мы и взаправду перехали в дом на Максимилианштрасе семьдесят девять, снова прокручиваю я заевшую, словно старая пластинка, мысль? Тогда, конечно же, прощайте все разумные планы по излечению собственного сердца и да здравствует полное безумие с адриналиновыми бабочками в животе, но как все-таки заманчиво и невероятно соблазнительно это звучит. Бабочки в животе! А бабочек, как известно, я люблю…
Я выкатываю коляску с дедушкой в холл больницы и осматриваюсь по сторонам — где-то здесь нас должны ждать два дюжих парня, которым по долгу службы предписано препроводить нас с дедом до дома и поднять последнего в его квартиру. Они знают, что у нас нет лифта… Но я никого из них не вижу.
Может быть, мне стоит позвонить и уточнить время? — устав от бессплодных ожиданий говорю я дедушке. Но тот только отмахивается от меня:
Подождем еще чуть-чуть, уверен, они скоро будут.
И мы ждем еще чуть-чуть, ждем до тех самых пор, пока больничные двери не открываются и не впускают с улицы хорошо мне знакомую фигуру Адриана Зельцера. На нем теплая куртка и приветливая улыбка вкупе с ней…
Извините, попал в небольшую «пробку» на дороге. Доброе утро!
Ничего не понимаю: дед так улыбается ему, словно только его и ждал; бросаю на обоих подозрительные взгляды.
Что происходит? — наконец решаюсь спросить я.
Мы едем в гости к этому приятному молодому человеку, — отвечает мне дед, с трудом сдерживая радостный восторг от отлично удавшейся шутки. — Он пригласил нас отпраздновать это Рождество в своем милом доме, который, как я знаю, ты уже успела прилично изучить. Ну, не стой столбом, милая. Поехали! — и дед взмахивает рукой, словно полководец на поле боя, и Адриан Зельцер хватается за ручки инвалидной коляски, увлекая его… ну и меня, соответственно, к выходу.
Мы едем отмечать Рождество в ваш дом? — обращаюсь я на ходу к мужчине в теплой куртке.
Тот кидает краткое «да».
А почему я об этом ничего не знаю?
Потому что мы хотели сделать тебе рождественский сюрприз! — отвечает мне дед с довольной улыбкой.
Рождественский сюрприз, значит, — ворчу я недовольно. — Вот почему ты был такой странный последние пару дней… И как же теперь наше рождественское печенье? — бубню я первый пришедший мне в голову довод против.
Его испечет за нас Алекс, — пожимает плечами дедушка, — мы бы все равно не успели ничего сделать. Ну согласись, сюрприз удался?!
Я смериваю Адриана Зельцера уничтожающим взглядом и цежу сквозь зубы:
Еще как удался, ничего тут не скажешь.
А потом мы усаживаемся все в тот же «фольксваген-кэдди» и выезжаем в направлении Нюрнберга.