14 глава
Алекс звонит мне, едва я переступаю порог своей комнаты и без сил падаю на кровать…
Похоже, твое такси везло тебя самыми запутанными дорогами, Лотти-Каротти, — говорит мне парень вместо приветствия. — Как ты, все хорошо?
Лучше не бывает… в десятой степени, — добавляю я следом, и слышу задорный Алексов смешок.
Вижу, отец сумел поднять тебе настроение, — многозначительным тоном произносит он, и я почему-то краснею — хорошо, что мой собеседник не видит этого.
Так ты звонишь, чтобы моим настроением поинтересоваться?
В том числе, — хмыкает он. — А вообще я жажду эпохальных подробностей, касающихся сегодняшнего вечера… Чем тебе так не угодил мой идеальный братец? Рассказывай.
Я вздыхаю и выкладываю ему все как на духу, парень посмеивается в трубку, а потом говорит:
Так, значит, ты теперь сможешь прийти посмотреть на моих бабочек?
Когда?
Завтра, например. Я весь день дома — сама знаешь.
Завтра не могу — еду навестить дедушку в Ансбах.
После секундной заминки Алекс снова интересуется:
А меня с собой возьмешь?
К дедушке? — уточняю я на всякий случай.
Ну да, к дедушке. — И добавляет жалостливо: — Ну, пожалуйста, Лотти-Каротти!
Я на секунду задумываюсь: почему бы и нет, взял же Алекс меня на свадебное торжество, но есть одно «но» ростом под метр восемьдесят…
А твой отец тебя отпустит? — осведомляюсь я с сомнением.
А разве вы сегодня обо всем не спелись, мои голубки?!
Алекс! — одергиваю я его строгим голосом. — Мы просто пили кофе, потому что я очень замерзла. Продолжишь в том же тоне — не видать тебе Ансбаха, как своих ушей.
Так ты все-таки готова взять меня с собой?
Да, если твой отец мне это позволит.
Слышу, как парень обиженно сопит, возможно, намеренно:
Мне шестнадцать и я могу сам решать, куда и с кем мне ехать. — Но все же добавляет: — У отца с Франческой завтра какие-то совместные планы, так что их весь день не будет дома… Так во сколько мне тебя ждать?
А во сколько они уедут? — задаю я встречный вопрос.
Алекс начинает посмеиваться в трубку:
Около девяти.
В таком случае жди меня в начале десятого.
На том мы с ним и порешили, и вот сижу я за рулем уже привычного мне «фольксвагена-Кэдди», а Алекс вещает мне по жизненный цикл Калиго Мемнон, бабочки с коричнево-желтыми крыльями, ареалом обитания которой являются страны Южной Америки.
Скажу честно, слушаю я его вполуха: все прокручиваю в голове события вчерашнего дня да гадаю, являюсь ли я все еще девушкой Юлиана или этот статус автоматически аннулируется после того, как девушка окатывает своего возлюбленного стаканчиком с пуншем… Ответа у меня нет да и не надо… пока. Я настолько поружена в свои мысли, что не сразу замечаю повисшую в салоне автомобиля тишину, а потом Алекс произносит:
Юлиан этой ночью дома не ночевал…
Я прикусываю внутреннюю сторону губы.
Мне все равно, — цежу я с насупленным видом, а потом все же добавляю: — Думаешь, эта виоланчелистка…
Всю ночь играла на его «инструменте»? — заканчивает парень со скабрезной улыбочкой.
Боже, ты такой гадкий! — кричу я, пихая парня рукой в бок. — Но даже если и так — мне все равно. Мы по сути были фейковой парой… Он меня никогда не любил.
А ты его?
Так я тебе и сказала! — снова повторяю я свой трюк с локтем, и мы оба заразительно хохочем.
Я паркуюсь в хорошо мне знакомом районе и помогаю Алексу выбраться из автомобиля — я уже почти профессионал в этом деле. Если не заладится с музыкой — буду водить такси для инвалидом… А что, тоже работа.
Надеюсь, ты предупредила деда о нашем визите? — говорит мне Алекс, вопрос которого выдает его внешне скрытое волнение.
Я сказала, что приеду с другом.
И он, конечно же, подумал, что я твой парень. Вот ведь будет сюрприз!
Но сюрприз ждет нас еще прежде, чем мы добираемся до дедушкиной квартиры и заключается он в том, что в нашем подъезде — да, вот такая я непредусмотрительная! — отсутствует лифт. Сколько раз сама сетовала на то, что деду приходится подниматься на третий этаж и это с его-то больными ногами, а тут так опростоволосилась.
