13 глава

В то утро мне так и не удается посмотреть бабочек Алекса, как и во все последующие дни тоже… Я только и могу, что слать ему извиняющиеся сообщения, на которые тот отзывается легкомысленно-беззлобным тоном, за который я ему только благодарна. Все-таки некрасивая вышла сцена с Юлиановым запретом и моим безропотным подчинением — я должна была возразить ему, сказать, что мне, в отличии от него, бабочки очень даже нравятся и потому я хочу и буду смотреть на них столько, сколько моей душе угодно. Но я промолчала и теперь не могу простить себя за это!

А тут еще Юлиан зовет меня на вечеринку в дом своего давнего друга, Тимо Хертеля, и в итоге ко всем своим треволнениям я должна прибавить еще и переживание, связанное с посещением данного мероприятия. Я вся извожусь, решая что и как мне надеть… Статус девушки самого Юлиана Рупперта обязывает меня быть безупречной во всем, по крайней мере я сама себе именно так и говорю, а быть безупречной у меня никогда не получалось… Я просто не таковая и все, и пытаться пределать себя равносильно желанию леопарда сбросить свою пятнистую шкуру. Мне же моя «пятнистость» даже нравится…

Вот, надень-ка это платьице, — Изабель старательно роется в своем гардероба, чтобы отыскать лучший наряд для моего первого официального выхода в свет вместе с Юлианом. Складывается впечатление, что это она идет с ним на данную вечеринку, с таким рвением вызывается она помогать мне в моей подготовке… Я не против — хорошо переложить на кого-то груз ответственности и отдаться посторонним мыслям, никак не связанным с уже опостылевшей мне вечеринкой. Я-то и идти туда не хочу… Все только ради Юлиана. А думаю я почему-то о его отчиме: о том, как мы столкнулись с ним в коридоре и как он смотрел на меня разочарованными глазами. Не думает же он в самом деле, что я переспала с его сыном в первый же вечер наших отношений, словно какая-нибудь жалкая потаскушка… Или думает? Да и что еще он мог подумать, когда я провела ночь в комнате Юлиана, выскочив оттуда с копной кое-как причесанных волос! Меня болезненно ранит мысль о его разочаровании во мне.

Что с тобой? — отвлекает меня от собственных мыслей вопрос Изабель.

А что? — недоумеваю я.

Ты стонешь… Я тебя иголкой уколола?

Нет. — Она как раз подбирает иголками подол моего… то есть своего черного платьица, в котором я стою, подобно манекену.

Еще чуть-чуть и будет почти готово…

Не слишком ли коротко? — неуверенно кошусь я на свое отражение в зеркале. — На дворе все-таки минус десять…

Ты меня прямо удивляешь, — всплескивает она своими руками, — тебя ведь на машине повезут, а не заставят полуголой бегать по улицам.

Она права — переживу как-нибудь, лишь бы Юлиан был доволен. Что уж тут хитрить и увиливать: мне хочется услужить ему… купить его внимание? Возможно. Ведь в его истинную привязанность ко мне я так по-прежнему и не верю, но все равно позволяю себе надеяться на чудо.

В условленный час Юлиан звонит в двери нашей квартиры и целует меня прямо на глазах у восхищенной Изабель, которая — я замечаю это боковым зрением — почти в полуобмороке от восторга. Интересно, что было бы, поцелуй ее мой Юлиан на самом деле? Умерла бы от счастья… в буквальном смысле?

Прекрасно выглядишь.

Спасибо. В основном благодаря Изабель…

Юлиан одаривает мою подругу своим профессиональным подмигиванием, и та отвечает ему тихим вздохом. Со стороны это выглядит почти комично! Неужели и я рядом с Юлианом выгляжу такой же дурочкой, задаюсь я пугающим вопросом? Надеюсь, что нет.

Дом Тимо Хертеля оказывается большим, расцвеченным фонариками бунгало, которое еще издалека вибрирует громоподобной музыкой, в разы усиленной мощными музыкальными колонками… Мой воспитанный на классической музыке мозг мгновенно испытывает приступ надвигающейся мигрени, которой мне после сегодняшнего вечера точно не избежать, и я крепче стискиваю ручку своего маханького клатча, опять же одолженного мне Изабель, чтобы взять себя в руки и не сбежать, так и не переступив порога этого дома.

Ну, ты как, готова? — спрашивает меня Юлиан, заглушая мотор своего автомобиля. — Думаю, все уже собрались — мы последние.