Стоим мы, значит, перед нужным нам подъездом и чешем, что говорится, в затылках — как мне поднять парня-инвалида на третий этаж? Чувствую, как от разочарования и обиды на весь мир на глазах вскипают жгучие слезы…
Эй, парни! — выводит меня из ступора голос Алекса. — Не подсобите с подъемом — я заплачу.
Это он обращается к трем парням на балконе соседнего дома — те курят и кажется смотрят что-то на своих телефонах. Я знаю их: это Оле Штойдле и его друзья по училищу.
Сколько заплатишь? — заинтересованно спрашивают они.
Двадцатку, — отзывается Алекс с озорной улыбкой, — десять сейчас и десять после того, как спустите меня вниз.
Те переглядываются между собой, и Оле наконец отвечает за них всех:
Идет, парень. — И вот один из них уже тащит Алекса наверх, а другие несут следом его коляску. То, с какой легкостью Алекс находит решение проблемы, до сих пор не укладывается у меня в голове… Надо, наверное, тоже такому научиться. Только получится ли, вот в чем вопрос…
Вот, герр Шуманн, принимайте, что говорится, с рук на руки, — гогочут парни, вваливаясь в маленькую дедушкину прихожую. — Вы когда назад собираетесь? — спрашивает меня Оле.
Вечером, — я неопределенно пожимаю плечами.
Давай телефон, — велит он мне и вбивает в мой сотовый свой номер. — Позвонишь, когда понадобимся. — Потом подмигивает мне и выходит из квартиры.
Здравствуй, дедушка, — говорю я все еще немного обалдевшим голосом. — Вот мы и приехали.
Да уж я заметил, милая, — отвечает мне тот, и морщинки у его рта так и разбегаются во все стороны от вспугнувшей их улыбки.
Моему деду шестьдесят пять и выглядит он еще довольно крепким для своих лет, хотя и жалуется подчас на свои непослушные ноги. Но и это бывает крайне редко — дед не любит говорить о своих болячках (в душе ему все еще тринадцать и он гоняет мяч с соседскими мальчишками, так что матери приходится палкой загонять его домой!).
— Это Алекс, мой друг, о котором я тебе и говорила, — представляю я своего гостя. — А это мой дедушка, Йоханн Шуманн, будьте знакомы! — обращаюсь я уже к Алексу. — Рада, что смогла сегодня к тебе выбраться. Как ты тут? Не скучал, я надеюсь?
Дедушка с Алексом пожимают друг другу руки, а потом дед прижимает меня к себе:
Скучал-не скучал, это дело одно, — говорит он своим слегка хрипловатым голосом, — а рад ли видеть тебя дома — другое, внуча моя ненаглядная. Лучше чай поставь, потом и поговорим.
Я иду на кухню и включаю чайник. Дед напек к нашему приезду блинов, и я мысленно облизываюсь — с малиновым вареньем они просто сказочно вкусные.
Потом мы пьем чай и я рассказываю деду про увлечение Алекса бабочками и о том, как это необычайно волнительно находиться среди них в Алексовой «берлоге», когда они пархают над твоей головой. Тот только головой качает и подкладывает нам с парнем блинчики, подливая в блюдце малиновое варенье. Дед его сам варит по рецепту своей покойной матушки… Поверьте, ничего вкуснее я в жизни не ела.
А в шахматы ты играешь? — любопытствует дед у Алекса.
А то, — отзывается тот с энтузиазмом, — я чемпион мира по вертуальной игре в шахматы.
Таки сразу и чемпион? — посмеивается мой дед. — А вот мы сейчас это и проверим, — он встает из-за стола. — Пошли, юнец, покажешь мне, какой ты у нас чемпион! — И дед, заядлый шахматист, увлекает Алекса к своему шахматному столику, за которым они и проводят ближайшие часы… Я тем временем занимаюсь привычными домашними делами: вытираю пыль, мою полы и несу развешивать постиранное белье на дедушкин чердак — все то, в чем я поднаторела со своих двенадцати лет, когда погибли мои родители.
Этот малец действительно умеет играть! — торжественно сообщает мне дед, когда я возвращаюсь в квартиру. — Он трижды обыграл меня, Лотти, можешь ты себе такое представить?
Нет, не могу, дедушка.
Алекс немного смущенный, но и довольный одновременно пожимает своими плечами.