Мы опаздали? — пищу я полным паники голоском. И Юлиан высокомерно мне улыбается:

Герои не опаздывают, — менторским тоном провозглашает он, — они задерживаются… намеренно. — Потом берет меня за руку и тащит в сторону дома. Праведные небеса, я абсолютно не ощущаю в себе мужества для геройства! Я, в отличии от Юлиана, никакая не героиня.

После пары-тройки моих почти полузадушенных попискиваний, мы наконец-то оказываемся в доме, который взрывается именем Юлиана, как фейерверком — худосочная девица, в которой я сразу же узнаю виоланчелистку с третьего курса, про которую Изабель как-то сказала, что она хорошо управляется не только со своей виоланчелью, но и с другими — называть вслух которые я здесь не стану — «инструментами», устремляется к моему парню и повисает на его шее, словно мартышка.

Привет, дорогой, мы тебя тут все заждались, — перекрикивает она музыку своим высоким контральто. И только тут замечает меня… — О, Шарлотта, — округляет она свой розовый ротик, — рада тебя видеть.

Весь ее вид демонстрирует абсолютно противоположную эмоцию, но я делаю вид, что не замечаю этого.

Миленькое платьице, — окидывает она меня быстрым взглядом. — Здорово выглядишь!

Я выгляжу точной ее копией, понимаю я в тот же момент, можно даже подумать, что я намеренно добивалась подобного сходства, и эта мысль мне неприятна. — Пойдемте на кухню, — подхватывает она Юлиана под руку, и тянет нас в недра этого бушующего дикой музыкой ада, который зовется чьим-то домом. — Там Миха приготовил огромную кастрюлю пунша с ромом — будет весело.

Да вы, я смотрю, разошлись по полной, ребята! — радостно посмеивается мой спутник, больно стиснув в руке мои пальцы. Это его компания — не моя, а от одной мысли о ромовом пунше у меня уже перехватывает горло. Ну, Шарлотта, держись!

Правда, здесь весело? — кричит мне Юлиан, принимая со всех сторон приветственные поцелуи от девушек и похлопывания по спине — от парней, словно полновластный господин всей этой вечеринки. А я — сбоку припека…

Держи! — я не успеваю даже оглянуться, а мне уже суют в руку стаканчик с горячим пуншем, одуряюще пахнущим корицей и еще какими-то незнакомыми мне специями. — Пей до дна.

Юлиан осушает содержимое своего стаканчика практически залпом и утирает губы рукой, не переставая улыбаться. Я же продолжаю опасливо коситься на свою руку со стаканчиком — как бы незаметно от него избавиться… И тут Юлиан произносит:

Пей до дна, Лотта, тебе понравится.

Я мысленно стону, понимая, что мои отнекивания только привлекут к нам излишнее внимание, которое мне сейчас абсолютно ни к чему, но и пить мне тоже нельзя. Хватит, наэкспериментировалась!

Я не могу, — только и произношу я.

Что значит не можешь? — удивляется Юлиан.

Мне нельзя пить алкоголь… совсем. Прости!

Что значит нельзя… совсем? — парень сводит брови на переносице. — От одного стаканчика еще никто не умирал. Пей, Лотта, тебе понравится, вот увидишь!

Я не хочу, — произношу я как можно тверже, но на самом деле мой голос больше похож на писк полузадушенной мыши.

Пей! — Юлиан смотрит на меня таким строгим взглядом, что я даже поначалу опешиваю.

Я не могу, — повторяю я еще чуточку тверже и ставлю стаканчик на стол.

Ему стоило бы просто улыбнуться и вся эта ситуация рассосалась бы сама собой, но вместо этого Юлиан хватает отставленный мною стакан и снова впихивает его мне в руку.

Не строй из себя святошу, — бросает он мне с ожесточением. — Выпей уже этот чертов пунш и дело с концом!

Его слова задевают меня, и я ощущаю, как горячая волна негодования поднимается из неведомых мне доныне глубин — должно быть, это та самая пресловутая пелена, застилающая некоторым несчастным глаза…

Я вовсе не святоша, — отчеканиваю я по слогам, — но пить все равно не буду, — и вдруг отталкиваю наседающую на меня руку. Слышу, как кто-то ошарашенно ахает, когда содержимое злосчастного стаканчика проливается прямо на Юлиановы джинсы. Тот пару секунд смотрит на расплывающееся по своему паху внушительное пятно, а потом переводит взбешенный взгляд на меня — я почти готова превратиться в ту самую серую мышь, писку которой я сегодня так удачно подражаю, и юркнуть в ближайшую же нору, но стараюсь не показать вида, насколько перепугана собственным поступком.

Позволь мне помочь тебе, милый! — вклинивается в нашу молчаливую дуэль все та же виоланчелистка с охапкой бумажных полотенец и начинает активно промокать/протирать/про… поглаживать моего злого парня в той самой интимной области, о наличии которой я пока что предпочитаю особо не задумываться, и делать это так… многозначительно, что ли, что мне даже становится неловко. Стыдно мне становится вообщем… за нее и за себя, наверное, тоже, хотя пролитый напиток и не имеет к этому стыду никакого отношения. И тогда я срываюсь с места и бегу через дом, на бегу же выхватывая из вороха одежды свое куцее пальтишко и натягивая его на себя, потом выскакиваю на улицу и оглушительно хлопаю дверью — к счастью, из-за громыхания музыки никто этого не слышит.

Боже ж ты мой, я полная и бесповоротная дура…

Идиотка.

На улице жуткая холодрыга, и мороз мгновенно забирается мне под юбку, покусывая мои практически оголенные ноги в тонких колготках и туфлях на высоком каблуке. Как же холодно! Ккак жже ххолоодноо… Я начинаю стучать зубами, после десяти же минут ожидания осознавая, что Юлиан не последовал за мной следом, а значит… Мне надо либо вернуться в дом и переступить через свою гордость, либо искать иные пути выбраться отсюда. Первый вариант отпадает сразу: не могу и не хочу знать и видеть, что там сейчас происходит — возможно, виаланчелистка играет на том самом мужском «инструменте», название которого я пока что и вслух еще не научилась произносить — уж больно рьяно она бросилась помогать моему парню. Моему ли?

Тренькает телефон, и я вижу сообщение от Алекса: «Надеюсь, эпохальная вечеринка удовлетворила все твои самые смелые ожидания?!» — и смайлик с высунутым языком.

Ну да, я сообщила ему о данном событии… так бы и надавала самой себе оплеух за глупость!

Почти негнущимися пальцами печатаю быстрый ответ: «Поставь «хуже некуда» в десятую степень!» — и смайлик с перекошенным в страдании гримасой. Не проходит и секунды, а мой телефон уже отзывается мелодией Вивальди, стоящей у меня вместо позывного.

Дда? — отзываюсь я посиневшими губами.

Ты чего зубами стучишь? — тут же любопытствует Алекс заботливым голосом. — Курить что ли вышла? Простудишься.

Я нне ккуррю, — стучу я в ответ зубами-кастаньетами. — Я с Юллианном рразрругалась…

И что? — недоумевает тот.

И сттою на улице в оддиночестве — он мменя ббросил.

Бросил одну на улице? — уточняет Алекс на всякий случай.

Дда, я его ппуншем облила.

Против всякого обыкновения Алекс не начинает сразу же подшучивать надо мной, выведывая подробности данного события, только секунду молчит, словно обдумывая что-то, а потом интересуется:

Ты такси вызвала?

Нне успела.

Так, подожди, кто-то звонит по другой линии, — кидает он мне отрывисто и отключается. — Проходит несколько томительных минут, прежде чем я снова слышу его голос: — Я вызвал тебе такси. Жди. И обещай не замерзнуть насмерть, хорошо?

Оббещаю, — отбиваю я зубами, словно азбукой Морзе, и убираю телефон в карман пальто.

Мне кажется или с каждой минутой ожидания мороз только усиливается… Мне так холодно, что ни заботливые виоланчелистки с бумажными салфетками, ни сердитые парни с голубыми глазами — ничто, даже окружающий меня холод, престают для меня существовать. Мне вдруг делается так хорошо и спокойно… Благодать.

Шарлотта, — окликает меня голос от дороги, и я распахиваю глаза. Уснула я что ли?

Я зддесь, — пытаюсь встать на свои неожиданно одеревеневшие ноги, но те не слушаются и заплетаются, словно ноги новорожденного жеребенка, я взмахиваю руками, понимая, что заваливаюсь куда-то в бок… Лечу, почти готовая вот-вот встретить с матушкой-землей, но мой полет прерывают две крепкие руки. И я точно знаю, кому они принадлежат!