Признайтесь, вы мне поддавались, — поддевает он своего соперника, незаметно мне подмигивая.
Никогда! — возражает тот с горячностью. — Йоханн Шуманн никогда не поддается, заруби это на своем длинном носу, молодой человек.
Значит, повезло, — разводит Алекс руками.
Мне бы такое везение, — ворчит дед себе под нос, а потом обращается ко мне: — Ты просто обязана привезти его к нам хотя бы еще раз, Шарлотта, — я намерен отыграться.
Я обещаю непременно именно так и сделать, а после мы ужинаем, и я звоню Оле, который уже через пять минут стоит на нашем пороге вместе со своими друзьями. Алекс незаметно сует ему в руку десятку — деду не понравилось бы, узнай он, что его гостю пришлось заплатить, чтобы попасть в его жилище — и мы наконец прощаемся с дедушкой, который машет нам в окно до тех самых пор, пока мы не исчезаем за поворотом.
Классный у тебя дед, — говорит мне Алекс на обратной дороге. — Жаль, у меня нет такого.
А что случилось с твоими дедами?
Маминого я и не знал никогда, а отцов умер примерно лет пять назад… от инсульта. У меня теперь только бабушка, — с грустью добавляет он. — Она, правда, живет под Мюнхеном и редко к нам выбирается — растит огород.
Печально…
Ага.
Но надо уметь быть довольными тем, что есть, — пытаюсь скрасить я наше неожиданное уныние, вызванное разговорами об умерших родственниках. — У тебя есть бабушка, у меня — дед. Аллилуйя!
Припарковавшись в гараже, я говорю Алексу, что в дом не пойду — предпочитаю избежать ненужных встреч. Он понятливо машет головой.
Может плюнешь уже на моего негодяя-братца и закрутишь с тем парнем из Ансбаха, — поддевает он меня, имея в виду Оле с его номером телефона в моей «адресной книге». — Он показался мне неплохим парнем.
Кто показался тебе неплохим парнем? — вклинивается в наш разговор посторонний голос. Юлиан. Он стоит у гаражной двери, небрежно прислонившись к ней плечом… Вот тебе и избежала ненужных встреч!
Привет, брат! — расплывается Алекс в наигранно восторженной улыбке. — А мы думали, ты все «музыкой» занимаешься…
Юлиан смеривает его презрительым взглядом — соль шутки остается неясной для него.
А ты все не оставляешь надежду увести мою девушку? — саркастически отзывается он в ответ.
Алекс продолжает невозмутимо улыбаться, когда прозносит свое:
Это было бы несложно сделать, желай я этого на самом деле — ты не самый лучший парень на свете. — Потом он машет мне рукой: — Ладно, Шарлотта, я пошел… Увидимся еще.
Увидимся, — тоже машу я ему рукой и остаюсь с Юлианом наедине.
Не скажу, что сердце мое облачено в броню, увы, нет: оно колотится, оно трепещет, оно заставляет меня переминаться с ноги на ногу… Сплошная катастрофа, одним словом.
Ты весь день прячешься от меня, — первым произносит он, и голос у парня такой нежный, обволакивающий, словно растопленный шоколад, в который я, глупая клубничина, готова погрузиться, не задумываясь. Но так не пойдет! Никакая я ему не клубничина. И точка.
И не думала даже, — парирую я спокойным голосом, — просто ездила навестить дедушку. Ты бы знал об этом, если бы, действительно, искал меня. Мой телефон был включен весь день…
Парень одаривает меня улыбчивым взглядом:
Ну не сердись, моя маленькая злючка, — приговаривает он при этом все тем же шоколадным голосом, — я этого вовсе не заслужил. — И берет меня за руку…
Ты дома этой ночью не ночевал, — выдаю я тутже, пытаясь, должно быть, этой истиной ослабить реакцию своего организма на его горячую руку.
Пфф, — вскидывается он, закатывая глаза, — подумаешь, беда… Тебе об этом мой братец успел донести?
Какое это имеет значение, Юлиан? Факт остается фактом…
И ты сразу же предположила худшее, не так ли? — заглядывает он мне прямо в глаза. — Сама-то ты тоже не была пай-девочкой: окатила меня ни за что ни про что пуншем и сбежала, бросив совсем одного…
Мне так и хочется напомнить ему, что один он там точно не оставался, но вместо этого я говорю следующее:
Да ты и сам не пай-мальчик тоже: мог бы и не приставать ко мне с этим своим растреклятым стаканчиком — я ведь понятным языком сказала: алкоголь мне противопоказан.