Сппасибо, — вцепляюсь я скрюченными пальцами в пальто своего спасителя. — Кажется, я туфлю потеряла…

Она здесь, — отзывается тот, поднимая с земли мой несостоявшийся атрибут для сказки про Золушку. — Пойдем уже. — И он волочет меня к своему серому «лексусу».

А ггде ттакси? — спрашиваю я на ходу. — Алекс, оббещал мне ттакси.

Я твое такси, Шарлотта, — отвечает мне Адриан Зельцер, буквально запихивая меня в салон своего автомобиля. — Я был здесь неподалеку, и Алекс попросил меня забрать тебя…

Ясно. — Салон автомобиля встречает меня благодатным, прогретым печкой теплом, от которого я впадаю практически в ступор и потому не противлюсь, когда Адриан укутывает мне ноги своим сброшенным с плеч пальто, еще хранящим его обжигающее тепло.

Ты совсем оледенела, — пеняет он мне в сердцах. — У тебя даже губы посинели, глупая ты девчонка. — Потом вдруг тянется и ложит обе мои ноги себе на колени.

Что вы делаете? — лепечу я испуганным голосом. И слышу жесткий ответ:

Ничего непристойного, если ты об этом! Не волнуйся. — И начинает растирать мои почти омертвевшие от холода стопы, прилив крови к которым вызывает такую дикую боль, что я едва ли не ору в голос.

Да вы просто изверг какой-то! — в сердцах восклицаю я, когда болезненное покалывание в обеих ногах почти нисходит на нет. — Признайтесь, вы испытали удовольствие, мучая меня.

Он молчит и просто смотрит на меня, еще несколько раз проведя своими горячими ладонями по моим отогревающимся щиколоткам — я едва сдерживаюсь, чтобы не заурчать от удовольствия. А потом вдруг спрашиваю:

Так значит вы больше не сердитесь на меня?

А почему я должен был это делать? — интересуется он просто.

Я пожимаю плечами:

Ну, вы ведь не хотели больше меня видеть, говорили, что вашему дому будет лучше без меня… и в тот день, когда мы столкнулись утром в коридоре… вы так на меня смотрели, — сама не знаю почему, но я чувствую, что должна непременно ему это сказать: — Между нами с Юлианом ничего не было…

Меня это абсолютно не касается! — одергивает меня мужчина, убирая мои ноги со своих колен. — Думаю, ты достаточно отогрелась, чтобы отправиться домой, — кидает он следом, выводя автомобиль на дорогу.

Какое-то время мы едем в полной тишине, а потом я прерываю ее вопросом:

А почему вы не спрашиваете, что со мной приключилось?

Ничего хорошего, насколько я понимаю, — быстро отзывается он.

Я смотрю на него, не отрываясь и мне все равно, замечает он это или нет… Просто так приятно сидеть рядом и наблюдать за движением его рестниц.

Меня пытались заставить выпить пунш, — решаюсь объяснить я, хотя сам он ни о чем и не спрашивает. — А вы сами знаете, что со мной происходит от глотка алкоголя…

Его лицо освещается мягкой улыбкой, когда он произносит свое:

Испытал, что говорится, на собственном горьком опыте!

Я так радуюсь его веселости, что тут же выпуливаю:

А мне понравилось с вами танцевать. Может быть, повторим еще раз при случае?

Он несколько секунд задумчиво молчит, а потом отвечает:

Возможно, на твоей собственной свадьбе, Шарлотта… если ты, конечно, пригласишь нас на нее.

Но я пока не собираюсь замуж, — произношу я невесело, и эта невеселость вовсе не связана с отсутствием достойного кандидата на мои руку и сердце, нет, просто грустно от самой мысли, что… Адриан так об этом сказал.

В таком случае придется подождать с танцами.

Вот ведь странный я человек: совсем недавно радовалась, что он больше на меня не сердится, а теперь сама дуюсь на него, непонятно за что.

Хочешь заехать выпить горячий кофе? — вдруг обращается он ко мне. — Не хочу отпускать тебя, не убедившись, что ты полностью отогрелась.

Я вскидываю на него такие удивленные глаза, что Адриан даже улыбается мне… снова. Если бы он только знал, насколько его улыбка согревает меня больше всякого там кофе…

Хочу, — отвечаю я без единой заминки. Ох, как я необычайно этого хочу… кофе то есть, я так хочу кофе! — Это было бы здорово.

Только у тебя каблук на туфле сломался, — информирует меня мой спутник, протягивая мне изувеченную туфлю.

Ох, надеюсь, Изабель не убъет меня за это, — вздыхаю я с чувством, и Адриан снова улыбается.

Похоже, для тебя это в порядке вещей — носить чужие вещи. Может быть, стоит уже обзавестись собственным гардеробом?

Как смешно! — отзываюсь я с кислой гримаской, хотя на самом деле нисколько не обижена его словами. — Просто обычно я такие вещи не ношу, — машу перед его носом испорченной туфлей, — поэтому предпочитаю и деньги на них не тратить.

Бережливая?

Практичная.

Мы паркуемся около небольшой кофейни, которую я прежде даже в глаза не видела, и мне приходится отдать Адриану его пальто, без которого мои голые ноги сразу же покрываются ледяными «мурашками».

И как это настолько практичная девушка позволила себе выйти из дома в таком неподходящем для зимы наряде? — поддевает меня мужчина, наблюдая, как я скачу в испорченной туфле по обледенелой дорожке.

Бес попутал, — бурчу я себе под нос, проклиная все короткие платья на свете вместе взятые. А вернее ваш сногсшбательный пасынок, так и хочется добавить мне, но я, конечно, молчу. Ради него, дуреха, старалась! Прав дед, выше головы не прыгнешь…

В кофейне тепло и уютно, звучит ненавязчивая тихая музыка и одуряюще пахнет свежезаваренным кофе.

Тебе какой заказать? — спрашивает меня Адриан, и я выбираю трехслойный латте — всегда любила этот напиток, сам он берет себе капучино.

Мы проходим за столик в конце заведения и принимаемся в уютном молчании прихлебывать наши напитки.

Расскажи мне о себе, Шарлотта, — вдруг просит меня Адриан, почти допивая первую чашку кофе. — Расскажи, чем забита твоя маленькая….

… Только не добавляйте «и рыжая», хорошо?

И в мыслях не было, — улыбается мне он, — маленькая и хорошенькая головка, вот все, что я хотел сказать.

Я наигранно выдыхаю и вдруг начинаю рассказывать ему про своего дедушку, который живет в Ансбахе и которого мне нечастно выпадает проведать, про свой любимый кларнет, с которым мы неразлучны вот уже почти шестнадцать лет и даже про Изабель, с которой мы неожиданно стали подругами… Правда, о том, кто стал своеобразным «цементом» в наших отношениях, я предусмотрительно молчу — не время говорить о Юлиане. Я это чувствую.

В целом мне тоже хочется задать ему множество разнообразных вопросов, но я не решаюсь этого сделать — все они слишком личные, а мы еще не настолько близки, чтобы обсуждать подобные темы… Впрочем, Адриан сам удивляет меня, когда вдруг произносит:

Вы ведь говорили с моей сестрой обо мне, не так ли? Она рассказала тебе про нас с Элеонорой…

Я смущенно поджимаю губы, мол, да, угадали.

Сами-то тоже хороши, — добавляю я с упреком, — даже не сказали мне, что мы идем в дом вашей сестры. Могли бы и предупредить…

Зачем?

Да просто так. Все нормальные люди так делают!

В таком случае выходит, что я не нормальный?

Я этого не говорила, — вспыхиваю я водночасье. — Не перевирайте мои слова.

А ты перестань уже мне выкать, в конце-то концов! — без всякой видимой связи одергивает меня он. — Разве мы не договорились об этом еще в тот день во время твоего запойного дебоша на мексиканской свадьбе?

Это так похоже на выговор, что я почти готова обидеться… снова, но не делаю этого только потому, что Адриан (поглядываю на него исподлобья), смотрит на меня с озорной улыбкой на своем привлекательном лице. Это так на него не похоже…

Я не помню такого разговора, — признаюсь я честно.

Пить надо меньше, — беззлобно подтрунивает он надо мной.

Уже… с того самого дня, — ворчу я в ответ. — А говорить вам «ты»… я даже не знаю… И вообще я ни с кем не стану этого обсуждать…

Это ты сейчас о чем?

О вашей первой жене.

А это-то тут причем, Шарлотта? — искренне недоумевает он.

Смотрю на него, как на помешанного:

Так вы же сами упомянули про наш с вашей сестрой разговор…

Забудь! — кидает он отрывисто, а потом тут же интересуется: — Хочешь еще кофе?

Отвечаю утвердительно — и пусть я потом всю ночь проведу без сна, зато в голове то и дело всплывает одна-единственная мысль: как все-таки хорошо, что я облила Юлиана Рупперта, своего неожиданного парня, пуншем из одноразового стаканчика…