На несколько секунд наши взгляды скрещиваются, и парень вдруг вывешивает «белый флаг»:
О'кей, — поднимает он вверх обе руки, капитулируя перед моими доводами, — давай сойдемся на том, что мы оба были теми еще засранцами и… поцелуемся. — Он притискивает меня к себе, и мне с трудом удается оттолкнуть его, уперевшись обеими руками в его грудь.
Перестань, — неожиданно раздрожаюсь я, — хватит продолжать этот бессмысленный балаган с нашей, якобы, любовью, — изображаю в воздухе ковычки. — И ежу ясно, что я тебе безразлична… Поэтому…
Поэтому я докажу тебе обратное, — шепчет он мне в ответ. — Докажу, что на самом деле люблю тебя, Лотти, милая моя.
Перестань! — снова повторяю я, потому что его слова слишком большое искушение для моих девичьих ушей, и он это знает.
А вот не перестану, — и Юлиан снова стискивает меня в своих объятиях, впиваясь в мои губы голодным поцелуем. Сердце невольно замирает, и я расслабляюсь в его руках…
Сладкая моя девочка, — продолжает он нашептывать мне на ухо, понимая, что мое сопротивление сломлено, — сладкая и вкусная… Давай уедем на рождественские каникулы в горы: арендуем маленькое шале, станем кататься на лыжах и играть в снежки, а вечерами…
Нет, — слабым голосом произношу я, — Рождество я провожу с дедушкой. Если хочешь, можешь отпраздновать его с нами… — Знаю я, что он и парни вроде него мечтает делать с глупыми, доверчивыми девушками, вроде меня, длинными, зимними вечерами и готова избежать этого любой ценой.
Юлиан выпускает меня из рук и смущенно потирает переносицу.
А как же традиционные вечеринки в кругу друзей? — интересуется он. — Как же… я не знаю…
У нас с дедушкой свои традиции, — вставляю я уже более уверенным голосом, — мы печем с ним печенье и играем в шахматы.
Да ты разыгрываешь меня!
Ничуть. Хочешь присоединиться? — предлагаю я Юлиану, а сама даже не уверена, хочу ли этого на самом деле. Целоваться с ним приятно, слов нет, но привезти его в Ансбах и познакомить со своим дедушкой… тут я не совсем уверена. Просто я не совсем уверена в самой его искренности, а если уж быть совсем честной — не уверена вовсе.
Дашь мне время подумать?
Конечно, — хмыкаю я, поскольку сама просьба Юлиана об отсрочке решения кажется мне смехотворной — не так ведут себя влюбленные парни. Точно не так!
И с каких это вообще пор я стала так четко различать эту разницу, размышляю я мысленно? Никак ромовые торты и сломанные каблуки на модельных туфлях имеют к этому самое непосредственное отношение.
Последующие пару недель проходят необычайно спокойно: я посещаю занятия и изредка вижусь с Юлианом, который упорно именует меня своей девушкой, хотя особого энтузиазма в наши краткие встречи не проявляет. Я вообще не понимаю, зачем я ему нужна… Но мы продолжаем делать вид, что мы самая обычная пара, и я даже по-своему счастлива: пусть и наминально, но я заполучила своего Юлиана Рупперта и плевать, какие у него на то были причины.
В одну из наших встреч Юлиан говорит мне:
Сегодня я купил тебе подарок, Шарлотта, — и многозначительно приподнимает брови. — И очень надеюсь, что он тебе понравится. Думаю даже, ты будешь в восторге…
По его хитрой моське я догадываюсь, что меня ждет нечто не совсем пристойное и слегка так краснею…
А я тебе еще ничего не купила, — запинаясь выдаю я. — Даже не знаю, чего бы ты хотел…
Он прикусывает мою губу и сексуальнейшим образом проводит руками по моим бедрам, втиснутым в узкие джинсы.
Я бы хотел тебя, Лотти, — выдыхает он мне в самые губы, и я в ответ пищу нечто нечленораздельное. — Обвяжи себя красной ленточкой и приподнеси мне как дар — о большем и не мечтаю.
… В животе сладко замирает, словно я лечу вниз с американских горок, а сердце так и стучит, так и стучит… Мамочки, думаю я отстраненно, у меня нет ни как самой красной ленты, так ни самого желания вязать из нее пышные, рождественские банты… тем более на себе!